2.
2 мая 2020 г., 08:54
Примечания:
Placebo - Protege-Moi
Детство Иваизуми было окрашено серым. Серые стены. Серая одежда. Серые лица.
Серый Иваизуми.
Родители — члены религиозной секты. Дома — идеальный порядок и ни одного лишнего предмета. Вся одежда Иваизуми — с чужого плеча. Слишком большая для десятилетнего тощего мальчика.
Его семья не была бедной, но выбрала бедность, потому что роскошь — для грешников. Еды было мало, работы — много.
В школе Иваизуми был серой вороной. Дети сторонились, зная, что он ребенок сектантов, но никогда не задирали. Просто делали вид, что его не существует. Иваизуми не жаловался. Ему никогда не нравились одноклассники. О чем с ними разговаривать, Иваизуми даже не представлял. Чем живут дети вне секты? Загадка. Кажется, играют в игры, но что это такое, Иваизуми понимал смутно.
В восемнадцать он сбежал из дома. Прихватил с собой лишь маленький рюкзак с вещами и шмыгнул в приоткрытое окно одноэтажного дома. Ночевал на улице несколько дней, пока не нашел комнату над маленьким продуктовым магазином. Украденных у родителей денег хватило, чтобы оплатить жилье на месяц.
Работу Иваизуми нашел в том же магазинчике, над которым жил, и исправно выполнял свои обязанности. Жизнь будто бы налаживалась, становилось все менее серой.
А потом в жизни Иваизуми появился Кохэку. Янтарный.
Они встретились в парке, в котором Иваизуми любил сидеть на скамейке под раскидистым вязом и читать библиотечные книги, с любовью завернутые в обложки, купленные на собственные деньги.
Кохэку просто сел рядом и поздоровался. Так они стали не разлей вода.
Единственный друг Иваизуми был слабым, но веселым человеком. Любил выпить, посмотреть на звезды и позвонить в три часа ночи, чтобы рассказать о созвездиях на небе. Иваизуми прощал, хотя и не мог потом уснуть до самого рассвета.
Тогда жизнь не была серой. Она была яркой, и лучи от солнца приятно слепили глаза в июньский день.
Иваизуми тогда подумал: «Значит, вне секты тоже есть жизнь. Яркая. Как глаза Кохэку. Какое счастье».
У Кохэку была дурная привычка, или стиль жизни, называйте, как хотите. Он любил замужних женщин. Глупость, но тянуло его только на «запретный плод», который, к сожалению, нередко оказывался в его руках. Иваизуми часто уговаривал друга завязать с этим, найти себе свободную девушку, но тот отмахивался и обещал, что будет осторожным.
И он был осторожным. Но не женщина, с которой он однажды разделил постель в июльскую ночь.
Совесть, о которой так часто взывали люди из секты Иваизуми, сыграла против Кохэку. Женщина, с которой он спал, рассказала обо всем мужу, чтобы исповедаться в своих грехах. Ее простили, но не Кохэку.
О его смерти Иваизуми узнал из газеты, которую по привычке читал утром. Помнится, в тот момент он не почувствовал ничего. Земля не ушла из-под ног, слезы так и не полились из глаз. Иваизуми бесстрастно допил кофе, аккуратно сложил газету и ушел на работу.
Лишь вечером, когда он позвонил Кохэку, чтобы пригласить выпить в баре неподалеку, Иваизуми осознал, что произошло.
Янтарь его жизни исчез.
Найти убийцу было несложно, ведь Иваизуми знал имя его жены. Через неделю он узнал об убийце все: место работы, обычные передвижения по городу и места, где он ужинает со своей женой.
Еще через неделю Иваизуми стал убийцей.
На серой бумаге появились красные капли.
Иваизуми был осторожен, поэтому труп нашли лишь через четыре дня. Смерть походила на самоубийство, поэтому глубоко не копали и вскоре просто закрыли дело.
Иваизуми думал, что все получилось. У полиции не было ни одной зацепки, а сам он спокойно ходил по земле и не думал о том, что сотворили его руки.
За собственную глупость пришлось поплатиться, когда пришли они. Не один Иваизуми хотел мести. Жена, убитая горем, нашла его и заказала.
Когда Иваизуми поставили на колени и прижали дуло пистолета ко лбу, он не просил пощады. Смотрел равнодушным, совершенно не испуганным взглядом. Свое дело он сделал — отомстил за Кохэку. Если за это ему суждено умереть, что ж, он готов.
Что-то в этом взгляде понравилось убийцам. Они переглянулись, чему-то кивнули и подняли Иваизуми за ворот поношенной куртки.
Так он и стал одним из них. Дилетант, который смог убить человека, облапошив полицию.
Сам Иваизуми считал, что помогает клиентам. Он брал заказы только у тех, кто мстил за месть. Считайте, его личное кредо.
Ойкава Тоору был очередным ублюдком, отобравшим мужа у женщины. Как позже узнал Иваизуми, этот человек был еще и вором, который спит с пьяными мужчинами, а потом забирается в их кошелек и исчезает.
Иваизуми знал о нем все. И совершенно не собирался его щадить.
Как они оказались в одной постели?
Наверное, все дело во взгляде. У Ойкавы Тоору точно такой же взгляд как и у Иваизуми.
Пустой.
Сколько бы его тонкие губы не искажала улыбка, она не трогала глаз.
Впервые в жизни Иваизуми жалел убийцу.
***
Пальцы набирают заученный номер. Прошла всего неделя с той ночи в баре, когда Иваизуми впервые провалил задание. Сегодня он собирается довести начатое до конца, и никакая жалость не будет ему помехой. — Але-але? — раздается жизнерадостный голос на другом конце провода. — Ойкава-сан слушает. Иваизуми молчит секунд десять, размышляя над словами, которые сейчас произнесет. Ему нужна всего одна ночь в квартире Ойкавы, чтобы выполнить заказ, но что-то ему подсказывало — ночь эта будет ужасающе длинной. — Это-Иваизуми. Я-приеду-сегодня-вечером, — наконец говорит он в трубку и подпирает плечом стеклянную стенку телефонной будки. С сотого не звонит — его номер не должен появиться в контактах Ойкавы. — Даже не спросишь, не занят ли я? — смеется телефон, и Иваизуми тихо вздыхает, но ничего не отвечает. Собеседника, кажется, это ни капли не расстраивает. — Хорошо, приезжай. Адрес помнишь? Я был у твоего дома с десяток раз, думает Иваизуми, но вслух лишь произносит: — Помню. И сбрасывает, обрубая разговор. Любой посчитал бы это грубым, но Иваизуми и не пытается произвести хорошее впечатления. В девять вечера он набирает на домофоне номер квартиры Ойкавы. Последний не спрашивает, кто это, а просто открывает. Иваизуми поднимается на четвертый этаж и проходит в маленькую, пустую квартирку. По пыли видно — будь тут больше вещей, был бы ужасный бардак. Ойкава не походил на человека, который пытается быть аккуратным. — Проходи-проходи, — улыбается Ойкава и тянет Иваизуми в комнату. По запаху чувствуется — пьян. Может, не сильно, но глаза уже призывно блестят, и этот блеск затмевает безмолвный крик о помощи. — Может, хочешь что-нибудь выпить? Я купил виски. — Ойкава достает из шкафчика со сломанной дверцей бутылку и трясет ею, отчего янтарного цвета жидкость переливается внутри, вбирая в себя свет тусклой лампы. — Нет, — отвечает Иваизуми и смотрит куда-то в сторону, лишь бы не видеть, как карие глаза просят его вытащить из этого мира. Вообще-то, ради этого он и пришел. Чтобы переправить Ойкаву в другое место. — Вот как... Кажется, Ойкава немного растерян. Иваизуми поворачивает к нему голову и снова тонет. Глупость, конечно, но Ойкаву хочется обнять. Спросить, почему тот снова пьян. Почему тот пьян всегда. Иваизуми достаточно наблюдал за ним, чтобы понять, что он никогда не просыхает. Даже в кофе подливает себе коньяк, на который потратил последние деньги. — Ну, раз ты не хочешь терять время… — Ойкава ставит бутылку обратно в шкафчик и стягивает с себя полинявшую бледно-синюю футболку. Так естественно, будто вся его жизнь — сплошное раздевание. На этом моменте Иваизуми мог все остановить. Прижать Ойкаву к стене, притворяясь, что хочет поцеловать, а потом сжать пальцы на тонкой шее. Придушить, а потом скинуть с крыши. Никто не будет разбираться, что случилось с алкоголиком, живущем на окраине Токио, а самоубийства в Японии — дело нередкое. Иваизуми мог, но снова облажался, поэтому еще один вечер они провели в постели Ойкавы, а потом уставшие, совершенно неудовлетворенные отстранились друг от друга, чтобы отдышаться. От обоих пахло потом и отчаянием, которым они напитали друг друга вдоволь. — Все еще худший секс в моей жизни, — смеется Ойкава и переворачивается на живот, подминая собой подушку. Иваизуми ничего не говорит и кивает головой. У него болит нога и губа, которую Ойкава по неосторожности прокусил. Они словно выплеснули друг на друга эмоции, которые долго копили в себе. — Знаешь, тебе стоит научиться трахаться, — тянет Ойкава и отворачивает голову, прижимаясь щекой к некогда белой, но теперь такой серой подушке. — Ты совершенная бездарность в этом деле. Иваизуми поворачивает к нему голову и наблюдает, как непослушные волосы торчат дыбом на затылке, словно ощерившись от страха. А под ними — шея молочного цвета с родинкой посередине. Иваизуми совершенно неосознанно тянет к ней руку, касается кончиком пальца и гладит. Ойкава под его рукой вздрагивает и замирает, как испуганный зверек. Иваизуми приподнимается, переворачивается на живот и касается родинки губами. Прихватывает кожу, отпускает и снова целует. Ойкава не шевелится, пока Иваизуми не отстраняется, а потом поворачивает к нему голову и смотрит до одури грустно. — Вот видишь. Умеешь же быть нежным, — шепчет он и давит из себя улыбку. — Нежным? — переспрашивает Иваизуми и проводит пальцем по плечу с еле заметными тонкими шрамами. — Нежным, — кивает Ойкава и приподнимается. — До этого ты был очень грубым. Он кладет руку на плечо Иваизуми и мягко давит, заставляя лечь. Губы, сухие, искусанные, касаются ключицы, целуют и спускаются ниже. Иваизуми прерывисто дышит и закрывает глаза. Ойкава над ним — туча, что готова упасть на землю холодным дождем. — Даже целуя, ты кусал, — шепчет Ойкава и обводит языком ямку над ключицей. — Такой жадный. Иногда мне казалось, что ты хочешь выгрызть мне душу. Иваизуми сжимает пальцами простынь, откидывает голову на подушку и беззащитно подставляет шею. Губы Ойкавы целуют выпирающий кадык, пальцы ласкают кожу на животе. Иваизуми пытается вспомнить хотя бы один момент, когда к нему так прикасались. В голове — пустота. А над ним — Ойкава, ласковый, не приносящий боль. — К тебе кто-нибудь был нежен? Иваизуми сжимает губы и зарывается пальцами в сухие волосы Ойкавы. Тянет к себе, прижимается виском к виску. Сейчас они — две тучи. И, кажется, скоро будет дождь. В этот раз все не так, как раньше. Никому из них не больно. Ойкава доверчиво жмется, стонет куда-то в шею и, кажется, немного плачет. Иваизуми обнимает его поперек спины и целует в плечо, совсем не желая кусать. И им обоим почему-то так хорошо.***
Ойкава засыпает, раскинув руки на кровати. Иваизуми сидит рядом и курит, стряхивая пепел в старую кружку с надколотым краем. Перед ним — совершенно беззащитный человек, которого нужно убить. За первой сигаретой идет вторая. Иваизуми тушит окурок о кружку и убирает ее на подоконник. Руки тянутся к беззащитной шее и без желания сжимают ее. Глаза Ойкавы — две пустоты — распахиваются и смотрят на Иваизуми так, словно все, что происходит сейчас — правильно. — Слишком слабо, — шепчет он и обхватывает пальцами запястья Иваизуми. — Я же так не умру. — Не-страшно? — спрашивает Иваизуми. Непослушные пальцы ослабляют хватку. Ойкава улыбается надколотой улыбкой и прикрывает глаза. Для Иваизуми это — благословение. — Нет. Я заслужил. — Ты-убил. — Да, — не отрицает Ойкава, сжимая запястья Иваизуми. — Мне жаль, но это не имеет значение. Иваизуми гладит шею большими пальцами и прикрывает глаза. Еще ни один заказ не давался ему так тяжело. — Зачем? — Зачем убил? — переспрашивает Ойкава, и его пальцы сжимаются сильнее. — Он заметил, как я его обворовываю. Я думал, он спит. — И-ты-его-убил? — Он достал нож, — только и говорит Ойкава. Иваизуми облизывает пересохшие губы и открывает глаза. Перед ним — смертник. Если не убьет Иваизуми, убьет кто-нибудь другой. Смысла колебаться не было. Дарить отсрочку? Лишнее пятно на репутации. — Было-страшно? — зачем-то спрашивает он и только сейчас понимает, что руки дрожат. Возможно, это дрожит Ойкава. Черт сейчас разберет. Ойкава смеется и смотрит слезящимися глазами. Иваизуми, как всегда, не понимает юмора. — Настолько, что я убил его. Иваизуми кивает и прижимается лбом ко лбу Ойкавы. Пальцы сжимаются сильнее, и под ним раздаются тихие хрипы. — Недостаточно, — сипит Ойкава, потому что все еще может дышать. Тогда Иваизуми срывается. Одергивает руки и порывисто встает с кровати. Пальцы по инерции сжимают что-то невидимое и совсем не хотят слушаться. Ойкава на кровати смеется и совершенно не хочет жить. — Какой же из тебя хреновый убийца, — шепчет он и трет шею. — Ты всегда спишь со своими жертвами? Или я исключение? А? Скажи, Иваизуми. Тебе нравится спать с теми, кого ты убиваешь? — Ты-меня-не-разозлишь, — бросает Иваизуми, прекрасно понимая, чего от него добиваются, и наклоняется, чтобы провести рукой по мокрой щеке Ойкавы. Они смотрят друг на друга с минуту. Ойкава безмолвно плачет и хватается за рубашку Иваизуми. Оба молчат. В комнате нечем дышать. — Я-ухожу, — наконец говорит Иваизуми и выпрямляется, вырывая футболку из чужих слабых пальцев. — Нет! — кричит Ойкава и пытается поймать Иваизуми, который быстрым шагом уходит из комнаты. — Вернись! За спиной — неровные шаги босых ног. Иваизуми идет быстрее и захлопывает за собой дверь. Ойкава за ней всхлипывает и оседает на пол. Они оба не получили того, чего хотели.***
О смерти Ойкавы Иваизуми узнает из утренней газеты. Земля не уходит из-под ног. Слезы не подступают к глазам. Иваизуми просто складывает газету и допивает горький кофе. Ойкава Тоору высыпал в рот пачку снотворного и запил их стаканом виски. Совершенно очевидно, что это самоубийство.Да?
