Amber Aqua

      Ойкава замечает его сразу. Одет — с иголочки. Куртка, футболка-поло — все по размеру, словно на заказ. Сюда такие не ходят. Этот бар — для отщепенцев, как Ойкава. Побитых жизнью, обществом и отсутствием денег.       Ойкаве кажется, что они знакомы всю жизнь.       Или что этот человек знает о нем абсолютно все.       Мужчина источает усталость. Его глаза — две темные точки на лице — не скользят по людям, в попытке увидеть. Они лишь останавливаются на Ойкаве на долю секунды, но последний будто слышит крик о помощи.       Нет. Не крик.       Шепот. Едва различимый, потому что его никто не должен услышать.       Оставить напиток на барной стойке и подойди к незнакомцу — проще простого. Легче, чем забрать из чужого кошелька пару купюр.       — Можно к тебе присоединиться? — Ойкава улыбается, будто ему правда весело, и опускается на стул напротив мужчины.       Черные точки неотрывно смотрят ему в глаза и просят уйти прочь. Ойкава привычно делает вид, что не замечает чужого недовольства.       — Можно.       Голос — пустота. Ойкава даже не слышит интонаций. С ним разговаривает машина, которую давно отправили на свалку. Шестеренки заржавели, а механизм застопорился. Бесполезное нечто, как вторая луна на небе или мытье машины в проливной дождь.       — Смотрю, совсем ничего не пьешь, — подмечает Ойкава и пробегается пальцами по столу, выбивая ритм мелодии, раздающейся из музыкального автомата в другом конце бара.       — Ты-тоже.       — Угостить?       Вообще-то у Ойкавы проблемы с деньгами. Ему не до угощений притягательных незнакомцев. Все должно быть наоборот, но этот вечер свернул не туда, когда в бар зашел уставший призрак некогда живого человека.       Мужчина долго смотрит на Ойкаву, и тому кажется, что о его проблемах легко прочитать по лицу. Долги, кредиты, запои, слабое здоровье — все становится известно с первой минуты знакомства. Глупость, но Ойкава ежится и покрывается мурашками.       — Я-угощу, — наконец «включается» незнакомец и встает из-за стола, чтобы пройти к барной стойке и сделать заказ.       Ойкава смотрит вслед и чувствует себя униженным. Другие мужчины, покупающие ему напитки, не оставляли такого осадка. С другими мужчинами Ойкава чувствовал себя унижающим.       Незнакомец возвращается через пару минут, держа в руках два одинаковых стакана. На лице все так же ни одной эмоции, разве что усталости чуточку больше.       — Виски?       Незнакомец пожимает плечами и ставит стаканы на стол. Ойкава берет один и вертит в руке, прислушиваясь к мерному стуку кусочков льда о стекло. Он не любит виски, но халява есть халява.       — Почему решил угостить? — спрашивает Ойкава и делает осторожный глоток. Алкоголь обжигает горло и прокатывается волной тепла в желудок. Мерзко и хорошо одновременно.       — А-ты-не-этого-ожидал?       Глаза-пустоты снова смотрят прямо на Ойкаву. Внимательно, изучающе. Никаких эмоций, но Ойкава чувствует насмешку. Будто кошка наблюдает за мышкой, которая еще не знает о своей скорой смерти.       — Думаешь, я подцепляю мужиков и развожу их на бесплатные напитки? — Ойкава делает голос как можно более возмущенным, но оба знают, что так и есть.       Обычно он следит, чтобы в напитке не оказалось ничего лишнего. Возможно, сегодняшняя неосторожность выльется ему боком.       Проблемы будущего — не проблемы настоящего, так? Опасная мысль, но даже Ойкаве иногда хочется приключений.       — Кто-знает, — равнодушно отвечает мужчина и делает небольшой глоток.       Ойкаве почему-то интересно, умеет ли этот человек пьянеть.       — Я просто не отказываюсь от бесплатных напитков.       — Это-опасно.       Ойкава прищуривается и скашивает глаза на свой стакан. Незнакомец напротив коротко качает головой.       — Я-ничего-не-подмешивал.       — Отрадно слышать, но словам я не особо верю, — усмехается Ойкава и ставит стакан на стол.       — Ты-все-равно-уже-выпил.       — Тогда просто буду надеяться, что ты не решил меня накачать.       — Мне-это-не-нужно.       Ойкава хмыкает и делает еще один глоток. Он не верит незнакомцу, как не верит никому, с кем заводит знакомство, но слишком хочет выпить и разделить с кем-нибудь холодную постель в съемной квартире.       — Как тебя зовут? — интересуется он, водя пальцем по краю стакана, собирая капельки алкоголя.       Мужчина молчит. Ойкаве кажется, что тот не услышал вопрос.       — Я Ойкава Тоору.       И снова молчание. Мужчина неспешно потягивает виски и совсем не интересуется Ойкавой.       Возмутительно.       — Мы могли бы поехать ко мне прямо сейчас.       Глаза-пустоты устремляются к лицу Ойкавы и снова уносятся прочь. Куда — одному Богу известно.       — Могли-бы, — кивает мужчина и допивает напиток.       Ойкаве кажется, что происходит что-то неправильное. Сценарий тот же, но скорость и вызванные эмоции – совсем не те.       — Тогда поехали, — пожимает он плечами и опрокидывает в себя остатки виски.

***

      В такси тихо. Ни музыки, ни разговоров. Таксист хмур и смотрит прямо на дорогу. Мужчина рядом — изваяние. Ойкаве некомфортно, и он совсем не пьян. Придется распить бутылку запрятанного саке, чтобы стало веселее.       Мужчина к нему не пристает. Даже когда они садятся на кровать и Ойкава достает из-под нее бутылку. От угощения незнакомец отказывается и спрашивает, может ли он покурить. Ойкава протягивает ему кружку, чтобы тот сбрасывал туда пепел, а сам пьет и наблюдает.       Как мышка за кошкой.       — У тебя все хорошо?       Пальцы, держащие сигарету, замирают в миллиметре у рта. Ойкаве кажется, что у мужчины кто-то умер. Кто-то очень важный. Возможно, очень давно.       Мужчина молчит. Долго, словно снова «не услышал» вопрос. Затягивается, как показалось Ойкаве, судорожно и выдыхает плотное облако дыма. Комната наполняется запахом табака.       — Нет.       Ойкава вздрагивает и сжимает пальцами горлышко бутылки.       Лицо мужчины — ничто. Полотно. Белое, никем не раскрашенное жизнью. Ойкава не знает зачем, но тянет руку к смуглой коже, чтобы на ней появилось хоть что-то.       Не получается.       — Ты-хотел-переспать-со-мной, — напоминает мужчина, перехватив руку на полпути. Сжимает сильно, но не до боли.       Пойманная мышка.       — Назови свое имя, — шепчет Ойкава сухими губами и через секунду чувствует на них чужое дыхание.       — Иваизуми, — шепчет незнакомец и проводит по его губам языком.       Сигарета — в кружку, бутылка — на тумбочку. Они целуются, терпко, болезненно. Ойкава жмурится и хватается за волосы Иваизуми, чувствуя себя как на гильотине. Между ними — ничего и сразу все. Ойкава задыхается, Иваизуми заполняет его кислородом.       Обоим больно, оба — больны. Дыхание в дыхание, ногти — в кожу. Лицо Иваизуми — ничто. Лицо Ойкавы — все. Пальцы скользят по взмокшей коже. Их языки танцуют предсмертный вальс. Зубы впиваются в губы.       Им нравится. Нравится, что больно, что совершенно неприятно, что не получается кончить. Они разрушают друг друга и хотят большего. Чтобы навсегда. Чтобы последнее разрушение. Чтобы камня на камне не оставить.       Больно, больно, больно.       Никто не просит пощады. Она — роскошь, это они зарубили на носу с детства. Роскоши не по их части.       Иваизуми оставляет на шее Ойкавы багровый засос. Космос на коже. Касание Вселенной.       Иваизуми — Черная Дыра.       Ойкава — Сверхновая.       Иваизуми забирает его свет, чтобы никому не досталось.       После оба разбиты. Иваизуми курит у окна, Ойкава посмеивается и трет синяки на левом плече. Вставать не хочется, да и сил нет. Как Иваизуми еще может стоять — загадка.       Ойкаве кажется, что сейчас он должен быть мертв.       — Останешься?       Иваизуми коротко качает головой и тушит сигарету о кружку. Ойкаве хотелось, чтобы об него.       — Тогда подожди.       Ойкава с трудом встает с кровати и ковыляет на кухню. Находит листок и ручку, царапает номер и приносит Иваизуми. Последний смотрит так, словно переспал с идиотом.       — Тебе-не-понравилось, — зачем-то говорит он, но листок забирает.       — Тебе тоже, — усмехается Ойкава и садится на кровать. — Трахаться ты совсем не умеешь.       Иваизуми комкает листок и прячет в карман джинсов, в которые успел залезть, пока Ойкава уходил на кухню. Оба, кажется, растерянны. Мало кому хочется повторить худший секс в своей жизни.       — Я-пошел, — говорит Иваизуми и надевает футболку.       На пороге останавливается, словно что-то забыл. Ойкаве кажется, что что-то важное. Иваизуми мнется, но в итоге уходит, тихо прикрыв за собой дверь.       Ойкава глубоко вздыхает и прикрывает глаза. Все тело болит, но ему почему-то впервые за много лет хорошо.