Insomnia

Я покрепче ухватился за поручень: автобус ехал слишком быстро и резко, именно поэтому меня болтало в разные стороны и я все никак не мог найти хоть какую-то точку опоры. Люди в общественном транспорте снова шарахались от меня. О да, я воняю. После четырех часов, проведенных в анатомичке, а затем на общей хирургии, я отчетливо понимал, что от моего парфюма не осталось ровным счетом ничего: его выместил въевшийся в меня запах формалина. Теперь я точно благоухаю как Анна. Интересно, а что она делала в нашей комнате в ту ночь? Или ночи? Понятно, что не пиццу хавала, но меня просто одолевали чертово любопытство и желание засунуть свой нос в чужую личную жизнь. Странно, что я до сих пор не спросил об этом парней. Она с Тиллем или Шнайдером? В любом случае, когда у меня будет эта информация, я подарю им освежитель воздуха. С такими размышлениями я наконец покинул душный автобус в стремлении быстрее добраться до квартиры своей девушки. Благо, от остановки было совсем рукой подать, и я ускорил свой шаг, мысленно напоминая себе о том, что не задержусь там более часа. Ну или двух. Просто поем и пойду домой. Тем более завтра патфиз, а я ни разу за неделю не открыл учебник. Дело было не в том, что я не хочу ее видеть, нет. Я и сам ровным счетом не понимал, почему в последнее время стараюсь дистанцироваться от Лисы. С каждым днем внутри меня усиливалась странная борьба двух моих же мнений. С одной стороны, я был рад, что у меня есть постоянный секс и человек, который меня выслушает. Удивительно, что в первую очередь в мою голову пришел именно секс. Но, с другой стороны, я чувствовал себя чем-то ей обязанным, и это ужасно тяготило — а в последние пару месяцев начало разрывать мою голову на части. Каждый раз, когда я думал о ней, тупое чувство вины возвращалось в удвоенном размере, и с очередным таким новым воспоминанием мне было все тяжелее его приглушить. Мы встречались не так долго, но теперь я все больше жалел о том, что где-то полгода назад сам был инициатором наших отношений. Мы же все должны иметь девушку. Человеку, в конце концов, нужен человек. Только вот я сам до конца не мог понять: зачем? Зачем, если мне, по сути, никто не нужен. Сначала Лиса была приятным, легким, ни к чему не обязывающим увлечением, вносящим в мою повседневную рутину что-то неизведанное для меня до этого момента — любовь. Естественно, одностороннюю и поэтому такую глупую и неоправданно жертвенную. Казалось, чем больше я разочаровываю Лису, тем больше она меня любит. Я скривился. В своих собственных размышлениях я в очередной раз осёкся. Дубина. Любви же не существует. Но даже если называть этим выдуманным словом все биохимические процессы в организме, то либо эти самые процессы спят глубоко внутри меня, либо я просто не умею испытывать ничего, кроме голода и желания поспать. Поначалу все было просто прекрасно, но со временем Лиса излишне привязалась ко мне и начала строить планы на какое-то совместное будущее. Совместное. Когда она совсем недавно заикнулась о детях, я пропустил это мимо ушей, но внутри меня разразился настоящий эмоциональный ураган. Я же ей ничего не обещал. Глупо обещать что-то кому-то, когда тебе всего двадцать лет и твои цели и стремления не имеют ничего общего со словом «семья». Несмотря на все происходящее между нами, я не собирался расставаться с ней. Слишком удобно мне было, и, что таить, я привык к ее покорному послушанию и умению не задавать много лишних вопросов. Ведь даже если любовь есть, то… как там говорят? Один любит, а другой принимает. Я привык играть роль принимающей стороны и никогда не собирался вставать на другую сторону. Нет, я не буду расставаться с ней. Глупо отказываться от удобств, Пауль. Я в который раз настойчиво нажимал на кнопку звонка, параллельно поглядывая на часы. Живот предательски заурчал, видимо, почувствовав, что в моем желудке впервые за день наконец что-то окажется. — Да заткнись ты, не позорь нас, — сокрушался я, хлопая себя по животу. — Пауль? — отворившая дверь Лиса стояла прямо передо мной и с непониманием наблюдала за моими манипуляциями. — Мой руки — и за стол, — продолжила она, пропуская меня внутрь, когда заметила мое явное смущение. — А то мне страшно подумать, чем в общежитии питаются будущие врачи. Я с улыбкой переступил порог квартиры, и дверь со щелчком закрылась за мной. Она, облокотившись на дверной косяк, улыбалась мне, как и всегда. Впрочем, именно поэтому я никогда и не хотел порвать с ней. Её шелковый синий халат едва прикрывал ягодицы, открывая моему взору стройные немного загорелые ноги и совсем не оставляя места для фантазии, а длинные слегка завитые каштановые волосы, которые Лиса сегодня собрала в высокий пучок, в одно мгновение рассыпались по ее плечам, когда та сняла заколку, игриво качая головой. Я в который раз начинал чувствовать себя неудобно. Все в квартире Лисы просто кричало о том, что я явно ошибся адресом. У моей девушки были очень богатые и влиятельные родители, собственно, и купившие ей квартиру. И машину. А что к этому моменту имел я? Набор вещей в моем кармане оставался неизменным уже несколько лет: какая-то мелочь, студенческий и пачка сигарет. — Ну что смотришь, — зеленые глаза на секунду сверкнули в полумраке прихожей. — Бери. — А что у нас на ужин? — неожиданно даже для самого себя выпалил я. Извини, но сегодня я выбираю еду. — Паста карбонара и греческий салат, — Лиса тяжело вздохнула, снова собирая свои волосы. Как только она произнесла это, мой желудок в очередной раз решил отомстить за день вынужденной голодовки. Мысль о том, что меня сейчас наконец покормят, затуманила мое сознание, и в следующую секунду я спорол такую хуйню, что тотчас готов был провалиться сквозь землю: — Боже, я люблю тебя. Слова сами неожиданно сорвались с моих губ. Блять. Блять. Блять… Это всё потому что я всю дорогу до ее дома размышлял о выдуманной глупыми людьми любви. А теперь это слово вырвалось из глубин моего подсознания и решило сломать к чертям всё, что я так долго строил — отношения без обязательств, которые означали никогда не произносить это самое слово. Черт, да что же за день сегодня такой. — Что? — почти одними губами промолвила она. Я готов был с разбегу уебаться о стену, находящуюся позади нее. Ну или прыгнуть бомбочкой с балкона. Как же тупо это произошло. — Ну… люблю тебя, — снова повторил я зачем-то. Идиот. Сердце стало биться чаще. Я так злился на самого себя, что уже даже не чувствовал голода. — И я тебя, — радостно произнесла Лиса, приближаясь ко мне. Тонкая ткань ее шелкового халата через мгновение соскользнула с плеч. — Сейчас докажу. *** Эта мысль пульсировала в моей голове весь вечер вчерашнего дня. И даже сейчас, сидя на паре, я не переставал думать об этом. Я сказал Лисе, что люблю ее. Я пытался скрыться от воспоминаний об этом, пытался сосредоточиться на учебном материале, но перед моими глазами стояла только сияющая от счастья Лиса, которая через несколько секунд уже срывала с меня одежду. Я не тебя люблю, я люблю пасту и салат, блять, неужели не понятно, что именно я имел в виду. Но теперь к многочисленным мыслям о наших вроде как отношениях добавилась еще одна проблема. И эта самая проблема сейчас сидела за своим преподавательским столом, периодически метая взгляды на доску. Я устало подпер голову кулаком и тяжело вздохнул, наблюдая за этой унылой картиной. Как мы уже поняли, каждое занятие герр Круспе предпочитал начинать с вопросов по абсолютно любой дисциплине, которую мы уже вроде бы освоили. И хуй знает, по какому принципу он выбирал те или иные вопросы и дисциплину. Встал утром с правой ноги — анатомия, с левой — фармакология. Именно поэтому, для того чтобы подготовиться к практическим занятиям по патологии, нужно было повторить весь курс нормальной анатомии, затем курс патологической, полностью знать пропед и ещё с десяток предметов. Но, несмотря на многочисленные отработки и не самое снисходительное отношение, я заметил, что студенты его любили. Нет, не любили — обожали. Хотя все прекрасно знали, что за этим обожанием кроется животных страх отчисления. Я не разделял этой симпатии с львиной долей мазохизма, потому что считал его просто напыщенным, самоуверенным индюком, который дорвался до какой-никакой, но все же власти и теперь творит что хочет. Сентябрьское солнце заливало теплым светом аудиторию, и я, откинувшись на стуле, пытался сосредоточиться на необходимости выработки витамина «Д» и послать на хер все свои внутренние умозаключения по поводу Лисы. Я снова посмотрел на часы, но до конца последней пятничной пары оставалось целых пять минут. Блять. Герр Круспе сидел за своим столом прямо напротив меня и сосредоточенно проверял оставшиеся работы, пока Шнайдер излагал на доске физиологическую роль простагландинов. С каждым днём одно неприятное чувство росло во мне с бешеной силой: откровенная неприязнь к этому человеку начинала перерастать в ненависть. Именно с такими мыслями я и просидел весь семинар и считал уже секунды до конца пары. Тилль, развалившийся рядом со мной, играл в «Весёлую ферму» и периодически жаловался на то, что ему не хватает каких-то кристалликов до покупки коровы, пока меня просто пожирало мое чертово задетое самолюбие: на парте передо мной красовалась работа с оценкой «неудовлетворительно». Неудовлетворительно? Что, блять? Что я должен такого написать или сделать, чтобы тебя, сука, удовлетворило? Я в непонимании в очередной раз вертел свою работу в руках и не мог понять, что ему так не понравилось, что это даже не тройка. Я расписал механизмы, нарисовал график, подробно описал патогенез — и что я получаю? — Хорошо, — Круспе бросил мимолетный взгляд на доску, исписанную корявым почерком моего друга. — Присаживайтесь. Следующая тема занятия — «Некроз и апоптоз клетки». Всем спасибо за внимание. — Надо же, четыре, круто, — радовался Шнайдер, в то время как я хотел подойти к преподавательскому столу и разобраться, в чём дело. Но я почему-то просто сидел и ничего не делал, пока мои одногруппники спешно собирали свое вещи, попутно обсуждая, успеют ли зайти в столовку перед отработкой. Сердце участило свой темп, а к щекам предательски стала приливать кровь: я боялся, ведь ещё никогда не сталкивался ни с такими несправедливыми оценками, ни с такими хамоватыми и, как мне казалось, самовлюбленными преподавателями. Я попросил Шнайдера и Тилля подождать меня в коридоре и сам, наконец дождавшись, когда все покинут аудиторию, нашел в себе силы и мужество подойти к нему. — Герр Круспе, извините, я бы хотел уточнить по поводу своей оценки, — не знаю как, но я произнес это довольно уверенно и даже не заикнулся. Мужчина поднял на меня ничего не выражающий взгляд и молча взял проверенную работу из моих рук. Я шумно втянул воздух носом, тем самым еще сильнее накаляя и так раскаленную до предела обстановку. Что там надо делать, когда тебе страшно? Бежать? Или лучшая защита — это нападение? Круспе, как и всегда, сидел в своем кресле, закинув ногу на ногу. Я поймал себя на мысли о том, что, наверное, впервые вижу его здесь без халата, который, как мне раньше казалось, был его второй кожей. Охуенно. Ну и чего ты там не видел, если проверял ее десять минут назад? — Этого недостаточно, — коротко ответил он и резким движением руки буквально швырнул в меня мои записи. Я непонимающе уставился на него, поджав губы. Спорить или постараться сгладить нарастающий пиздец? — Но я сделал все, как вы сказали, и в учебнике… — теперь же я говорил очень неуверенно, все же выбрав второй вариант. И выбрал я его очень и очень зря, потому что теперь он, словно питаясь моими страхом и обидой, начал приподниматься со своего места, постепенно приближаясь ко мне. Я упорно продолжал краснеть и все равно не мог оторвать взгляд от его лица — зрачки его глаз стремительно расширились. — Да мне плевать, что там в вашем учебнике, — настойчиво перебил он меня. — Если вам тяжело учиться в высшем учебном заведении, — на долю секунды он остановился, внимательно изучая мое лицо, — то это не моя вина, — герр Круспе прошипел мне это прямо в лицо на одном дыхании. Я попятился назад и даже не заметил, как уперся спиной в стол и остановился. Теперь он стоял всего в паре шагов от меня, так, что я чувствовал ненавязчивый аромат мужского парфюма вперемешку с терпким запахом табака. Я ни хуя не понимал. — До свидания, — сквозь зубы процедил я, еле сдерживаясь от едкого комментария в ответ на его оскорбления. Ярость забурлила во мне с новой силой. Я схватил свою работу со стола и пошел прочь из его кабинета, оставляя такого же безразличного препода позади себя. Да что он о себе возомнил? За три курса обучения в медицинском университете я встречал множество преподавателей: лояльных и требовательных, обиженных жизнью, в край ебанутых и тронутых на всю голову, похуистов и тех, кого вообще сюда занесло случайно. Но этот кадр не вписывался ни в одну из категорий. Я даже не знал, как его можно классифицировать и, что самое главное, как мне наладить с ним хорошие отношения. Или вообще хоть какой-то контакт… В полнейшем недоумении и молчании я шёл с парнями в общежитие и не понимал, что мне делать дальше. Чего он добивается? Чтобы я возненавидел его предмет? Или возненавидел его? — Что, прямо так и сказал? — в удивлении спросил Тилль, как только внимательно выслушал моё эмоциональное повествование. Мы прогуливались по университетскому парку, наслаждаясь последними теплыми солнечными деньками. Ну как наслаждались. Я в основном матерился и проклинал этот день. — Нет, блять, я это только что придумал, — огрызнулся я. — Ну что я ему сделал? — Это очень странно. Мне рассказывали, что он ебнутый чел, но не настолько же, — поддержал моего друга Шнайдер. — Пауль, не бери в голову, исправишь, — Тилль продолжал успокаивать меня, а спустя мгновение протянул мне свою пачку сигарет. — А завтра суббота, посвящение в студенты, пойдем? — Посвя-я-я-ят! — сладко протянул Шнайдер. — Ради этого стоит ходить на эти тупые пары. — Если он думает, что я из тех, кто вот так просто сдается, то очень сильно ошибается, — только и сказал я, уже не слушая своих товарищей и быстро извлекая из пачки сигарет Тилля последнюю палочку здоровья. — Если он хочет войны, то будет ему война. Именно с этого дня я начал ненавидеть пятницы и человека по имени Рихард. *** Один вдох, всего один — и я на вершине самой высокой точки на этой планете, готовый расправить руки и полететь как птица. Впереди только бесконечный полет. Я не чувствую своего тела, не чувствую ничего, кроме бешеного кайфа, заставляющего мою кровь циркулировать в сумасшедшем темпе. Я обхватываю себя руками, чтобы убедиться в этих сносящих крышу ощущениях, но не чувствую собственных прикосновений. Второй — тело содрогается от резкого прихода, а ноги начинает подергивать — приятное тепло окутывает меня, и теперь я лежу в какой-то теплой ванне, где вода такая приятная и манящая, и именно поэтому я становлюсь с ней одним целым. Она тянет меня за собой, соприкасается с каждой клеточкой тела, затронутой приятной дрожью. Третий — губы немеют, сердце готово вырваться из груди и разорвать ткань моей рубашки — мои глаза закатываются, и я расплываюсь в самой тупой, самой бесполезной и прекрасной улыбке на свете. Четвертый — сотни мурашек пробегают по моему телу, не оставляя ни одного нетронутого места: они словно забираются за шиворот, замыкают мое тело в один большой круг удовольствия и овладевают моим разумом. Пятый — всепоглощающая и беспощадная эйфория охватывает все живое внутри. В моей голове нет и словно никогда не было никаких мыслей. Сейчас я не думаю ни о чем, кроме одного только слова, неожиданно вырвавшегося из моего подсознания, — асфиксия. И в этот драгоценный момент оно кажется мне таким смешным и нелепым, что я начинаю истерически смеяться. Шестой — теперь закладывает уши, я плохо слышу музыку, тело совершенно не слушается, но я все еще сжимаю сдувшийся шарик в руке. Как прекрасно, что студенческая жизнь состоит не только из общажной рутины и бесконечной зубрежки. Выходные вот уже три года были для меня порталом в совершенно иную жизнь, полную алкоголя и безудержного веселья. Жаль, что веселящий газ это лишь временная и такая недолгая иллюзия. — Это просто охуенно, — только и прошептал я, но совершенно себя не слышал. — Нет чувства лучше, нет чувства лучше… Через несколько секунд чьи-то цепкие руки словно отпустили меня. Сначала отпустили, а потом бросили с того самого обрыва, на котором я стоял, готовый совершить прыжок в приятную неизвестность. Я распахнул глаза и поймал себя на мысли о том, что сижу за барной стойкой и все так же тупо улыбаюсь, глядя на Шнайдера. Тот смотрел на меня с укором. Посвящение в студенты и тусовка до самого утра — есть ли что-то прекраснее? Мне, наверное, стоило остановиться, но сегодня я совсем не хотел отказывать себе в чем-то. Я злился на самого себя за инцидент с Лисой, которая за сегодняшний вечер успела позвонить мне четыре раза. А еще из моей головы никак не мог выйти насмешливый тон этого чертового Круспе. Да пошел он на хуй. — Еще шоты будешь? — проорал Шнайдер мне в ухо. У меня не было сил даже отрицательно покачать головой в ответ. Вместо этого я только повернулся назад, оглядывая заполненный до краев танцпол, на котором час назад уже успел проебаться Тилль. Как бы я ни вглядывался в лица танцующих и подпевающих знакомые треки людей, я не мог найти там своего друга. Слишком уж было темно и шумно. И тут меня снова накрыло. Кончики пальцев все еще покалывало, а музыка оставалась такой же невнятной, но теперь я точно хотел не очередной шарик. На барной стойке, буквально в двух метрах от меня танцевала девушка, которую, как мне кажется, я никогда не видел — ни в этом клубе, ни в универе. Высокая, одетая в неприлично короткую черную юбку, обнажающую кружевные чулки на подвязках, миниатюрный блестящий топ, который слишком облегал ее небольшую грудь. Ее короткие светлые волосы переливались в свете софитов, когда та в энергичном танце трясла головой. Да, по разным сторонам барной стойки извивались полуголые танцовщицы, работающие в этом заведении, но мой взгляд все равно был прикован к ней. Я облизнулся. — Она бомба… — пробормотал я, когда та начала приближаться к нам. — Ландерс, завязывай, тебе уже хватит, — громко сказал Шнайдер, вытаскивая шарик из моей руки. — Богиня… Кто она? — спросил я, на секунду отрываясь от созерцания этой картины. — Блять, Пауль, подумай о Лисе лучше, — огрызнулся тот. — Ты как с катушек слетел. Заебал уже с шарами, так и откинуться можно. — Кто это? — настойчиво продолжал я, посылая на хуй все его возмущения. Услышав имя своей девушки, я скривился. Я не люблю ее. И я ей ничего не обещал. — Что ты заладил: кто, кто… Шоты хочешь, говорю? — Я ее хочу, а не твои тупые шоты, — проговорил я на одном дыхании, все еще пытаясь оторвать свои бесстыжие глаза от девушки, танцующей теперь прямо перед моим носом. Когда ее туфли на высоком каблуке наконец остановились на уровне моего носа, я поднял голову. Теперь она танцевала только для меня. Страстно, темпераментно, пошло покачивая бедрами, трогая себя и слегка приподнимая свою юбку кончиками пальцев. Наши взгляды встретились. Теперь музыка стала четче и громче, но я все равно не слышал слов. Незнакомка наклонилась ко мне и одними губами прошептала: — Пошли. Хищная улыбка на моем лице послужила ответом, и девушка спустилась вниз, хватая меня за руку. Я не знал ее имени, я даже не хотел знать, кто она нахуй такая, но влажная и теплая ладонь, сжимающая мою руку, продолжала вести меня вглубь клуба. Незнакомка тянула меня за собой, через шумный и бушующий танцпол, набитый горячими телами, которые покачивались в такт музыке. Презерватив, который я предусмотрительно взял с собой, теперь просто жег мне карман. Один щелчок — и мы уже в кабинке туалета клуба. Грязной, стремной, с валяющимися на полу самодельными бульбуляторами. — Меня, кстати, зовут… — начала та, но я грубо оборвал ее на полуслове: — Давай без имен, — тихо проговорил я, когда мои руки сомкнулись на ее шее. — Нагнись. Девушка словно хотела что-то сказать мне, но через секунду все же послушалась меня. Да, я не люблю ее. Я никого не люблю. *** Наверное, единственным минусом шариков с веселящим газом был короткий приход и совершенно противоположный по длительности отходняк. Все воскресенье я пролежал в общаге, бездумно пялясь в потолок и тщетно пытаясь унять давящую на виски боль. Слова в предложениях сами собой менялись местами, да и желания говорить с кем-то у меня не было. К сожалению, закон любого посвята был один для всех: чем круче ты потусил — тем хуевее тебе будет в понедельник. Я устало перевел взгляд на герра Круспе, что-то объясняющего у доски. Тупой день, тупая лекция, тупая первая пара. Теперь я ненавидел еще и понедельники за лекции по такой же тупой патологической физиологии. Теперь к головной боли и внутреннему опустошению прибавилось еще и резко накатившее на меня раздражение из-за стоящего у этой самой доски человека. — Перерыв десять минут, — громко сказал герр Круспе, откладывая маркер в сторону. Наконец-то, блять. Я был бы рад вообще не контактировать с ним, но, вопреки всем моим желаниям, не мог. Нашей старосты сегодня не было — видимо, тоже посвят подкосил, — и мне, как ее заместителю, надо было отнести этому упырю список. — Мира заболела, поэтому я за нее, — как можно четче проговорил я, подходя к широкому столу, за которым сидел преподаватель. — Вот список отсутствующих. Тот пробежался по нему взглядом и выпалил: — А себя вы сюда почему не вписали? Что? Мужчина самодовольно улыбался, наблюдая за тем, как я пытаюсь собрать остатки мозгов и произнести хоть что-то. Но вместо этого я просто молчал, чувствуя на себе холодный и пожирающий взгляд. — Вы на моей лекции присутствуете только телом, никак не головой, — мягко пояснил он, явно заметив мое замешательство. Круспе все пытался спровоцировать меня на более долгий зрительный контакт, но я уже спустя секунду перестрелок глазами проиграл этот бой и теперь разглядывал паркет под ногами и маленький кленовый лист, прилипший к моему кроссовку. — А это у вас что? — низкий мужской голос продолжал звучать над моим ухом. — Последствия бурной ночи? Да что же ты до меня доебался? Я уже хотел пожелать ему всего доброго и направиться в столовку, как тот неожиданно продолжил этот мучительный для меня разговор. Сначала я подумал, что причина доебов в засосах на шее, которые мне никак не удавалось прикрыть даже тканью халата, — но какого хуя он вообще может позволить себе что-то о них говорить? Мне двадцать лет, и то, как и с кем я провожу свое свободное время, никак не должно касаться какого-то левого мужика. — Я не понимаю, о чем вы, — только и сказал я за все время нашего недолгого разговора. Мои глаза все еще бездумно изучали пол. — Если не умеете обращаться с веселящим газом, то лучше не начинать, — услышал я в следующий момент и просто охуел. Такой неожиданный поворот нашего странного диалога в совсем другое русло все же заставил меня поднять свои бесстыжие глаза. — Я не… Тяжелый взгляд человека напротив ни на мгновение не отпускал меня. Внутри меня зарождалось неприятное волнение. — Слишком долго затягиваетесь, — снова перебил меня он, не разрывая в конечном счете установившегося зрительного контакта. — Последствия затяжной гипоксии на лицо. Вернее, на глаз. Наглая ухмылка в очередной раз затронула тонкие губы. Он снова победил. И тут меня осенило: чертов капилляр на правом глазу действительно лопнул, вот только обнаружил я это сегодня утром, стоя у зеркала в душе. Вот дерьмо. Теперь Круспе снова неотрывно наблюдал за моим растерянным лицом, видимо, наслаждаясь своим явным превосходством надо мной. Я пытался сдвинуться с места и пойти на этот чертов перерыв, но в голове продолжал звучать этот властный и жесткий тон голоса, который словно был создан для того, чтобы быть преподом. Кое-как справившись с эмоциями, я все же вернулся на свое место. Блять. Почему я никак ему не возразил? Почему я позволил ему опять так с собой разговаривать? Может, у меня вообще с сердцем проблемы или, не знаю, с внутричерепным давлением и именно поэтому у меня глаза меж собой ебутся, а капилляры лопаются каждый день. Злость начинала медленно подступать к горлу, сковывая дыхание. Нет. Он видел меня насквозь и прекрасно знал, чем я занимался в выходные. Но как он понял… Относительно бодрые и смеющиеся Шнайдер и Тилль сели рядом со мной, обсуждая минувший посвят. Его сейчас по большому счету обсуждали все, но у меня в голове была только одна мысль. Будет тебе, блять, война. И в деканате явно примут сторону студента-отличника, а не твою. Когда герр Круспе вернулся в аудиторию и продолжил лекцию, я понял — надо действовать. — Третий ряд, что у вас там происходит? — услышал я. — Нашли тему более интересную, чем некроз и апоптоз? «Если вам тяжело учиться в высшем учебном заведении, то это не моя вина». Это тебе будет тяжело здесь преподавать. Мужчина снова смотрел прямо на нашу троицу, вернее, на меня, спокойно разворачивающего шуршащую упаковку с орешками. Только она нарушала тишину в лектории — мои руки понемногу начинали дрожать, но в ту секунду мною двигало только чувство мести и всепоглощающей злости. — Жрать хочется просто пиздец, — как можно громче сказал я, не забыв еще и матюкнуться в конце своей фразы. На спокойном лице Круспе за все это время промелькнула тень недоумения. Тилль, сидящий рядом со мной, прикрыл рукой рот от удивления. Но я уже ничего не боялся, а просто испепелял взглядом человека за трибуной. Ты так хотел зрительного контакта — так получай, сука. Я выведу тебя из себя. — Уберите это, — спокойно проговорил он, опираясь на стол. Казалось, что все сто пар глаз в аудитории были направлены конкретно на меня. Смотрите, как надо, ребята. — А что вы мне сделаете? — я с вызовом смотрел на него, не скрывая злорадную ухмылку, расползающуюся по моему лицу. — Выгоните? — Нет, — отрезал он, поворачиваясь обратно к доске. — Просто завтра в три часа приглашаю вас на тройное свидание с деканом. Девушки в аудитории недовольно загудели. — Девушки, не расстраивайтесь, — произнес герр Круспе. — Это свидание ему точно не понравится. Тот наблюдал за мной исподлобья. Теперь голубые глаза сверкали неприветливым блеском, который я заметил бы сидя и за километр от него.