Самые страшные твари приходят в полдень

— Возможно, ты будешь не рад, но я себя не ненавижу, — Дофламинго усмехнулся. Слова Росинанта хоть и показались бредом, но не более, чем все то, что попадалось в лимбе до того. Цветы-убийцы, что в этом такого? Он стер с лица усмешку, почувствовав, что она стала нервной. — Я говорю это, потому что их тут целое поле. А идти еще долго, — огрызнулся Росинант, вмиг становясь серьезным и злым. — Я не рад тебя видеть, Доффи, но и того, чтобы ты тут сдох, тоже не хочу. — Почему? — вот это было интересно. Дофламинго никак не мог понять, как Роси к нему относился. Братской любовью, конечно, и не пахло. Просто любовью, пожалуй, тоже, но и на безразличие не походило. Вместо ответа, Росинант отшвырнул скомканный цветок и отвернулся. — Какая разница? — спросил уже на грани слышимости, будто и не у Доффи, и пошел дальше. Дальнейший путь и правда дался тяжело. Дофламинго старался не думать, но образы прошлого воскресали в голове против воли, затапливая отчаянием. Люди, умершие ради него, смотрели с немым укором и тоской. Хотел бы он сказать им, что они сами выбрали свою судьбу, но уже не верил, что это так. Он никому не оставил выбора. Дофламинго знал это и раньше, просто все казалось естественным. Да, он не желал, чтобы они умирали, но так было надо. Правильно — как и все, что он делал. Как прекрасно жилось с этой иллюзией раньше, и как заново болело от того, что она рушилась. Каждый вздох и шаг. Он упорно цеплялся взглядом за Росинанта, бредущего впереди. О чем тот думал? Или на него не действовали эти цветы? Может, и нет, он же умер. И кто в этом виноват? — Понятия не имею, о чем ты думаешь, но перестань. Спиной чувствую, как ты себя пилишь, и приятных ощущений это не добавляет, — Росинант выдернул его из наваждения. — А о чем думаешь ты? — сделав над собой усилие, пытаясь отогнать тоскливое марево. спросил Дофламинго. — Хочешь знать? — брат притормозил, ожидая, пока Дофламинго поравняется с ним. Теперь они шли бок о бок, и это странным образом успокаивало. — Не хотел — не спросил бы. — Я помню не слишком много, — Росинант потёр лоб. — Но и этого хватает. Неприятно ощущать себя предателем. Невесело усмехнувшись, он посмотрел на Дофламинго: — На самом деле, я не считаю, что кого-то предал, Доффи. Я поступал так, как считал верным. — Забавно, — невесело заметил Дофламинго. — Оправдания у нас одинаковые. — Все это станет неважным, как только мы дойдем до пещер. На самом деле ты не считаешь себя виноватым, как и я. Советую держаться за эту мысль, помогает. Сейчас Роси не казался таким колючим, как в первый момент. Усталым, печальным, даже мирным — да. И все равно — ненастоящим. Дофламинго помнил его другим. Отчаянным и злым, смешным и веселым, всегда себе на уме. Росинант был книгой, которую можно открыть, но обнаружить, что вся она написана на неизвестном языке. Листай не листай, а все равно ни хрена не поймешь. Дофламинго и сейчас его не понимал, но по-другому: перед ним была только обложка книги, и она больше не открывалась. Роси снова оказался прав. В сиреневых сумерках все закончилось, как только Дофламинго перестал чувствовать цветочный запах. Отпустило так резко, что от нахлынувшего прохладной волной облегчения закружилась голова. На короткий момент даже стало плевать, где он и зачем. — Видишь? — Росинант указал рукой на все такой же недостижимый лес впереди. — Что именно? — Блядь, как же с тобой неудобно. Ладно, — Росинант тяжело вздохнул, — придется так… От увиденного Дофламинго опешил. Росинант вцепился зубами в собственное запястье, с такой силой, что по нему потекла кровь. Почти черная в вечерних сумерках. — Да не корчи ты такую рожу, — закатив глаза, он сунул Дофламинго под нос руку. — Ничего съедобного здесь все равно больше нет. — Ты меня с вампиром не перепутал? — Дофламинго со скепсисом переводил взгляд с запястья на окровавленные губы. Росинант напоминал себя в те времена, пока жил в Семье: с дурацким макияжем, и такой же кривой, чуть презрительной, улыбкой. — Я тут кровью истеку, пока ты ждать будешь. — Ты уже мертвый, — напомнил он, обхватывая его руку и пачкая пальцы в — холодной? — крови. — Спасибо, что напомнил. Буду еще мертвее и еще хуже. Ешь. Потом объясню, если надо будет. Росинант лукавил. Не такой большой была рана, чтобы умереть — или как правильно сказать про тех, кто уже? — от потери крови. «— А это правда, что если мы попадем к феям, то нельзя есть их еду? — маленький Роси дергал Дофламинго за рукав. — Мы тенрюбито, нам можно все. — Доффи выдернул рукав из цепких пальцев и бросил взгляд на книжку, которую братишка держал в другой руке. — Ты девчонка, что ли — сказки читать? — Интересно-о, — тут же насупился Росинант. — Так правда? Ну Доффи, скажи! — Так ты же читал, — попытался увильнуть он. Сказки Дофламинго не любил, потому что те были для малышей. Ну и для девчонок еще. — Читал, — Роси опустил голову, спрятав глаза за челкой. И Доффи вдруг понял, что братишка чего-то боялся. Вот умора-то! Испугаться дурацкой истории! — Ну раз читал, то чего спрашиваешь? — А как мы узнаем, что попали к феям, если к ним попадем? А если попадем, то вдруг их еду есть нельзя? — затараторил Роси, суя Доффи книгу. — Мы же не узнаем, что это фейская еда, если не будем знать, что это феи. Или ее всё-таки можно есть? — Роси, — Дофламинго щелкнул его по носу. — Это сказки. В сказках все неправда». На фею Росинант не тянул от слова совсем. Те по описаниям были красивыми воздушными созданиями, то порхающими с цветка на цветок, то предстающими перед путниками в виде прекрасных девушек. Дофламинго все-таки читал сказки. Давно-давно. И тайком. А кровь была действительно холодной и горькой на вкус. И от нее мутилось в голове, темнело в глазах, а в желудке образовался горячий ком. Поняв, что еще чуть-чуть, и его стошнит, Дофламинго отодвинул руку Росинанта и крепко пережал ладонью его запястье. — Это необязательно, — Роси дышал тяжело и смотрел на него совершенно невменяемо. Зрачки пульсировали, то сужаясь почти до точки, то расширяясь. Сглотнув горькую слюну, Дофламинго отпустил его, инстинктивно делая шаг назад. А потом понял, что леса впереди и впрямь не было. Каменная пустошь у подножья изрезанных острыми уступами гор, над которыми поднималась бледно-зеленая луна. Фиолетовое небо, усыпанное черным крошевом звезд висело так низко над головой, что казалось — подпрыгни, и дотянешься рукой. — Ого, — все, что смог выдавить из себя Дофламинго при виде этой картины. Окружающую тишину нарушил тоскливый далекий вой, и Росинант встрепенулся, приходя в себя. — Теперь ты видишь то же, что и я, — пробормотал он и дернул Дофламинго за руку. — Вперед. Тут уже недалеко. В пещере тянуло промозглым сквозняком и пахло плесенью. Росинанта это, кажется, не смущало, а Дофламинго искренне жалел, что хотя бы захудалый костерок развести не из чего. Вроде, и не так уж холодно было, но сырость пробиралась под одежду, оседая на коже противной пленкой. Из каменных стен на Дофламинго слепо пялились золотые маски с раззявленными ртами и прозрачными камнями вместо глаз. Жуткие и завораживающие — они слабо фосфоресцировали, освещая все вокруг голубоватым призрачным светом. Дофламинго хотел было дотронуться до одной из них, но оклик Росинанта одёрнул: — Не трогай! Здесь безопасно только когда они спят. — Что это? — Наживка для дураков, — буркнул Росинант, устраиваясь на полу возле стены. Так, чтобы искаженные то ли яростью, то ли страданием лица, впаянные в камень, оказались над головой. — Я думаю, что это те, кто позарился на золото. Местные твари не брезгуют блестяшками. Последовав его примеру, Дофламинго прислонился спиной к неровному камню и тут же отпрянул от пробившего позвоночник холода. Роси тихо рассмеялся: — У меня все равно преимуществ больше. Кстати, жрать себя я тебе больше не дам, но если будешь правильно питаться, то у тебя их тоже появится весь набор. — Что, сказки не врут? — Дофламинго попытался удобнее устроиться на полу, который был не шибко теплее стен. — Нельзя ничего есть в другом мире, а то там так и останешься? — Не врут, — согласился Росинант, неопределенно хмыкнув, и, кажется, устало склонив голову к плечу. — Тебе и мою кровь пить не стоило. Но уж извини, я тебе не собака-поводырь. И так выглядевший не ахти Росинант в неясном прохладном свете казался окончательно потусторонним и по-настоящему мертвым. Только радужки глаз слабо светились расплавленным золотом. И это было красиво и страшно одновременно: очень уж напоминало нависающие маски. Впрочем, Дофламинго всегда считал брата красивым, независимо от того, в каком состоянии тот был. — Не стоило тебе приходить, — спустя пару минут, продолжил Росинант. — Разве ты не хочешь вернуться? — он поерзал от неудобного положения. — Не хочу, — спокойно признался Росинант. — Неужели, привык? — думать о таком варианте Дофламинго не хотел. По его мнению, привыкнуть к тому, что творилось в этом мире, невозможно, но Роси всегда был немного с приветом. Так что, мог и не врать. — И ты привыкнешь. Может быть, — прикрыв глаза, Росинант улыбнулся. — Ты не знаешь, где выход. Ты не знаешь, есть ли он вообще. У тебя нет времени, чтобы его найти. Как ни крути, а ты живой человек. Тебе тоже нужно спать и есть. Надеюсь, ты понимаешь, что ничего из этого ты себе позволить не можешь. И рассчитывать тебе не на кого. Включая меня, разумеется. — Говори, что хочешь, — Дофламинго слишком устал за этот день, чтобы как-то реагировать на такие слова. Да и понял он уже, что просто прийти, взять и вернуть не получится. — Я все равно слышу, что ты уговариваешь себя. Неужели, совсем не хочется в нормальный мир? — Нормальный? — снова посмотрев на него, с удивлением спросил Росинант. — Какой мир ты называешь нормальным? Здесь хотя бы все честно, и не приходится все время врать. — Мне-то ты врешь, — он не обвинял, просто констатировал факт. Росинант не говорил о чем-то важном, о чем-то таком, что Дофламинго на самом деле уже знал. Где-то глубоко, и пока не мог выразить словами. — Может, я хочу, чтобы ты умер в счастливом неведении, — громкий смех отразился от стен гулким эхом. Росинант тяжело поднялся, придерживаясь за стену, жестом останавливая Дофламинго, когда тот тоже попытался встать. — Не ходи за мной, я скоро вернусь. И наружу не высовывайся. Останавливать его Дофламинго не стал, понимая, что это бесполезно. Да и побыть в одиночестве сейчас даже хотелось. Он передернул плечами, стряхивая с себя невидимые взгляды, впившиеся в него со всех сторон. Странное получалось одиночество. Пару дней назад он думал: самое трудное, что пришлось пережить — убийство брата. А оказалось, что встреча с ним гораздо тяжелее. Он никогда не представлял то, как она произойдет. Да и не верил в подобный исход до конца, если уж по правде. Но если представить, что такое возможно, то, наверное, Дофламинго ожидал другого. Как минимум, радости, которой, судя по всему, Росинант не испытывал. И возвращаться не желал, что вообще в голове не укладывалось. Ему здесь нравилось? Хорошо? Вряд ли. Тогда почему? «— Я помню не слишком много, — Росинант потёр лоб. — Но и этого хватает. Неприятно ощущать себя предателем». Чего именно не помнил Росинант? Дофламинго сгорбился, упираясь локтями в колени. Мысли текли плавно и отрешенно, как бывало, когда он пытался решить сложную задачку или планировал операции. Единственное, что приходило на ум: Роси не хотел возвращаться, потому что не помнил — куда и зачем. Вроде бы, и логично, но что-то все равно не давало покоя. Одно только понимание, что есть мир, где тебя не попытаются убить на каждом шагу, должно было послужить толчком к бегству из кошмара. Дофламинго сомневался, что в Росинанту так уж нравилось в лимбе. Было что-то еще… Успевший задремать Дофламинго вздрогнул от шороха чужих шагов и тут же почувствовал, как задубело все тело. Росинант тихо вернулся на место, где сидел чуть раньше, вытянув длинные босые ноги в потрепанных штанах. — Спишь? — тихо спросил он. — Уже нет, — разминая затекшую шею, Дофламинго исподлобья глянул на Росинанта. — Куда ходил? — В отличии от тебя, я могу есть здешнюю еду, — Росинант протяжно выдохнул и довольно, сыто улыбнулся. — Человеческие потребности мне не чужды. Особенно касательно еды. Умиротворенный вид братишки настраивал на такой же мирный лад, и Дофламинго решил, что это отличный шанс. — Ты говорил, что мало помнишь… — Все, кто здесь оказывается, рано или поздно забывают прошлое, — заправив за ухо лезущую в лицо прядь, поведал Росинант. — Разумеется, я не могу рассказать, чего именно не помню. — Разумеется, — подтвердил Дофламинго. — Но что-то ты все еще вспоминаешь? — До встречи с тобой — нет, — отрезал тот резко и, приложив палец к губам, пробормотал. — Незачем было. Здесь есть чем заняться, помимо рефлексии. — Не увиливай, — Дофламинго буквально чувствовал, как заскрипели суставы, когда он поднялся, чтобы подойти к брату. Он ведь, в самом деле, скучал и теперь хотел быть ближе. Жаль, что, кажется, Росинанту активно не нравилось, когда до него дотрагивались. — Дозор помню, правда, частями. Тебя, когда уже пиратом стал. Еще какого-то мелкого паршивца, из-за которого я, вроде бы, и умер. Что интересно — не жалею. — Ло, — снисходительно ответил Дофламинго, садясь рядом. Удивительно, но от Росинанта исходило мягкое тепло: расслабляющее и спокойное. — Ло, — будто пробуя имя на вкус, повторил Росинант. — Пусть будет Ло. Неважно. Хочешь знать, что я помню о нас с тобой? — Было бы интересно послушать, — вспомнив, что в кармане лежала почти пустая пачка табака, привычная и оттого незаметная, он достал ее, вынул сигарету себе и протянул Росинанту. — Будешь? Несколько секунд тот пялился, а потом едва подрагивающими пальцами вытянул себе сигарету, осторожно понюхал, как дикий зверь. Вынув тяжелую металлическую зажигалку, когда-то принадлежавшую Росинанту, Дофламинго щелкнул кремнем, прикуривая. — Вот это было внезапно, — прокомментировал Росинант и, вдохнув дым, ненадолго выпал из реальности. Дофламинго наблюдал за выражением его лица. За расслабившимися уголками губ, расфокусированным взглядом — и за уже откровенно дрожащей рукой, в пальцах которой тот зажимал сигарету. Если бы сейчас кто-то сказал Дофламинго, что его брат давно и бесповоротно мертв — не поверил бы. Дым постепенно заполнял пещеру, не повинуясь сквозняку и не выветриваясь наружу. Неясные тени окончательно смазывались, и оттого все вокруг казалось еще более странным и нереальным. Пределов в этом мире, видимо, не существовало. — Первое время без сигарет паршиво, — наконец, произнес Росинант, прижимая затылок к стене и немигающе глядя в потолок. — Не думал, что удастся еще разок покурить. Дофламинго промолчал. Мог бы сказать, что в мире живых с этим точно проблем не будет, но не стал. Вместо этого уточнил: — Так что ты помнишь о нас? — Ты был мудаком, а я — хорошим, — Роси легко рассмеялся. — Насчет тебя я согласен. А по поводу себя у меня было время кое-что переосмыслить. — И что надумал? — воодушевленно спросил Дофламинго, туша сигарету об пол. — Хороших людей вообще не бывает. Есть разные точки зрения. А потом это стало неважно. — А это ты помнишь? — Дофламинго, не особо соображая, что делает, закинул руку ему на шею, поворачивая голову к себе, и выдохнул прямо в сжатые губы. — Вот это? Вроде бы дурнее идеи было не придумать, но Росинант, криво усмехнувшись, лизнул его нижнюю губу. — Я тебя предал, — шепнул он, — я до сих пор думаю, что это было правильное решение. Но не помню — почему. Странно, не находишь? — Я тоже поступил правильно, там, на Миньоне. Я это знаю, представь себе. — При этом ты спустился за мной в ад, — хмыкнув, Росинант слегка прикрыл глаза, и теперь Дофламинго видел только поблескивающие белки. — Я же не говорю, что при этом не ошибся. То, что «правильно», может и меняться. Дофламинго осторожно поглаживал его шею сзади, то и дело легонько зарываясь пальцами в волосы — грязные и спутанные, но противно не было. — Знаешь, что я еще помню? — мягкий свет глаз Росинанта буквально парализовывал. — Как ты меня хотел. Ходил кругами, не зная, как подойти. И то, как я в итоге не выдержал и разложил тебя прямо на обеденном столе. Росинант усмехался. Не жестоко и зло, а пошло и заигрывающе. Как когда-то… когда-то давно. То, о чем говорил брат, Дофламинго помнил прекрасно. Это было волнующе, но не неожиданно. — Отрицаешь, что сам этого не добивался? — Не отрицаю, — горячее дыхание обожгло, и шершавый язык наждачкой прошелся по коже. Странное ощущение, но тоже не неприятное. Росинант слегка развернулся, чтобы обнять его двумя руками, и уперся лбом в плечо. Сердце у Дофламинго колотилось о ребра с такой скоростью, что казалось — еще чуть-чуть, и пробьет их насквозь. Он провел рукой по спине Роси, ощущая под ладонью выступающие позвонки, надавил на поясницу, заставляя сменить положение, пересесть ближе. Ближе. Он всегда хотел больше, чем есть. Вплавить, втиснуть Роси в себя, быть в нём, и наоборот. Иногда он думал, что если б не четырнадцать лет разлуки, этот красивый, угрюмый мужчина не зацепил бы его так. Но в чём Дофламинго точно уверился — «брат» значило для него больше прочего, и любить он мог, кажется, только свою «плоть от плоти». — Мерзнешь? — ехидно спросил Роси, прижимаясь к нему. Так невыносимо, и так спокойно-сладко. — Может быть, — он легко коснулся губами виска, чувствуя, как под ними медленно бьется пульс. Словно Росинант и правда был жив. — Неужели, тебе настолько не с кем было потрахаться, что ты приперся сюда? — подняв голову, Роси пристально глянул ему в глаза. Этот взгляд всегда прожигал насквозь, вызывал раздражение, предвкушение, желание то ли ударить, то ли рассмеяться и обнять. — А ты не можешь не нести чушь? Губы у Роси были такими же, как и раньше. Жесткими и требовательными. Отличало лишь одно — сейчас Дофламинго отчетливо ощущал на языке привкус крови. Что или кого Росинант там ел? Да плевать. Совсем не то время, чтобы об этом задумываться. С Роси всегда так было. Невозможно задумываться, что и почему, только желать. До пересохшего горла, до дрожащих от злости рук, до мучительных оргазмов, после которых ни встать с кресла, с подлокотника которого только что слез брат, ни отлепиться от косяка двери, за которой брат дрочил, ни вылезти из ванной, где представлял, как бы тот орал под ним, если бы не был немым. Невозможно вновь улыбаться и сдерживать нити, жаждущие добраться до Росинанта, пока не переведёшь дух, и перед глазами не перестанет мутиться. Однажды эта слепая любовь и желание бездумно доверять сгубили Дофламинго. Но теперь-то он обо всём знал. И между ними ничего не стояло, кроме смерти, которую он собирался обмануть. У которой собирался забрать своё. Сидя на полу, Роси почти обнимал его ногами за талию, и Дофламинго чувствовал его стояк. От этой взаимности крышу сносило окончательно и бесповоротно. И помнит, и хочет! По-свойски закинув руку ему на плечо, Роси втиснул между ними вторую — даже сквозь ткань она обожгла член, медленно, с нажимом спустилась до яиц и прихватила их в горсть. Дофламинго вздрогнул, шумно втянув в себя воздух и слегка приподнимаясь, подстраиваясь. Ещё ближе. — Нравится? — губы Роси двигались медленно и соблазнительно, гипнотизировали. Хотелось смять их, вцепиться зубами в нежную плоть, гладить языком, пока не припухнут и не засаднят, но вместо этого Дофламинго только облизал свои. — Очень, — выдохнул он, потираясь о ладонь, неторопливо поглаживая Роси по бокам, от пояса джинсов к подмышкам и лопаткам, и обратно. — А так? — пальцы щекоткой забрались под рубашку, заскользили по животу, едва царапая обломанными ногтями, заставляя его судорожно поджиматься. — Не с кем было потрахаться за десять лет? — вернул Дофламинго, придерживая одну руку за предплечье из опасения, что Роси попытается отстраниться. Не стал. Только слегка напрягся, но тут же расслабился, улыбнувшись. — Один-один. Задумываться о том, с кем Росинант трахался, Дофламинго не стал. Хотя бы потому, что сам святостью не страдал. Он просто опрокинулся на спину, игнорируя холодный пол. Росинант согнул колени, уселся сверху и уперся руками в его грудь, нависнув над ним и с жадность заглядывая в лицо. Такой родной и притягательный. Его брат. Его Роси. Никого ближе. В груди щемило от любви, и захлебнуться этим чувством не давало лишь прозаичное, подзабытое физическое влечение, безжалостное и острое, как его нити. Дофламинго прикоснулся кончиками пальцев к прохладной щеке, провел ими линию вниз — по шее, до ключицы, остановился в вырезе старой рубахи. — Снял бы ты эти обноски. — Я не такой оптимист как ты, — Роси поцеловал его руку и потерся о нее головой. Дофламинго прижал пальцы к лохматому затылку, умирая от нежности. — Поверь, без одежды на секс-символ я не похож. —Ты и так не похож, но меня это никогда не останавливало, — хмыкнул и прикрыл ему рот ладонью, призывая молчать. — Хватит разговоров. — Как скажешь, — пробормотал Роси, лакающе тронув кожу языком: игривое мокрое касание прострелило до локтя, обожгло, — и отпрянул назад, проехавшись по члену. Нехитрое движение вырвало невольный стон, упавший в невидимый потолок пещеры. Дофламинго понимал, что надолго его не хватит, как бы ни хотелось иначе. Слишком все было неожиданно, слишком желанно. Все было слишком. Положив ладони на худые ягодицы, он чуть сжал их, и Роси торопливо расстегнул ремень его штанов, высвобождая крепко стоящий член. Осторожно прикоснулся к головке, обводя ее пальцем — капли смазки вязко стекли по уздечке — и у Дофламинго свело промежность и кисти тянущим напряжением, захлебнулся на миг пульс. А когда Роси несильно сжал ноющий, разбухший от возбуждения ствол, двигая по нему кулаком: издевательски медленно, словно толком не знал, что нужно делать, он застонал глухо и нетерпеливо, до боли поджимая пальцы на ногах. Дотронулся было до паха Роси, но тот оттолкнул руку и покачал головой. — Я сам. — Сам, так сам, — согласиться на это было легко. Дофламинго любил отдавать инициативу в постели. Но только брату. Ещё немного ближе... Приподнявшись, Роси спустил свои джинсы и в следующую секунду снова уселся на Дофламинго — тяжёлый и вещественный, соприкасаясь с его членом своим. Остро, горячо и просто, но Дофламинго его не останавливал. И когда пальцы, напоминающие лапы паука в мутном свете от до конца не рассеявшегося дыма, обхватили оба члена, стиснули, оттягивая кожную складку вниз, он непроизвольно подался навстречу, и ребро ладони сладко уперлось в пах, и яйца поджались. Какая разница — просто, сложно? Он и об этом-то не то чтобы мечтал, даже не думал. Горячо и медленно — вот как это было. Настолько, что Дофламинго не выдержал, накрыл своей руку Роси, задавая темп — быстрый и резкий. Худые костяшки резали его ладонь, тягучее напряжение протягивало свои щупальца по всем мышцам, выламывало кости и суставы. Призрачный свет будто пульсировал от сорванного дыхания, и Дофламинго едва не кончил, когда Роси почти закричал в ответ: протяжно и глубоко, незнакомо, откинув голову назад и подставляя кадык. Это хлестнуло наотмашь — ярким и горьким чувством, неузнаванием. Захотелось вцепиться в горло зубами, повалить Роси на себя окончательно, чтобы, как в тот раз, на проклятом столе. Чтобы брат до боли сжимал его запястья над головой и, хрипло и влажно дыша над ухом, резко вколачивался внутрь, до предела заполняя собой. Чтобы Дофламинго ловил ускользающие отголоски оргазма, ощущая, как туго ходит в нём член, а от шлепков горит задница, и ломит поясницу и бёдра, и от мокрого жара тел невозможно вдохнуть... И чтобы Роси ни в коем случае не останавливался. Хмурое утро, зябкое и пахнущее морской солью, ожидало за выходом из пещеры. Как там оказалась каменистая равнина с холмами вдалеке, Дофламинго не имел никакого понятия. Может быть, все здесь менялось местами время от времени. Может, еще что, какая разница? — Видишь холм? — Росинант указал вдаль. — Нам туда. — Что там? — Дофламинго поежился и широко зевнул. Все-таки выспаться как следует не удалось. Ледяной жесткий пол плохо способствовал этому. — Другое место, — расплывчато отозвался Росинант, с задумчивым видом стоящий рядом. — Эта на твою степь не похожа, так что, может, там она и будет? — То есть, ты не знаешь, куда мы идем, — нельзя сказать, что услышанное радовало. Скорее, напрягало. — Откуда? — Росинант раздраженно вскинул голову. Утренний свет подчеркнул залегшие под глазами тени, почти невидимые ночью, и ясно очертил фигуру. Навязчивое, неприятное ощущение, что ночью с Дофламинго был кто-то другой, заворочалось в груди, тяжело, тоскливо. — Можно запомнить только точки входа-выхода, а как и куда все переместится — не ко мне. Так что, твое желание вернуться к началу как лотерея. Неизвестно, угадаешь или нет. — Если угадаю, вернешься со мной? — Для чего? Ну, хоть не короткое и безапелляционное «нет». — А зачем бы ты хотел вернуться? — Дофламинго больше не смотрел на брата. И так подозревал, что на его лице ничего хорошего не отразилось от такого вопроса. — Для того, чтобы потрахаться далеко ходить не нужно, если ты об этом. Поймал и еби на здоровье. — Не об этом, Роси, — натянуто улыбнулся Дофламинго. И все-таки, насколько мало осталось в этом человеке от его брата? Не вязались подобные рассуждения с образом в памяти. Но за то время, которое прошло, измениться мог кто угодно. Он же изменился. — Ты хочешь, чтобы я сказал — для тебя? Извини, я все еще слишком хорошо помню дуло револьвера, направленное мне в грудь. И выстрел тоже. И холод. Незабываемые впечатления, попробуй как-нибудь. Ночь закончилась, и утро вернуло Росинанта в том виде, в котором тот был во время их встречи. Дофламинго бы с удовольствием сообщил ему, что это о-ча-ро-ва-тель-но, но подступившая к горлу злость задавила любые слова, кроме: — Это ты меня предал. Не я. — Не стоило быть таким мудаком, — безразлично парировал Росинант, потирая запястье, на котором от вчерашней раны остался только белесый шрам.. — Ты хоть помнишь, из-за чего конкретно я тебя пристрелил? — Это важно? — Ну, раз ты утверждаешь, что я мудак… На самом деле, Дофламинго мог бы согласиться с братом. Причины у него были, пусть оправдываться ими становилось с каждым разом все тяжелее, но ведь были! — Нет, — отрезал Росинант. — Не помню. Да и не важно, потому что только и именно из-за тебя я оказался здесь. Ну что за дурная привычка уходить в процессе разговора? — В этом все дело? — Дофламинго быстро догнал его. — Так вот он я, пришел за тобой. Этого мало? — Катастрофически, — Росинант ускорил шаг. Постепенно они подходили к холму, который из маленького бугорка превратился в довольно внушительных размеров горку. Дофламинго поднял голову, рассматривая лысую верхушку, на которой не росло ни одной травинки. — Не внушает доверия, — констатировал он. — Тут многое не то, чем кажется. Думаю, ты и сам уже понял, — отмахнулся Росинант. — Перейдем через него, и можно будет отдохнуть. Только побыстрее, а то… Договорить он не успел — обоих оглушил дикий вой, раздавшийся совсем недалеко. Что-то яркое, бесформенное и все время меняющееся возникло неподалеку. Оно шевелилось, то и дело выбрасывая из себя длинные тонкие щупальца. Втягивало их обратно, раздувалось до состояния шара и тут же сужалось в нить. Зрелище было омерзительным, но, в то же время, завораживающим. — Полдень, — печально вздохнул Росинант и, перекрикивая шум, спросил: — Я тебе забыл сказать, что самые страшные твари приходят именно в это время? Судя по твоему виду — да. Рядом с первой тварью появилась вторая, третья... Создавалось впечатление, что их пытались окружить кольцом. — Что это?! — пытаясь переорать все усиливающий многоголосый вой, крикнул Дофламинго. — Тишина, — щелкнули пальцы, и звуки исчезли. — Я понятия не имею, что это за хрень, но они часто приходят в полдень. И, поверь, лучше им не попадаться. Самое безобидное, что может случиться — это мозги, вытекающие через уши от этих завываний. И не думай, что я преувеличиваю. Дофламинго охотно верил, потому что даже фрукт Росинанта полностью не справлялся. Одно из пятен колыхнулось, вытянулось вверх, став похожим на закрытый, но силящийся раскрыться, бутон. Внутри пятна что-то текло и переливалось: хаотично, от чего возникало чувство, что оно двигалось во всех направлениях сразу. От этого зрелища к горлу подступила болезненная тошнота, а кишки скрутило в спазме. — Не смотри, — Росинант дернул его за руку, переключая внимание на себя, и сразу же отпустило. — На холм, быстро. С трудом заставив себя сдвинуться с места, Дофламинго полез вверх, под защитой Тишины Росинанта. — Они по-разному убивают, — пояснил тот, взбираясь рядом. — Сейчас у тебя были все шансы выблевать внутренности, которыми эта дрянь с удовольствием бы полакомилась. Зрелище не из приятных. — Здесь все пытаются меня сожрать, — произнес Дофламинго через несколько минут, когда трава кончилась, и вместо нее под ногами оказался голый камень вершины. — Здесь пытаются сожрать всех. А ты по местным меркам вообще деликатес, — Росинант с интересом посмотрел на него. — Живой и вкусный. — Мне не очень нравится, что ты оцениваешь меня с гастрономической точки зрения. — Доффи, ты должен понять одну простую истину. Нет, даже две. Первая: в лимбе действует только один закон — сожри ближнего своего, пока он не сожрал тебя. — А вторая? — Я не исключение. И, если честно, то чувствую себя круглым дураком, потому что общаюсь с едой. — А еще с ней трахаешься, — попытался отшутиться Дофламинго, хотя сказанное откровенно не понравилось. Он, в целом, подозревал, но подозрений мало. Нужны были доказательства. — Представь, что ты, например, разговариваешь с жаренной куропаткой. Сочной и горячей. Дебилизм. Дофламинго даже не знал, как реагировать на подобные откровения. — То есть, ты что, меня искал, чтобы пообедать? — на всякий случай уточнил он, будучи не уверен, что хотел бы услышать ответ. Но услышал. — Иногда ты такой догадливый, что я даже удивляюсь, — Росинант улыбнулся и подмигнул. Дофламинго видел это с самого начала, но не хотел признавать. Даже думать об этом было противно. Потому что его Роси был другим. Дофламинго мог принять то, что за десять лет меняются все... Но сейчас перед ним стояла такая же тварь, как и та женщина в степи, как деревья и полуденницы, оставшиеся внизу и не спешащие лезть за ними. — Смотрю — дошло, наконец-то! — будто прочитав мысли, воскликнул Росинант. — Все еще думаешь, что я твой брат? Ты своего брата даже не похоронил по-человечески. Так и бросил там. Пальцы пронзило болью, когда Дофламинго использовал нити, стягивая ими Росинанту горло. Терпение кончилось. Даже удивительно, что его хватило на столько… Сутки? Да он больше часа обычно продержаться не мог. — Что ж ты меня из леса вытащил? — прошипел он. — Если съесть хотел? — Чтобы деревьям не досталось, — прохрипел Росинант, замерев. Понимал, что любое движение разорвет горло. — Да и любопытно было, что ты тут делал. Лимб не очень богат на развлечения. По шее стекали тонкие струйки крови: с виду самой обыкновенной, густой и почти красной. Горькой и соленой, — вспомнил Дофламинго. Зачем Росинант поил его своей кровью? Показать свой мир напоследок? Бред! Если бы Дофламинго сдавил чуть сильнее, то она хлынула бы потоком, но он не мог. Не из-за сентиментальности, нет: одну и ту же ошибку можно повторить дважды. Просто в глазах темнело, и мир опасно покачивался, напоминая, что здесь сила его фрукта опасна для него самого. — Да-да, — с трудом выдавил Росинант, скребя ногтями по горлу, не в силах подцепить тонкую нить. — Убей меня второй раз. Тебе, видимо, понравилось. Он отпустил его и, судорожно кашляя, Росинант повалился на колени. Дофламинго утер выступивший на лбу пот и медленно, не сумев совладать с дрожащими коленями, осел рядом. — Я тебя ненавижу, — выплюнул брат. Все-таки брат, пусть и тварь. Не верилось, что тварь стала бы переживать из-за того, что кто-то кого-то там убил. В груди Дофламинго заныла голодная тоска: может быть, шанс еще был? Может, вернувшись в нормальный мир, Росинант изменился бы? А если нет... Да к Дьяволу! Пусть будет хоть тварью, хоть кем, лишь бы рядом. Даже здесь. — Знаю, — успокаивающе пробормотал Дофламинго. — Знаю, Роси. Это ничего, ерунда. — Правда? — зло спросил тот, оттирая кровь ладонью и с нескрываемым бешенством глядя на него. Конечно, нет, но Дофламинго не собирался в этом признаваться. Ни разу не ерунда, но вряд ли сейчас он мог что-то изменить. Все, что оставалось — убраться отсюда быстрее. — Ты говорил за холмом что-то есть… — Ты только что пытался отрезать мне голову. — У меня всегда был дерьмовый характер. — Что с тобой случилось, если ты вдруг научился видеть очевидные вещи? — спросил Росинант. Дофламинго поймал его взгляд и почти безразлично ответил: — Я потерял все. Включая душу, в которую никогда не верил. — Ты все равно попадешь сюда, когда сдохнешь, — Росинант сочился злой радостью. — Можешь считать это экскурсией перед переездом. Дофламинго огляделся, запоминая унылую картину. Камень, пыль и пучки мертвой травы, торчащие из-под валунов. — И это ерунда. Он привык к морю, оно тоже было непредсказуемо и опасно. Незачем бояться какого-то лимба. В конце концов, не вечно ему здесь торчать. В безмолвии прошло несколько минут. Дофламинго потер переносицу и вздохнул. — Ты не должен был сюда попасть, — серьезно произнес он. — Ты и умирать не должен был. Это моя ошибка, Роси. Самая большая ошибка в жизни. Ты можешь мне не верить, твое право, но это так. Не знаю, помнишь ли, но ты всегда говорил, что я чудовище. Не отрицаю, это так. Но тебе не привыкать с ними жить, а я, по крайней мере, отличаюсь: у меня другие пищевые пристрастия. — Предлагаешь забыть все, что осталось? — Предлагаю начать жить заново. А там — посмотрим. За холмом расстилалось свинцово-серое море. Тусклое и тяжелое, как тучи, опрокинутые на землю. Оно грохотало прибоем и веяло холодом. — Посмотрим, — не отводя от него глаз, произнес Росинант. Дофламинго протянул руку, пытаясь накрыть его ладонь своей, но тот отдернул ее: — Лучше не надо. Про то, что я безумно хочу тебя сожрать, я не врал. — Хорошо. Хочешь, так хочешь, — Дофламинго встряхнул пальцами и одной тонкой нитью полоснул себя по запястью. — Ты охренел?! — отскочил Росинант. — В какой-то мере я тебе должен. Ну? — он усмехнулся. — Будет жаль, если ты помрешь от голода. — Я не говорил, что голоден. — Росинант зло оскалился и до боли сжал его запястье. Рефлекторно, прямо в процессе фразы. Дофламинго увидел это и покачал головой. — Как бы тебе сказать, Роси… твое тело другого мнения, как мне кажется. — Потом ты пожалеешь, — предупредил он и вгрызся в распоротую вену. Странно, Дофламинго думал, что будет хуже. Или что ему будет хотя бы противно, но ничего такого не чувствовал. Скорее, ощущал умиротворение от извращенной мысли, что сейчас все было правильно. Он должен был спасти брата, а каким образом — неважно. Что там ведьма говорила про жизнь? Сейчас он мог бы отдать и ее, если Росинант вернулся бы в нормальный мир. Как глупо! Дофламинго засмеялся, но Роси не обратил на это никакого внимания, а его язык, толкающийся в рану все дальше — удивительно, ведь так глубоко Дофламинго точно не резал, — дарил больше ласки, чем боли. И если судить по выражению лица, то Росинанту и впрямь было приятно. Дофламинго усмехнулся, мысленно соглашаясь — да, ему тоже. Глаза слипались, а шум моря был таким знакомым — почти как дома. И он окончательно расслабился. Даже Роси, ставший другим, но не ставший менее родным, казался таким, каким должен быть. А может, он таким и был, этого Дофламинго не знал и вряд ли уже получится выяснить правду. — Мне нужно поспать, — пробормотал он, ощущая, что проснуться он уже не сможет. Наверное, само место забирало жизнь. Крови для этого было слишком мало, но темнота все равно обступала со всех сторон. Росинант оторвался от его запястья и привалился головой к плечу, осторожно водя пальцем по раскрытой ране. — Я скучаю по настоящему морю. И по солнцу. — Росинант вздохнул. — На самом деле, я устал. — Ничего, — говорить стало совсем тяжело, но Дофламинго старался. — Мы найдем выход отсюда. — Ага, — прозвучало неубедительно, но рано или поздно Росинант ему поверит. Даже если Дофламинго для этого сегодня придется умереть.

***

Шум прибоя исчез внезапно, как отрезало. И именно от этого Дофламинго проснулся и отрешенно посмотрел на голубое небо, усыпанное клочками белых облаков. Было жарко — полуденное солнце изрядно припекало, — и тяжело: на плече спал Росинант. — Нашел пропажу, Небесный Дракон? — Ева стояла рядом и смотрела на бесшумно накатывающие на берег волны. — Где я? — А где бы ты хотел быть? Он слегка повернул голову, чтобы лучше ее видеть. Но вместо этого разглядел песок, пальмы, дурацкие глиняные горшки и голубую стену с арочным проемом, за которым билось то — другое, — море. Они вернулись? — Как мы здесь оказались? — Для того, чтобы вытащить из лимба чью-то душу, надо заставить ее захотеть оттуда уйти. Это единственное условие. Тебе удалось, вот и все. — Говоришь так, будто это просто, — в горле пересохло, и Дофламинго хрипел. — Шанс есть. — Она склонилась над ними — все такая же невыразительная и серая. Только на губах, будто блестящих от слюны или чужой крови, играла злорадная улыбка. — Но они знают, что этот мир не для них. Многие почти ничего не помнят о нем. Не помнят, как жить, а не выживать. И прекрасно понимают, что, вернувшись, людьми никогда не станут. Твой брат будет скучать по лимбу, будет мучится, когда поймет, что отныне дорога туда ему закрыта. Те, кто ушел, уже не возвращаются. И ты будешь страдать вместе с ним, Небесный Дракон. — Пускай, — он снова прикрыл глаза. Ему и правда было плевать, он сделал то, что должен был сделать. И теперь в груди раненой птицей билось счастье. — Один Дьявольский фрукт больше никогда не вырастет, и это хорошо. Это, — она указала пальцем на Росинанта, — последний владелец. Вместе с ним умрет и проклятая сила. Но не забывай, Небесный Дракон, что самые страшные твари всегда приходят в полдень. Не забывай — кого ты привел в этот мир. — Брата, — отсек Дофламинго, легко касаясь плеча Росинанта. — Конечно, брата, — Ева мрачно улыбнулась. — Береги его. И береги от него мир. Это все. Прощай, Небесный Дракон, больше мы с тобой не увидимся. Она отвернулась и медленно пошла к морю. Дофламинго не особенно следил, поэтому не заметил, куда она делась. В какой-то момент ведьма просто исчезла, словно ее и не было. Над головой, неслышно крича, носились чайки. В качающихся листьях пальм, наверное, шелестел ветер, а Дофламинго слышал ток собственной крови. Вокруг стояла мертвая Тишина. — Добро пожаловать домой, Корасон.