Insomnia

Об обучении на третьем курсе лечебного факультета среди курсов помладше ходили ужасающие легенды, полные противоречий и сомнений. Как сказал один из преподавателей ещё в начале нашего обучения, на третьем курсе главное выжить. Я со страхом и замиранием сердца ждал его, именно потому, что на третьем курсе мы хоть кончиками пальцев, лишь слегка, но всё же касаемся настоящей, истинной медицины и нашей будущей профессии. Именно с этого момента начинается обратный отсчет. И именно отсюда начинается тот, кого в будущем называют врачом. С такими мыслями я сидел на полу нашей комнаты в общаге и рассматривал своё расписание на этот семестр: ну здравствуйте, патан¹, патфиз², общая хирургия, пропед³ и, конечно же, — фармакология, по которой на зимней сессии нас уже ждал экзамен. Мы с парнями обсуждали предстоящий год. Ну как обсуждали… настраивались на учебный лад, как говорил Шнайдер. В нашей комнате сегодня было немного чище, чем пару дней назад: мы помыли пол, многострадальное окно, залепленное скотчем, и даже разобрали хлам в шкафу, дожидавшийся своей участи целый месяц каникул. За окном довольно быстро начинало темнеть, но мы даже не думали расходиться по кроватям и отправлять Оливера в свою комнату. — Ну что, парни, за новый семестр! — Тилль поднял бутылку пива. — Всем допускаться к экзаменам вовремя и не иметь отработок… — Ты какие-то реальные желания загадывай, — подметил я, потянувшись за очередной банкой прекрасного холодного напитка. — …иметь минимум отработок! — Это надо мозги хорошие иметь, — серьезно произнес сидящий рядом Оливер с задумчивым видом. — Так это ты у нас эксперт по мозгам, ей-богу, — размеренно произнес Линдеманн эту фразу уже во второй раз за последние несколько дней, при этом ткнув меня локтем в бок. Приятный холодок снова пробежал по моей спине. — И только попробуй возразить! — возмутился Тилль, видимо, заметив явное замешательство с долей смущения на моём лице. — По башке своей белобрысой получишь. Я сразу понял, что именно Тилль имел в виду. Все на этаже — да и на потоке — прекрасно знали о том, какую специальность я хочу выбрать для себя в будущем. Пока все остальные метались от одного направления к другому, я уже четко решил, куда и как буду бить. — Да ладно, — засмущался я, слегка улыбнувшись. — Просто я чувствую, что это моё. — Ты хочешь выбрать для себя психиатрию? — спросил Оливер. Наверное, это был единственный человек в нашем окружении, который пока не знал о моих намерениях. Дело было в том, что Оливер учился на стоматологии, но по иронии судьбы из-за большого количества отчисленных студентов в прошлом году его поселили в комнату на нашем этаже, и с тех пор мы начали зависать все вместе. Я, конечно, мало понимал, почему он с нами общается, такой серьезный, спокойный, рассудительный. В нашу компанию с вечно возмущающимся Шнайдером и хмурым Тиллем он явно не вписывался. — Нет, — помотал головой я, стараясь скрыть нарастающую во мне эмоциональную бурю. — Я хочу быть нейрохирургом. Каждый раз, когда я произносил эту фразу, я ощущал, как сотни мурашек пробегали по моему телу: такой сильный трепет внутри я испытывал, когда хоть на секунду представлял, что я действительно буду этим заниматься. Я говорил эту фразу с девяти лет и всегда знал, чего я хочу. Сначала родственники умилялись и шутили. «А вот Пауль будет у нас нейрохирургом!» — говорили они за обеденным столом, когда вся родня собиралась на какой-либо праздник. Никто не воспринимал всерьез эту информацию ровно до того момента, пока я не поступил в химико-биологический лицей и не закончил его с золотой медалью. Я никогда не гнался за оценками, нет, просто любил учиться, и мне хотелось отдаться своему делу полностью, а если надо будет, то навсегда поставить крест на какой-либо жизни, кроме неё. Я горел этим, я желал этого так, как мне казалось, никто и никогда ничего не желал. — Ого, — лицо Оливера вытянулось в удивлении. — Нет, ну это очень круто. Ну, как говорится, если ты уже перешел на второй курс, но все еще хочешь стать хирургом, значит, это серьезно. — Не знаю, — вмешался Тилль. — Я точно пойду в гинекологию. — Ближе к прекрасному? — спросил его Шнайдер. Мы все засмеялись. — Нет, просто… — Тилль замялся, глубоко задумавшись. Мой друг опустил бутылку на пол и как-то загадочно и мечтательно вздохнул, добавляя: — Это так удивительно — видеть рождение новой жизни и знать, что ты к этому причастен. — Шнайдер, а ты? — спросил я. В последний раз, когда я интересовался этим у него, тот сказал, что хочет быть патологоанатомом. — Я буду эндокринологом, — уверенно произнёс он. — Гормоны эти все… — Слышь ты, эндокринолог, кто вчера уже успел по гормональным парашу получить? — рассмеялся я, вспоминая события минувшего дня и «Ну-у-у, э-э-э, гормоны гипофиза образуются в гипофизе». — Мне вообще-то нужно настроиться на учебный лад! — заявил Шнайдер. — Сейчас буду учить… допью только и буду! — Ладно, парни, давайте закругляться, а то маэстро надо настроиться на продуктивный учебный день. *** Новый семестр начался, как всегда, резко и быстро, и с каждым днем в наши головы погружалось все больше и больше новой информации, которую необходимо было хотя бы проглотить, и я уже не говорю про понимание. Тем не менее я радовался, что наконец-то смогу устроиться на официальную работу в больницу через пару-тройку месяцев и смогу брать себе хотя бы по два дежурства в неделю. Все, казалось, постепенно начало входить в прежнее учебное русло. Мы с ребятами в очередной раз буквально мчались с лекции по общей хирургии на новую кафедру: за пятнадцать минут необходимо было преодолеть внушительное расстояние, а при всем этом еще успеть покурить, что-нибудь перекусить и желательно повторить учебный материал. Но вместо этого всего мы почти весь перерыв провели в курилке. «Пауль, это же первокурсницы. Ну постой с нами, не будь эгоистом», — вспомнил я слова Шнайдера, проклиная его в который раз за этот день, ведь именно из-за него мы могли опоздать. Я, стиснув зубы, стоял в курилке и издалека наблюдал за тем, как мои товарищи вовсю очаровывали наивных и невинных первокурсниц. Пока невинных. Тилль что-то бурно объяснял, жестикулируя и сотрясая руками воздух, а девушки только хихикали и смущались. Обожаю начало года. Я просто как дебил стоял с учебником в руках — среди таких же дебилов с учебниками руках, в белых халатах и с сигаретами, — изредка пиная многочисленные окурки под ногами. Как бы я ни старался сосредоточиться на теме сегодняшнего занятия, заливистый смех моих товарищей поблизости постоянно выдергивал меня из мыслей. Я взглянул на наручные часы — до начала пары оставалось каких-то жалких десять минут, и, уже собираясь закрыть учебник и направиться к ребятам, неожиданно сам для себя я остановился. Мой взгляд зацепился за одинокого парнишку в черной кожаной куртке, внезапно появившегося рядом со мной, тоже курящего. Он переминался с ноги на ногу, озираясь по сторонам, возможно, в поисках своих друзей, но, когда его попытки не увенчались успехом, он просто прижался спиной к серой бетонной стене здания позади себя и спешно затянулся. Не знаю почему, но я никак не мог расфокусировать свой взгляд и перестать пялиться на него: он был слишком чем-то встревожен. Видимо, заметив мое замешательство и желание начать разговор, он сделал это первым. — Он меня выгнал, просто потому что я был без халата, — отстраненно произнес парень. — Анатомия? — поинтересовался я, стараясь скрыть насмешку в своем голосе. Я понимаю, что если он первокурсник — а это, судя по его виду, точно было так, — то для него это сейчас сродни катастрофе. Но парень, стоящий рядом со мной, ничего не ответил, а я в свою очередь продолжал сверлить его взглядом и уже мысленно проклинал себя за издевательский тон собственного голоса. Тот выглядел подавленно: изгрызенные пальцы дрожали, сжимая сигарету — он нервно курил, периодически закидывая голову назад в попытках отбросить с лица непослушные пряди высветленных волос. Теперь испуганный взгляд ореховых глаз наконец переключился с изучения ног на мое ни хуя не понимающее лицо. — Это медицинский университет, парень, расслабься. Здесь все немного с прибабахом, раз решили связать свою жизнь с этим дерьмом, — мягко успокоил его я, про себя восхищаясь своим умением привести человека в чувство. Парень снова лишь тихо кивнул, промямлив что-то. — Они иногда несправедливы, — продолжил я осторожно, стараясь не упустить ни одну из эмоций, промелькнувших на его лице. — Но представляешь, каково им видеть каждый год таких умников, как ты, без халатов? — Я просто из другого города, только пару дней назад заселился, не знаю никого… — бормотал он себе под нос, оправдываясь. — Просто не успел купить… до последнего был уверен, что не поступлю. — Но поступил же! — ободрил его я и похлопал по плечу. Тот сделал последнюю затяжку и кинул окурок на землю. — Я Пауль, кстати, — добавил я и протянул ему ладонь для рукопожатия, понимая, что неловкая пауза между нами затянулась. — Маркус, — тот незамедлительно пожал мою руку, его губы слегка изогнулись в улыбке. — Ты на каком курсе? — Третьем, — я старался говорить равнодушно, но нотки гордости, как бы я ни старался запихнуть их себе в задницу, все же проскользнули в этом слове. — Блять, дожить бы и мне до такого. — А за халатом можешь к нам зайти, у моего товарища как раз есть подходящий тебе по размеру, — внезапно даже для себя выпалил я, вспомнив, что в прошлом году Шнайдер почти сразу положил в шкаф только купленный халат и приобрел новый, потому что прежний стал резко мал ему в плечах. Маркус поблагодарил меня, улыбаясь. — Комната двести тридцать четыре, шестой блок, четвертый этаж, — уточнил я. — Удачи. С этими словами я всё-таки оставил ободренного парня позади себя и направился к Тиллю и Шнайдеру, которые после нашего воссоединения всю дорогу говорили о девчонках. Я молча шел рядом, изредка поддакивая. Маркус никак не мог выйти у меня из головы, и некоторое время спустя я осознал, в чем дело. Я чувствовал, как ему тяжело и как ему будет тяжело ближайший год. Наверное, я сразу увидел в нем себя пару лет назад. Ведь я тоже приехал из другого города, ничего здесь не знал и отчаянно пытался влиться в учебный режим с его правилами. И если бы не Тилль и Шнай, оказавшие мне поддержку в это непростое время, то я, наверное, не продержался бы здесь больше семестра. Каждому из нас на первом курсе нужны были поддержка и такие необходимые слова о том, что всё будет охуенно. И сейчас, будучи третьекурсником и переступая порог неизведанной кафедры, я ликовал и надеялся, что человек по имени Маркус ее получил. На кафедре патологической физиологии я оказался впервые, и, к моему великому удивлению, мне здесь нравилось гораздо больше, чем на других кафедрах. Я с каким-то нескрываемым интересом и восхищением заглядывал в каждую аудиторию на пути к нашему кабинету, пока мои товарищи плелись где-то сзади и обсуждали назревающий пиздец. Да что там говорить, я сам чувствовал его собственной кожей, и дело было вовсе не в пугающих рассказах Шнайдера. Природа моих сомнений была мне самому непонятна, но тем не менее я, подобно зеленому, не нюхавшему порох первокурснику, с воодушевлением мчался по коридорам только отстроенного корпуса, который кардинально отличался от посещаемых мною до этого трепетного момента. — Пауль, ты как ребенок, — кричал мне вслед Тилль, но я продолжал нестись вперед в твёрдом стремлении осмотреть всю кафедру за пять минут. Здесь, казалось, было всё: новейшее оборудование, собственный морг, которым до этого располагала только кафедра нормальной анатомии — да и то нас, студентов, туда пускали неохотно; симуляционный центр, где можно было попрактиковаться на новеньких, не истерзанных шаловливыми и вездесущими руками студентов манекенах, и — вишенка на торте — огромный анатомический театр, который эта кафедра делила с парочкой других — патологической анатомии и общей хирургии. Первого занятия по новой дисциплине я ждал с чувством подвоха и опасности. Знакомство с преподавателями по другим предметам прошло довольно гладко, обыденно и ожидаемо. Мы столкнулись с теми самыми милыми и не очень дедулями, которые носили с собой повсюду старые, потрепанные жизнью кожаные портфели. Флешмоб у них, что ли, не знаю. Быть может, если я стану преподом, тоже буду так делать? Прыснув от своих же мыслей, я, снова чуть не наебнувшись о воздух под ногами, продолжил свой путь в кабинет, размышляя над исходами сегодняшнего дня. Я, конечно, законспектировал материал из учебника, выполнил задания в методичке и вообще неплохо разбирался в теме, но всё равно чувствовал приближение неизбежной, надвигающейся, словно апокалипсис, жопы. — Нет. Ну пятница же сегодня! Давайте в клуб, — не унимался Тилль.— В общаге не хочу сидеть. Выпьем, расслабимся… — мечтательно протянул он и затем серьезно добавил: — Пока можем себе это позволить. Мне эта идея очень нравилась, и я почти сразу ответил не раздумывая: — Я — за. Действительно, мы можем позволить себе это только сейчас: потом будет не до клубов, не до сна и вообще не до чего, кроме вереницы отработок, лабораторных и практических занятий. Несмотря на все тягости учебы, я уже предвкушал это сладкое время, когда ты спишь на ходу, а с учебником проводишь времени больше, чем с самим собой. За галдежом и смехом моих одногруппников мы не сразу поняли, что преподаватель уже вошёл в аудиторию. Мы с парнями нервно переглянулись и поднялись со своих мест для приветствия. Спустя пару секунд преподаватель жестом показал, что можно наконец опустить пятые точки на свои места. Мужчина сел за стол и начал перебирать какие-то бумаги в папке, принесенной с собой. «Такой симпатичный», — послышалось сзади. Девушки разговаривали и хихикали слишком громко. Ну или это я просто вечно невольно прислушиваюсь к чужим разговорам. Мой взгляд на долю секунды задержался на будущем, судя по всему, мучителе нашей группы: темные, аккуратно уложенные лаком волосы контрастировали с идеально выглаженным белым халатом, из-под которого еле заметно выглядывала ткань фланелевой черной рубашки, не застегнутой на две верхние пуговицы. Тонкие длинные пальцы неспешно перебирали все новые и новые бумаги на столе, а голубые глаза метались в поисках какого-то необходимого документа. На его спокойном, неестественно аккуратном, практически идеальном лице читались уверенность и твёрдость. Но здесь определенно было что-то еще. То, что я бы увидел даже не сидя на первом ряду, что можно увидеть издалека и отталкивает меня в людях больше всего — самолюбие. Спустя пару секунд герр Круспе откинулся на спинку своего кресла и закинул ногу на ногу. Блять, готов поспорить, что он себя просто обожает. Иначе как объяснить это тупое неловкое молчание, которым он явно наслаждался? Это он специально так в кресле расположился, чтобы мы получше смогли разглядеть, какой он охуительный? Препод так и продолжал что-то искать и, по всей видимости, не торопился начинать вести занятие. Периодически ехидный взгляд голубых глаз перемещался на аудиторию, мельком сканируя её, но через мгновение мужчина снова возвращался к своему прежнему занятию. — Меня уже тошнит от него, — тихо прошипел я Тиллю. — Долго он так ещё сидеть будет? — Посмотри, посмотри, кольцо на пальце есть или нет? — услышал я шепот позади себя. — Да не вижу я, Гретта, — раздраженно ответила девушка. — Блин, женат, наверное… — разочарованно прошептала одна из них. — Да нет, не женат, — не поднимая на нас взгляд проговорил Круспе, который все еще копался в своих бумагах. Только дебильная ухмылка слегка затронула уголки его тонких губ. — Ну что же, начнем экзекуцию, — произнес он, когда в его руках наконец оказался список нашей группы. — Кто отсутствует? — Есть опаздывающие, — как можно тише произнесла наша староста Мира. Да успокойся, мы тут все уже немного в штанишки наделали. — На моих занятиях нет опаздывающих, есть отсутствующие, — коротко отрезал Круспе и вскоре добавил: — Имена. И номер телефона вашего куратора. — Х-хорошо, — запинаясь и с нескрываемым страхом произнесла Мира. Ну да, именно этого он, судя по всему, и добивался. Дальнейшее развитие событий закрутилось стремительно быстро, и, если честно, мы все уже успели расслабиться, пока он копался в своих тупых бумагах. Именно поэтому никто ничего не повторял, да и не собирался, ожидая, что, вопреки всем страшилкам о нем, первое занятие пройдет налегке. «Это же первое занятие! Оно не может начаться с опроса», — думал я в тот момент, стараясь направить все свое недоумение и нервное перенапряжение на карандаш, который я уже несколько минут буквально душил в своей руке. — Начнём с опроса, — произнес Круспе, не отрываясь от бумажки, на которой корявым почерком в спешке и волнении были написаны имена прогульщиков. Как мои мысли, блять, прочитал. Мира сидела в метре от меня с виноватым лицом. Да не ссы, не твоя вина, и так вечно прикрываешь тех, кто отсутствует. — Линдеманн. Мой товарищ нервно дернулся с места, задевая своей жопой парту, за которой мы сидели, из-за чего та чуть пошатнулась и мне пришлось удерживать ее на месте, краснея от стыда за неуклюжесть своего друга. Тилль выглядел крайне взволнованным, то и дело одергивал свой халат, чтобы выглядеть более презентабельно. Я довольно хмыкнул, прикрывая рот рукой. Ну да, после наших вчерашних посиделок до ночи, это давалось нам всем довольно тяжело. Я бегло взглянул на Шнайдера — тот расселся на последнем ряду и прижимал ко лбу бутылку с водой. Мужчина подошел к одному из многочисленных плакатов, висящих на стене. — Это что за штука? — издевательским тоном поинтересовался он и затем спешно добавил: — Сразу на латыни, мы не в детском саду. Та самая ручка, которой были написаны имена прогульщиков и разгильдяев, теперь медленно обводила очертания одной из структур височной кости, изображенной на анатомическом плакате. Я напряг все свои извилины, чтобы вспомнить хоть что-то, но в голову, как назло, ничего не приходило, и я просто надеялся, что герр Круспе не переадресует свой вопрос аудитории. — Canaliculi caroticotympi… pici… — ответил Тилль неуверенно, как-то промямлив последние два слога. Я бы даже это не смог вспомнить. По аудитории прокатилась волна смешков. И тут меня осенило: точно, сонно-барабанные канальцы. — Какие еще писи, герр Линдеманн? — спросил преподаватель, глядя на него сверху вниз. — Держите свои фантазии при себе. — Итак, canaliculi caroticotympinici, хорошо, — протараторил он на одном выдохе. — Какие полости объединяет этот канал? Тот с немой мольбой в глазах на долю секунды повернулся ко мне. «Я не знаю», — одними губами прошептал я. — Ну, сонный там точно есть, — снова пробубнил Тилль, с недоверием смотря на него. — И тройка у вас тоже уже есть. — И барабанную полость! — воскликнул мой друг, снова задевая парту, за которой я сидел. — Блестяще. Вы — гений эрудиции. Может, именно поэтому сонно-барабанные канальцы так называются? Садитесь, неудовлетворительно. — Но вы же сказали… — А я передумал, — язвительным тоном ответил Круспе. — За ваши «писи» минус балл. Расстроенный, Тилль обессилено рухнул рядом со мной, обрушившись чуть ли не всем своим весом на нашу многострадальную парту. Во мне бушевала злость вперемешку с непониманием и обидой за своего лучшего друга, которого только что поимели на глазах у всей группы абсолютно ни за что. Он получил неудовлетворительную оценку даже не по теме занятия, а просто потому что нашему новому преподавателю так захотелось. По сути, он получил «неудовлетворительно» совсем по другому предмету — нормальной анатомии, экзамен по которой мы сдали несколько месяцев назад. Создавалось четкое ощущение того, что человек, сидящий за преподавательским столом, просто издевался над нами. Я прекрасно понимал, что не должен никак очевидно реагировать на эту ситуацию, но не мог молчать, когда так поступают с моими друзьями, и поэтому сегодня, вопреки своим внутренним страхам и противоречиям, я выбрал для себя роль адвоката Тилля. Острое чувство справедливости, которая обязательно должна была восторжествовать, не давало мне сидеть спокойно. — Герр Круспе, можно вопрос? — осторожно поинтересовался я, нарушая зловещую тишину в аудитории. Теперь я слышал стук собственного сердца, который становился все сильнее. Так и до аритмии недалеко. Мужчина повернулся, и теперь все его внимание было приковано к нам. Он смотрел на меня так же, сверху вниз, но продолжал молчать. Мне становилось не по себе. Даже больше потому, что я никак не мог заставить себя взглянуть на его лицо снова. Но мне не нужно было смотреть: я ощущал на себе внимательно изучающий, пытливый взор и совсем не хотел в этом убеждаться. — Тема сегодняшнего занятия не кости черепа, — наконец нерешительно заявил я. — И мы на занятии по патологии, а не… — …а не по нормальной анатомии? — закончил он мою фразу. После этого он медленно начал двигаться к нашему столу, и я понял, что мне нужно встать, чтобы хотя бы на немного сократить колючую дистанцию между нами. То, что он перебил меня, раздражало всё больше и больше. — Да… Мы сдали этот предмет полгода назад. Я не мог узнать свой собственный голос, который теперь звучал неуверенно и как-то отрывисто. И в этот момент наши взгляды встретились — его холодный и надменный и мой ни хуя не понимающий. Я сразу же уставился на карандаш в своей руке, который уже готов был сломаться. — То есть вот так: сдали и забыли? — Круспе, стоя прямо передо мной, скрестил руки на груди. — То, что вы сдали экзамен, не означает, что вам разрешается забыть. Сданный предмет является базой для всех последующих дисциплин. Как я могу говорить с вами о патологии, если вы не знаете норму? — Но это же… — снова начал я свои возражения, которые уже через секунду были вновь пресечены им. — Фамилия, — только и отрезал он бесстрастно. — Ландерс. — Хорошо. Он развернулся и быстрым нерезким шагом направился к своему столу. Красный то ли от волнения, то ли от смущения, я осторожно сел на свое место, наконец выпуская из рук многострадальный карандаш. Тилль сразу же начал что-то шептать мне о том, что, конечно, очень благодарен за такой акт благородства с долей самопожертвования, но эта игра совершенно не стоила свеч. Я только отчужденно кивал и почти не слышал его слов, так как наблюдал за тем, как Круспе ставит галочку напротив чьей-то фамилии в списке. Методом несложных вычислений можно было догадаться, чья это была фамилия. Конечно же, блять, моя.