Метка бессмертия

ode to loren — clem leek

Если бы мама сегодня не заплакала от боли в спине из-за того, что приходилось, мрачно сгорбившись, мыть полы в доме одного богача, живущего через квартал, я бы и не обратил такого внимания на разговоры своих друзей про убийство короля. Если бы кастрюля не оказалась такой старой, что дно в конце концов выгорело и провалилось вместе с готовившейся в ней кашей, я бы вовсе не выбежал из дома под крики отца, для которого это было последней каплей. Если бы Су Ёну не пришлось в очередной раз украсть ломоть хлеба из пекарни и делиться с нами по мизерным кусочкам, то я бы не решил, что как никто другой способен избавить нашу страну от мучающего население царя. Была зима. За окном на замерзшей земле огромными комьями лежал снег. Теперь каждая зима будет напоминать об этом моменте; снежинки липкими хлопьями медленно плыли по воздуху, пока кровь капала с меча на идеально вымытый пол. Царь глубоко дышал, впитывая холодный воздух из приоткрытой рамы в легкие и жадно пытался ухватиться за последние секунды никчемной жизни. А я приковал взгляд к этому серому небу и серому миру, ставшему таким из-за стены снега, валившей целыми днями. Я знал, что король смотрел на меня, разглядывая черты, на которые не обращал внимания раньше, более внимательно; лужица света, расплывшаяся по моему лицу, открывала взору пустые, равнодушные и стеклянные глаза. Бледная кожа, впалые щеки, тонкая полоска губ и глаз не вызывали совершенно никакого интереса; однако, над величественно белоснежным лбом находилась вещь, сразу привлекающая: угольный вихрь, чёрное пламя, слева — ржавое, благодаря свече. Банвон умирал молчаливо, тяжело, со скрипом вдыхая и выдыхая — это было отголоском его правления, такого же тихого и спокойного, часто вызывающего раздражение и бунт, ставшего причиной его сегодняшней смерти. Когда последнее облачко воздуха покинуло его, вздымающаяся грудь опустилась, я закрыл Ли глаза, что жутко и каменно продолжали пялиться на мое холодное выражение лица. Следом, еще раз взглянув на тусклый вид полусонной природы, я направился к выходу из комнаты и входу в новую жизнь: хаосу, беспределу, насилию и крикам, ведь на роль короля метили многие. Что ждало меня за стенами откровенной и мерзкой просторной спальни, когда я покину её, выйдя навстречу соучастникам? Неожиданно всё тело сковало, будто железными цепями, как в темницах подо мной. — Как посмел ты, дитя, погубить моего сына ради греховного тщеславия? — Кто здесь? — эхом смог вымолвить я, сглотнув сухость на языке и поежившись от ледяного ветра, пронзившего окоченевшие ладони. — Я — тот, кого ты предал, и тот, кто покарает тебя за совершенное деяние. Останься же навеки в этом мире, познай потерю близких и любимых. Скитайся вечно, пока не осознаешь свою вину и не найдешь часовщика, способного остановить твое время. Затем, многовековая, казалось, усталость отпускает меня, и я парю в воздухе, на запястье появляется браслет со странной восьмеркой: как мне удалось узнать позднее — обозначением бесконечности. Не было бы этого предмета на руке, я бы уже через час списал странное явление на иллюзию, возникшую после сильного эмоционального потрясения от моего первого убийства. В стране начинается полная неразбериха: наутро жители оповещаются о произошедшем, у большинства истерика и невероятный испуг на лице, ведь это был последний наследник рода Ли. Кто же станет следующим? Будет он принимать правильные решения, улучшающие жизнь людей? Я даже подшучивал, что могу метить на его место. Каким же я был отвратительным. Дальнейшие годы смешиваются в голове калейдоскопом ярких воспоминаний. Меня совершенно не волнует ситуация в стране, смута и печаль — я веселюсь в барах с женщинами, хохочу и танцую на безлюдных площадях, не сплю, потому что почти всё в теле остановилось — можно было не питаться, не заботиться о сне или здоровье. Такая жизнь казалась идеальной.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

— Ты просто олицетворение скудной пустоты, — ко мне подсел в баре мужчина средних лет, окинув оценивающим взглядом подкупающую бледность кожи и палец, оглаживающий очередную рюмочку соджу. На эту фразу я всего лишь улыбнулся, выпив и с грохотом приложив рюмку о стол. Мне уже гораздо веселее, возможно, эту ночь проведу в компании разврата и похоти. Хоть я и являлся кормильцем своей семьи в эти трудные времена, взрослые находили смелость раздражаться, что жутко злило юного революционера. На самом деле, любого человека, в меру уважающего себя, не удовлетворил бы ежедневный приход сына ближе к ночи. — Тяжелый день был, да? — снова делает попытку начать диалог мужчина. — Наоборот, всё замечательно, — быстро ответил я, словно скороговорку. — Не пьют, когда замечательно. — Это для меня развлечение, — снова выпив, восклицаю, щеки слегка покраснели. — Чувствую прилив веселья и пустота в моем теле испаряется. — Какая может быть пустота у такого молодого, полного жизни человека? — открыв только что купленную бутылку соджу, немного пролив на деревянный стол, спросил тот. — Душевная, конечно же. Когда не хочется ничего, встаешь по утрам и думаешь: «Зачем я проснулся?». Это такое ощущение пребывания в пространстве, словно ты между частицами и атомами, время жутко тянется, всё до одури одинаково… — Знаешь, всё же не бывает так у пацанов, таких, как ты… — У кого? — Эм… — мнется мужчина. — Так, завались, я тут говорю. Не учили, что старших перебивать нельзя? Собственно, послушай мою историю, а уже после посмотрим, у кого пустота. — Как тебя зовут? — Лэнс Майер. Теперь попрошу не перебивать. Я странствующий целитель. Нашел сегодня утром девочку маленькую, бездомную и в плохом состоянии. Отнес в госпиталь, осмотрел, но эти ваши корейцы понабежали, стали иглоукалывание делать, банки ставить, издевались над ней… Хотя я предлагал самостоятельно справиться, к тому же, определил её диагноз, но лекари посмотрели как на психа и продолжили ухудшать положение дурацкими процедурами, которые в итоге… Потеряли девчонку, понимаешь? Она и так была вялая, еле дышала, а они еще и… Ну, кому хуже? — Если честно, я мало что понял, — почесав затылок и на минуту забыв про алкоголь, ответил я, моргнув несколько раз. — Вот сидишь ты тут, а от чего выпиваешь? Влюбился? — Глупости какие, — даже усмехнулся. — Глупости. В мире существует побольше проблем, чем влюбленность. — Что же тогда? — Я же ответил, мне нравится выпивать… Знаешь, у меня есть планы на вечер поинтереснее диалога с надоедливым целителем. — Что ж, тогда до встречи, развлекайся, — бросил Лэнс монеты на стол, оплачивая за нас обоих, и покинул душный бар, сверкнув плащом в уличном освещении. Недопитая бутылка соджу была единственным свидетельством его шумного появления.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

— О, так вы мать того пьяницы?! — от неожиданности воскликнул Лэнс на своем родном языке — английском, — указывая пальцем на мирно обедавшего за столом и сидящем на полу меня. — Простите? — не поняла мама. — Простите, — кивнул Майер. — Так что там с вашими суставами? — Пройдемте, — кашлянула женщина, указывая на комнату и стрельнув взглядом в своего сына. Я до сих пор не могу понять значения этого момента. Благодаря мне, ей удалось накопить на лекаря. Совместной уборкой всё в том же доме мы смогли заработать достаточно денег. Что странно, последние два дня я сидел дома. После того, как одна из шлюх окинула меня снисходительным взглядом, отказав в совместной ночи, я, самооценка которого значительно подорвалась, решил пережить позор в тишине. Сейчас, конечно, вспоминать об этом смешно. Разницы, собственно, не было никакой. Будь я обычным смертным, наверняка бы организм чувствовал себя лучше при отсутствии постоянного влияния соджу, но тело не проявляло признаков привычного неизменного цикла; не ощущал, что выспался, но и не был вялым. Именно об этой пустоте я и говорил целителю. Чувствовалось ровно ничего, являясь биомассой, будучи чем-то между живым и уже погребенным. — Ох, куда же вы собрались? Там дождь, господин м-м-м… — Можно просто Лэнс… Если ваш сын будет не против, я мог бы остаться. — При чем тут мой сын, господин Рэнс? — не привыкнув произносить мягкие звуки, произнесла женщина, коверкая, на что названый слегка скривился, но решил не придавать значение. — Мне ведь придется спать с ним в комнате. У вас здесь лишь гостиная, то есть столовая, в которой обедал ваш сын. Следом видно лишь три двери: ваша комната, скорее всего ванная и туалет, а также комната пацана. Здесь, в столовой, нет ничего кроме твердых стульев, а вы, судя по уважительному обращению, вряд ли предложите расположиться на одном из них. Следовательно, остается только крепкая мужская ночевка. — Я постелю вам, — улыбнулась госпожа Мин, поклонившись, и, с уже явно повышенным настроением, прошла в мою комнату. — Значит, вы и правда целитель, — буркнул я спустя пятнадцать минут, вернувшись после купания и юркнув под теплое одеяло. Ужинать не хотелось. Всё это время я сидел под дверью маминой комнаты, пытаясь услышать то, что происходило внутри, а затем понял, что наступил вечер. — Мне незачем тебе врать, — с закрытыми глазами ответил Майер, расслабившись, когда я потушил свечу. — Откуда вы? — Канад… Кхм, то есть Англия, — поправил себя Лэнс. — А что это за слово, которое вы постоянно мне говорите? — Какое? — Как-то на «п». — Пацан? — Да. — Ну, это «молодой человек». — А как вы оказались именно здесь? — Не мог бы ты поспать, пьяница? — отвернулся мужчина, его терпение начало медленно сходить на «нет», еще и капли громко били по крыше, раздражая. — Вы первый иностранец, которого я вижу лично, — признался я, комкая одеяло руками. — А почему вы тогда ко мне подсели? — Перешел на «вы»… Не хочу я говорить, замолчи, а. — Странный вы, Лэнс. — Ты тоже. Жутко выглядишь, — парировал Майер и, уткнувшись в подушку, засопел. А мое самолюбие подорвали уже в который раз.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

— Вы что, следите за мной? Мы были похожи — я и Лэнс. Оба одиноки и любим выпить, казалось, что у Майера похожий секрет… Нет, вряд ли он был бессмертен, просто часто использовал странные словечки, либо выдумывал их сам, либо… Откуда-то их постоянно черпал. — Не совсем. Я знаю, что ты можешь быть здесь, но прихожу сюда больше ради выпивки, чем ради увлекательного монолога рядом с тобой, — быстро проговорил мужчина. — Лэнс, мне одному кажется, что мы в чем-то схожи? — Ты романтик и эгоист, я — мизантроп и реалист. Ты живешь в остановленном времени, веришь, что так будет продолжаться вечно — твое веселье. А я здесь совсем чужой, потому что не из этих земель. Так в чем схожесть? — Я тоже мизантроп. — В твоем-то возрасте? — вопросительно изогнул бровь Лэнс. — Как вы думаете, сколько мне лет? — Хм, лет шестнадцать? — Восемнадцать. — Дальше-то что? — Я буду выглядеть так на протяжении всей оставшейся жизни. — Сочувствую. — Вы, кажется, не совсем поняли… — Ты бессмертен. А что в этом такого? — голос Лэнса на этих словах стал утонченно-нежным, как ванильная прослойка в эклере. Новый посетитель зашел в бар, и звуки вечернего города ворвались внутрь, перемешанные, словно в шейкере. Рукав моей мятой рубахи слегка задрался, когда я отодвинулся на стуле от стола, чтобы протянуть под ним ноги, и стал виден браслет с значком бесконечности; даже сейчас не могу поверить, что этот человек так просто определил главную проблему, объясняющую наличие пустоты, мизантропии и постоянного пьянства. — Не стоит спрашивать, откуда вы узнали, верно? — сглотнув, переборол себя я. Помню, что пальцы ног сжались, а сердце заколотилось так громко, что кричало в ушах. — Твой браслет. Легко же, — Майер указал взглядом на запястье. Сегодня Лэнс был в хорошем настроении: он уболтал местную старушку на тарелочку чего-то сомнительно похожего на лазанью, что вполне могло бы считаться ею, не будь слишком острым блюдом — корейцы, как-никак. На самом деле Майер был исключительной личностью, не сочитающей качества, которые приобрел за сорок лет жизни: по утрам он частенько разрывался между посиделками дома за очередным корейским словарем, чтобы высказывать свои никому ненужные мысли как можно понятнее, и обыденным походом в бар, который заканчивался не только опьянением, но и еще одним бессмысленным диалогом с пареньком, который в свои, оказывается, восемнадцать вел такой разгульный образ жизни. Нетрудно догадаться, что обычно выбирал Лэнс. Что касается меня, то, получив от Бога такую неограниченную волю, не знал больше слов «сидеть дома». Да и смысл, если на заднем дворе деревянного домика, в котором я покупал дешевое соджу и слушал плаксивые отголоски здешних инструментов и певиц, непринужденно стояли женщины. Лэнс был прав насчет «скудной пустоты» — всего лишь два развлечения, то есть алкоголь и проститутки, имели место в моей юности. И пока Лэнс разглагольствовал по поводу своей молодости и родственников, с которыми он поссорился, а дети вовсе его игнорировали, я маячил между своих мыслей, в конце концов осознав, что наше существование слишком нелепо, чтобы требовать чего-то от мира. Мы с Майером стали кем-то наподобие приятелей, по крайней мере мне нравился мягкий шелест теплого одеяла, когда Лэнс оставался после очередного массажа спины матери. Виделись с мужчиной довольно часто, иногда даже забавно просыпаться от громкого звона посуды и голосов — значит, бездомный — как понял вскоре я, — Майер вновь пришел к нам на завтрак. Но всё это — редкие совместные походы на рынок, разговоры перед сном, заканчивающиеся рыком Лэнса «Хочу спать, заткнись», молчаливое распитие соджу или пива — являлось таким нелепым по сравнению с тем, что могло ждать нас, будь мы чуть более уверены в себе и менее ленивы. — И Марк, у которого на голове был какой-то горшок, а не волосы, в майке, висящей на его худых плечах, вдруг вымахал и стал почти выше меня! — даже стукнул по столу Майер, вытерев рукавом ханбока щетинистый подбородок. — Ты вообще слушаешь, Юнги? — Извините. — Извиняю. Сегодня будет последний сеанс с твоей мамой, если что. — Ей стало лучше благодаря вам, Лэнс. — По-другому и быть не могло, — с гордостью произнес мужчина. — Ты не выпил сегодня ни рюмки, я удивлен. — Не хочется. — Я всё еще удивлен. — Может, уже пойдем домой? Только медленно, чтобы, ну… — Хочешь поболтать? — спросил Майер с той улыбкой, которая выражала радость предвкушения, и я тоже отразил её на своем тусклом лице. В конце концов, нам не нужно было заботиться об уважительном отношении к прохожим, укоризненно смотрящих из-за их громкого диалога, потому что здесь, на улице, где большинство разговаривали на китайском, а остальная часть прогуливалась между прилавками, никого не интересовало содержимое твоей черепной коробки. Так что мы могли со спокойной душой размахивать руками, споря о красоте привезенных из соседней деревни бус, следом лежать в теплых постелях, разглядывая причудливые иллюстрации книг под свечой, смеяться, с громким хлюпом всасывая пряди гречишной лапши, и отправляться к моим друзьям, чтобы поиграть в воинов деревянными мечами. Такой была нелепая, но настоящая жизнь. Разве могло нас что-то остановить? — …слышишь? Если ты бессмертен, это не значит, что и твои друзья тоже! Так теперь впадать в меланхолию?! Юнги, брось, ты же не такой. Мы оба отучились от алкоголя, зачем ты взялся за него снова? Темно-зеленая бутылка всё того же соджу разбивается о стену позади Лэнса. Прошу прощения, нас не могло остановить почти ничего, кроме меня самого, напившегося после смерти друга впервые за несколько лет. Пять лет прошло, наполненных одинаковыми днями — почти две тысячи суток, осколков разбившейся вазы. Да, все они разной формы и размера, но фундамент один и тот же. Пять лет я развлекался, благодарил Бога за дар, выкрикивая с бутылкой вина в руках прямо в небо, напиток лился из краёв на землю и ладони, глаза блестели от слез счастья; наслаждался общением с Лэнсом, внимание и понимание которого ужасно льстило; я всегда мог быть удовлетворен женщинами, ведь денег мы с друзьями награбили вдоволь, еще и от «вышки» за организацию убийства короля получили немало. Но со смертью первого и самого давнего приятеля от чумы в голове словно что-то щелкнуло.

Скоро я останусь совсем один. И Лэнс Майер тоже не вечен.

Скоро апатичная мать совсем не сможет вставать с постели, отец, устающий от работы, чаще кашляет. Остальные друзья, которые ведут не менее разгульный образ жизни, тоже не выдержат. Скоро Лэнсу совсем надоест выслушивать мой юный, подвергнутый расправе развлечений, вечно однообразный бред. Любую ошибку можно исправить. Ограбил, обидел, дал обещание? Еще бесконечность на искупление. Нарушил закон? Так смерть уже не страшна. Не нужно переживать из-за чувств, которые я уничтожил в той шлюхе, что влюбилась в меня, потому что в мире еще как минимум миллиард собеседников.

И вся та радость сменяется безграничной печалью.

Праздная жизнь больше не приносила удовольствия, уже не удовлетворяли прежние утехи и выпивка. Разговоры с Майером превратились в постоянные споры, а Лэнс, обычно спокойный и приятный, во время перепалок выходил из себя. Но даже это казалось бессмысленной роскошью, потому что я, наконец, увидел последствия своего поступка; дела в стране только-только стали налаживаться. Но жители погибали от эпидемий, детей мог задавить домашний скот, их игры выходили за рамки безопасности и города оглашались многочисленными жуткими случаями подростковых смертей.

И на лицах их не было веселья.

А смерть короля была напрасна.

Чтобы не видеть смерти матери, отца, и ставших родных не кровно, а духовно, я решил покинуть дом. Здесь я был чужой с этим скупым бессмертием, с вечно довольным и бодрым лицом, и даже для Лэнса, который несколько минут назад хлопнул дверью, покинув дом, наверное, навсегда. А там есть человек, способный избавить от этих мук. Собрав все вещи, надев длинный, до самой земли, плащ, скрывающий тело, накинув капюшон, чтобы скрыть тоскливое выражение, я, повесив на плечо мешочек с бумагой, перьями и чернилами, ушел ночью, тихонько прикрыв дверь. Если раньше я ел для приличия, спал по этой же причине, то теперь никто не знал, кто такой Мин Юнги. Под длинным капюшоном, позволяющим смотреть лишь себе под ноги, скрывалась вся печаль, снова опустившаяся на заблудшую душу.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

— Для чего ты здесь? — спросил, кажется, в третий раз старец, думая, что снова не услышит ответ. — Здесь — в мире или баре? — поставив кружку с пивом на дубовый стол, спросил я. — По голосу тебе лет семнадцать, но такое впечатление, что тебе около двадцати пяти, — выразил давно сидевшую в лысой голове мысль собеседник, сложив руки перед собой. — Разве большая разница? — В семнадцать ты импульсивен и весел, а в двадцать пять уже готовишься к смерти. Я поднял голову, чтобы взглянуть на мужчину. На вид ему лет пятьдесят, очень даже неплохой возраст для этого времени. Взгляд темных глаз пронизывающий и спокойный, смотрит с интересом, но от скуки — наверное, он тоже одинок. — Вы правы, мне семнадцать, но душе моей двадцать три. Уже год я провожу в странствиях, скитаясь по Чосону от бара к бару, от дома к дому, но нигде не могу найти то, что ищу. — Что же ищешь? — Спасения, — ответил я, откинувшись на спинку стула с кружкой пива в руках. Мужчина вздохнул и произнес: — Мы все его ищем. — Где есть часовщики? — Кажется, в Вонджу был один, я с ним знаком. Хочешь, доведу тебя? — Вонджу — это далеко? — Несколько часов пути, если без остановок. Если с перерывами, то раза в два больше. Если повезет, поймаем повозку, так будет быстрее. — Тогда давайте пойдем сейчас, — прогремев стулом, сказал я. — Ты разбит внутри, — заключает мужчина спустя несколько минут их пути. — Не человек ты будто. Мечешься, ищешь чего-то, бултыхаешься в пространстве. Я знаю тебя. Ты во всех барах успел побывать, всех девушек успел снять. Ходит молва о тебе по государству, как о страннике в черном рваном плаще, бесцельно блуждающим между домами. Не удивляйся, если окажешься в местных байках и дети будут тебя пугаться. А еще говорят, что пьешь пиво, потому что оно желтое, как солнце. — Бред. Я пью его просто по привычке. — Зачем ты часовщика-то ищешь? Времечко подсказать? — Он должен убить меня. — Вряд ли он убьет тебя, больно робкий, — вспомнил лицо знакомого старец. — Просто идите молча, — попросил, хоть и не люблю тишину, и видел он лишь собственные босые ступни, которые не ощущали холода земли. — Я завидую вам, — признался я попутчику, когда ветер утих. — У меня ничего нет. — Вы смертен. Значит, у вас есть всё. И другим я завидую тоже. Они куда-то спешат, извиняются, влюбляются, но я уже пуст внутри. Пять лет я провел в поисках искренности, однако женщинам нужен был лишь для удовлетворения и денег, иногда я даже угощал их выпивкой. Пять лет я вел пьяную жизнь, просыпаясь с ощущением пустоты, снова заливал желудок алкоголем, но он словно растворялся. — Кто же ты, юноша? — Бессмертный странник, мой друг. В моем распоряжении вся вечность, но я желаю сократить её.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

— А что такого должно быть в этом часовщике? — почесав затылок, поинтересовался старец. — Без понятия. Господь не удосужился придумать. — Значит, ты должен понять сам, — спустя минуту раздумий и чесаний седой бороды, ответил попутчик. — Ты правда пил все эти пять лет, да так успешно, что стал известен? — Правда. — Жаль тебя, юноша. — Не жалейте. — Почему же? — Я убийца, — выдохнул. Фраза, вертевшаяся на языке весь небольшой путь, выскочила легко, оседая на моих сухих бледных губах. Обстановка вокруг постепенно сменялась: старые деревянные домики, коробки, перекошенные и непохожие друг на друга, выглядели непривлекательно, не хотелось забежать на чай. По мере ускорения их шага я наблюдал за тем, как зданий становилось всё меньше, природа здесь захватывала пространство. Разговор зашел в тупик и стих. Ветер, слегка прохладный, ласкал веки и открытые участки тела, минор сломанных клавиш свистел в ушах вместе с усилившимся ветром, старец молчал, думая о чем-то своем, может, даже обо мне, но мы не разговаривали; мне столько хотелось рассказать. О тех женщинах, в которых влюблялся почти сразу, по-молодецки пылко. О тех вкусах алкоголя, которые оставались на языке, горчили, а потом переросли в нечто меланхоличное, обросли пузырьками в пиве и уже не были такими романтичными. О Лэнсе, секреты которого, казалось, были безграничны; хотелось рассказать обо всей своей жизни за последние пять лет, обо всех радостях и печалях. Неловкой, чуть похрамывающей походкой мы добрались до высокого деревца, около которого и остановились. Мужчина предложил воды, но я отказался: даже привычка сейчас не играла никакой роли — тело попросту не нуждалось в жидкости. Угольно-вихрастым, грязным затылком я прислонился сбоку к деревцу, пока собеседник пил, положив левую руку себе на худощавое бедро. Ногти на его пальцах были неровно обрезаны и слегка потемневшие от грязи, словно он копался в земле, а когда начал мыть руки, его отвлекли. Поправив упавший капюшон, я поудобнее устроился, разглядывая профиль мужчины: небольшой шрам на скуле, острая линия подбородка, темные веснушки, седая курчавая борода, густые светлые брови и небольшой нос. Ресницы, короткие, немного опущены — он разглядывал дно бутылки. — Мне хочется что-нибудь спросить у вас, чтобы не слушать тишину, — вдоволь наглядевшись, отвернулся я. В тени дерева было чуть спокойнее — я давно понял, что ночь более привлекательное время. — Спрашивай. Но всё же, раз ты еще не разобрался, я поинтересуюсь. Всегда ли ты печальным таким был? — находясь на весьма близком расстоянии, смотрел на него старец; глаза у него глубокие и темные, притягивающие. — Наоборот. Таким я стал после смерти друга и осознал, что все будут умирать, а я — нет. — Странные вещи ты говоришь, — поднялся старец, слегка покачнувшись. — Разве «странник» не от этого слова? — улыбнулся я. — Не думаю, — приподнял один уголок губ мужчина. — А ты ничего так без капюшона. На это я лишь пожал плечами. — Ни одним из всех философских направлений я не увлекался так, как скептицизмом, который одно время довел меня до состояния, близкого сумасшествию. Я воображал, что, кроме меня, никого и ничего не существует во всем мире, что предметы не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них обращаю внимание, и что, как скоро я перестаю думать о них, образы эти тотчас же исчезают. Одним словом, я сошелся в убеждении, что существуют не предметы, а мое отношение к ним. Были минуты, что я, под влиянием этой постоянной идеи, доходил до такой степени сумасбродства, что иногда быстро оглядывался в противоположную сторону, надеясь врасплох застать пустоту.* На эту мою реплику часовщик просто кивнул, продолжив, скрючившись, орудовать материалами над часами с кукушкой. «Это не он», — понял я, зачем-то повернувшись к старцу и посмотрев тем взглядом, который говорил одновременно многое, но мог ничего и не значить. В помещении было неприятно: темно, лишь свеча возле самого парня, который пялился в огромную лупу, устанавливая детали крошечными щипцами. За его спиной стоял шкаф с множеством других шурупов, гаек и луп, стеклянный и старый, о чем говорили редкие царапины на стекле и характерные потертости. Неприятно и одиноко. Мне не нравилось здесь.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

Bathroom Dance — Joker OST

Дальнейшие девяносто пять лет наполнены влюбленностью. Я встретил женщину, с которой заключил союз; у нас появился ребенок, мальчик, замечательный мальчик с такими же вихрастыми волосами, как у меня, и робким взглядом. Мне, наконец, довелось узнать, насколько тяжело растить детей. Будучи младенцем, Си Юн каждую ночь просыпался и плакал, нам требовалось интуитивно догадываться, что ему нужно. Бессонные ночи выматывали мою супругу, поэтому я брал всю ответственность на себя, находясь у маленькой кроватки ежесекундно. Когда Си Юн чуть вырос и был способен понимать этот мир чуточку больше, я строго-настрого запретил ему выпивать. И напоминал, что женщины ценны тогда, когда не позволяют дотронуться. Даже не говорят тебе об этом, а по духу чувствуется, что можешь получить, как минимум, пощечину. Еще говорил, что власть нужно уважать несмотря на все её пороки и недочеты, ведь мы — люди, и король — тоже человек, он может совершать ошибки и иметь недостатки. Си Юн внимательно слушал, не расспрашивая, что не свойственно детям. В возрасте пятнадцати лет парнишка уже повторял эти наставления, словно скороговорку, и я со спокойной душой наблюдал за его ростом, работая с любимой женщиной в саду: она обожала цветы и продавала их безнадежным романтикам или любителям, останавливаясь с корзинками прямо на рынке, пока я занимался переплетом книг — образования, как такового, у меня не было, разве что в церковь ходил пару раз к сонсэниму, однако, как уже можно понять, характер был омерзительный. Я был строптивым и самовлюбленным, считал, что грамота мне ни к чему. Читать и писать научился, вот и достаточно. Поэтому, мы с супругой усердно работали, занимаясь, она — любимым делом, я — тем, что умел, чтобы прокормить и обеспечить Си Юну счастливое будущее. Лунный Новый год… даже у природы, которая решила внести поправки в многолетний уклад погоды на восточном побережье. С той ночи, когда я убил короля, всё мое существо отторгает существование зимы, я попросту стараюсь ее не замечать. Си Юн отметил двадцатый день рождения совсем недавно. Лунный Новый год… Сын полез на крышу нашего старенького домика, чтобы насладиться чистым воздухом ночи и смехом, слышимым из окон соседей. Закутавшись в одеяло, с теплой улыбкой на красивом лице, которое обрело взрослые очертания, Си Юн смотрел на звездное небо, наверняка ловил языком снежинки, как любил еще с детства, и, возможно, потянулся за одним особенно большим комочком снега. Я не знаю. Но мы с супругой услышали грохот на заднем дворе и… После этого дня я больше не улыбался. Внутри образовался камень, внутренности почернели и не нуждались ни в чем, кроме покоя. Я просто мечтаю жить в большом и очень светлом доме с участком, где дети смогут гулять, будучи в полной безопасности. Хочу, чтобы сердце было открыто нараспашку, как и двери дома, хочу любить, не боясь боли, и доверять, не боясь предательства. Помните: прежде чем выйти на бой с Голиафом, Давид уже успел голыми руками убить льва, — и к тому же на его стороне был Бог — и, чтобы достичь своей цели, мне тоже следует совершить подвиг, не так ли? Мы с супругой старались держаться. Мне было легче благодаря прожитым годам держать всё в себе, но это первый ребенок, первый человечек, которому я передал часть своего опыта и надеялся, что он сможет сделать мир лучше. Я возложил на Си Юна такую ответственность! Как для отца это непростительно. Сад зачах, я стал делать ошибки во время переписи книг. Дела не клеились. Растения вокруг дома, что раньше благоухали, словно после смерти сына, погибли тоже… как и жена. Я видел, как она медленно затухает, внутренний свет совсем мерк. Господь показал мне, каково это: по сути, быть им. Наблюдать за смертями людей и не быть способным помочь. Её аккуратная ладошка сжимала мою, когда в сорок с лишним лет, сраженная горем, она отошла в иной мир. Тихо, с облегченным выдохом. Я попросил, чтобы она передала Си Юну мою похвалу — лучшего сына и быть не могло. Выдавил слезу. Не отпускал руку. И стал избегать смерти, хоть она и преследовала на каждом углу: мертвые животные, люди, кричащие от боли — чума распространялась нещадно быстро. Мне пришлось снова пуститься в путь. — Магдебург, — сипло отвечает на вопрос о моем местонахождении прохожий. Магдебург. Священная римская империя [Нынешняя Германия]. Пятнадцатый век. Бреду́ вперед, следуя странному чувству, разжигающему в груди пламя; лицо, выглядывающее из-под старого потрепанного капюшона, освещается полуденным солнцем, принимая тепло с неохотой, морщась. Каждый месяц я покупал себе новый плащ, угольного или приближенного к нему цвета, об обуви не заботился, под накидкой носил тонкую рубаху и коротковатые штаны, но неизменным оставалась одна деталь, надоедливая, будто змея, вцепившаяся в запястье — робкий браслет, добродушно подаренный Богом на мое семнадцатилетие. Куда идти? Извечный вопрос, возникающий даже при полном осознании ответа. И я поступал по четко выработанной схеме: скромная походка, медленная, чтобы подготовиться, едва заметные благодаря выглядывающему носу, маячащему направо и налево, взгляды по сторонам в поисках лавки со значком часов на козырьке или двери. Потом бесшумный шорох одежды, когда я войду в душное темное помещение, а следом трепетное появление надежды — может, сегодня? И сейчас я вновь шел в своем дурацком наряде навстречу неизведанной персоне, абсурдно кажущейся спасителем. Подойдя к старому белому домику с черепичной крышей, такому же по форме и состоянию, как и длинный ряд других, из которого доносился запах мёда и пропахших сыростью книг. — Здравствуйте, — смотря в пол, как и обычно, как уже десятки раз, произнес я. Поднять глаза не входило в один из пунктов — важно услышать голос, если мягкий и низкий, то будет прелестно. В ответ я не услышал ничего. Дверь изначально была открыта, приглашая, витрину украшала россыпь шестеренок и огромный ротанговый циферблат. А запах мёда… так сладок. Если бы я годами не вынашивал в себе сдержанность и равнодушие, то, посмотрев на часовщика, я бы громко выдохнул, вытаращил глаза. То есть сделал обыкновенную вещь, свойственную смертным при виде красивых людей.

Укрывая в ладонях метку бессмертия

Взгляд у меня вспыхнул, пальцы нервно стали теребить рукав, опуская так низко, что стала видна белая ткань рубахи на плече. Внешне наверняка совершенно не выражались эмоции, интерес не был заметен, но замечать было-то некому — часовщик сосредоточенно, смотря в небольшое круглое стекло, разглядывал проделанную работу гордо, надменно, его глаза смотрели на часы пронзительно, выискивая изъяны; широкий лоб и острые скулы, покусанные губы и чуть заметная щетина. Либо не хотел отвлекаться, либо настолько сильное увлечение на некоторое время лишило его способности слышать. «…я хотел бы заказать часы, золотые, карманные, с цепочкой», — первая фраза должна была закончиться именно так, всегда, беспрекословно. Но ком в горле мешал продолжить, даже вздохнуть — мужчина казался воплощением идеала. Его красиво изогнутые брови образовали между собой морщинку, пухлые губы что-то беззвучно нашептывали, небольшие ладони держали механизм, почти доведенный до совершенства. Вся лавочка блестела, потолок в одном месте над часовщиком переходил в стеклянно-решетчатый, с свисающими горшками растений на нитях; надо мной на этих же веревках висели лампы, благодаря которым множество дизайнов часов отливали ослепляющим светом, подкупали роскошью, манили средней ценой. Множество гаек, шурупов, шестеренок были хаотично разбросаны по длинному столу посередине комнаты, позади которого стоял массивный шкаф с перепутанными пакетами наверняка недавно распакованных материалов. Но что восхищало и манило еще сильнее — мужчина был корейцем, как и я.