Метка бессмертия

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

POV Юнги

Where's My Love Alternate Version — SYML

Однажды мне удалось поближе познакомиться с Мартой; она собиралась устроить нашему мальчику — пришлось признать, что не только мне он может нравиться, и я стал называть его именно «нашим» — сюрприз в виде его любимой закуски и попросила меня помочь. Я был вынужден разговаривать. По причине моей недоверчивости я редко доверял кому-то в последнее время кроме Чимина, поэтому оказался скорее слушателем, нежели рассказчиком. Марта, несмотря на мое несколько небрежное отношение к ней, оное чувствовалось ей наверняка, притворялась добродушной и простой. Хотя, как я говорил, она такой и была: без единого изъяна; тем не менее, один у нее нашелся — Чимин, конечно же. Девочка беседовала об одном и том же, каких-то своих женских переживаниях, слегка жалуясь в проблесках и паузах между короткими историями из рутины на равнодушие юноши. Естественно, тяжело было не заметить наличие чего-то между мной и Чимином, поэтому она с подозрением косилась на меня во время этих жалований. Я особого восторга, как и эмоций, не выражал да и вовсе вел себя неподобающе старику — вдруг начал обижаться, потому что медленно осознавал: к сожалению, девчушка пригождалась Чимину сильнее, чем я. Даже банальный факт ее способности родить детей уже говорил о многом. Вскоре мое отношение к девушке переменилось. Я как-то зауважал ее за любовь к мальчику несмотря на бесплодные попытки понравиться и произвести впечатление. Она не сдавалась и упорно двигалась вперед, преподнося всё новые сюрпризы вроде того, с каким я помогал сегодня. И Марта показалась рассудительнее, отвечая на мой вопрос «Почему же ты именно за него цепляешься?» «Ох, Юнги, меня просто неумолимо тянет к нему и ни на кого другого мой глаз не ложится», ставя ударение на «Ю», хотя так было неправильно. Я видел, что захотев я развить диалог дальше, мог бы услышать что-то необычайное и вовсе опасное для себя. Чимин собирался разобраться с зарплатой нашим работником и вернуться, однако мы с девчонкой сидели и глазели на приготовленный и подостывший пирог, всё ожидая расслышать его широкие тяжелые шаги в прихожей. Я стал волноваться. Луна уже показалась из-за горизонта, освещая полосой подоконник и личико Марты, обеспокоенно теребящей зажженную недавно свечу. Входная дверь со стоном отворилась, впустив прохладный воздух, и мы сорвались из комнаты к нему. Казалось, скрежет моих зубов и всхлип девочки были способны взорвать ушные раковины, настолько громкими вдруг стали все звуки. Синяк на щеке Чимина и разбитая бровь с губой заставили наши сердца с Мартой покачнуться и начать задыхаться. — Кто? — лишь смог вымолвить я, но мальчик, проходя мимо нас в комнату с корытом и водой, чтобы умыться, ничего не сказал. — Марта, оставь нас. — Юнги, я ни за что его не брошу. — Марта, — учтиво вновь позвал я, стараясь держать гнев в себе. Раздражение, долго копившееся, стремительно росло, раздуваясь и грозясь лопнуть. — К чему тогда был наш разговор, если ты меня так и не понял? Я не оставлю вас наедине. — На что ты намекаешь? — прошипел я, поглядывая в сторону, куда ушел Чимин. — Ты несколько раз ночевал у него, — стрельнула она глазами. И правда, изъян, имевшийся в Марте, был словно на ладони, только я его заметил лишь сейчас — Лэнс называл таких «стервами» и часто бросался словом, описывая им с виду хороших, а внутри гораздо менее, женщин. Возможно, именно поэтому она еще дева. — И? — Что вы могли делать в это время, а потом выходить с красными лицами? — Не думаю, что ему было бы приятно узнать, что ты следишь за ним, Марта, — наш шепот начинал надоедать, а Чимину требовалась помощь. Доказывать девушке отсутствие какой-либо романтической связи с мальчиком равнялось с ложью, которую я ненавидел. Часовщик, наконец, вернулся, изрядно побледневший и нервный, попросив Марту уйти. — Я так и знала, что вы не просто приятели. Однажды вечером, в окошке мастерской я увидела… — Прекращай и выметайся, — прикрикнул Чимин, отводя меня за руку в спальню. Мне не понравилось, как он поступил, поэтому я извинился вместо него, чуть поклонившись и взглядом стараясь объяснить, что девочка здесь не виновата, а что лишь я, придя в Магдебург одной ночью, разрушил ее ближайшее будущее. — Только не кричи на меня, прошу, я объясню всё сам… В том месте, куда ты меня отводил, в подвале я еще тогда обратил внимание на играющих за соседним столом мужиков. Играли они на деньги, но мне они не особо были нужны в то время, и я вспомнил о них только сейчас, когда они необходимы для кафе. С поставками припасов совсем туго, у нас была задолженность, но я решил, что справлюсь с этим сам. Я сыграл и… проиграл большую сумму. Отдавать было нечем, но я надеялся, что они меня не найдут, ведь я работаю совсем в другом районе. И, как видишь… — Боже, мальчик мой… Я вспомнил времена, когда отвергал его. Когда, заметив, как взгляд темных глаз, смотрящих на меня из-под повязки, поменялся на иной, какой-то заискивающий и глубокий, перестал приходить в мастерскую. Потому что понимал, что такое возможно, что мальчик крайне впечатлителен и он всё еще мальчик, в конце концов, ему свойственно тянуться к тем, кто добр к ним, в отличие от тех других, кто только ранит. Я вспомнил, как однажды все же пришел, делая вид, что всё в порядке и я ничего не заметил, а он весь встрепенулся, оживился, засветился. Вот тогда я всё окончательно понял. Грустная история Чимина, полюбившего единственного, кто заметил в нем — его; кто по существу оценил искренность, робость, смех, привычки и всё, что он совершает каждый день. Ни семья, ни покупатели, ни та же Марта — они не слушали его так, как умел я, не смотрели так, как это делал я. Поэтому его чувства оставались предельно понятны, свои я давил стремительно, мне было мерзко и я не хотел втягивать Чимина в себя, в свою жизнь и присущие к ней хлопоты. Не хотел изнывать его философскими рассуждениями, частым пессимизмом и прямолинейностью, а я знал, что слушать он будет, впитает и, скорее всего, станет вскоре моей маленькой копией, чем-то между собой — нежным и невинным существом, и мной — дряхлым стариком, чей разум граничил между нормальностью и безумием. Я не мог позволить его свету померкнуть. Я не хотел портить, осквернять его. Когда Чимин впервые слегка и мягко намекнул, я глянул на него серьезно и бьюще больно ответил: «Это пройдет, ты подрастешь, женишься», потому что по-другому мне было нельзя. «Я тебе не то что в отцы, а в деды кажусь. Я такой же, как твой дедушка с рисунка, как ты показывал, помнишь, мальчик?» Мальчик взглянул на меня с болью и замолчал на долгие сутки. Следом был пожар. Мой взгляд заставил его понадеяться, он верил, что у него получилось… Только вот что именно у него получилось, он не отдавал себе отчета. Я объяснил ему, что сам не понимаю, как мне, взрослому мужчине такой мальчик запал в голову и оттуда не убирается. Объяснил, что я старше, должен быть умнее, разумнее, но не могу. Уже не остается сил быть таким. Соответствовать своему возрасту. И сказал, что позволяю ему немного зазнаться. Он искрился счастьем. Моим свойством примерно со среднего возраста, хотя нет, и вовсе с юношества, было набрасывание на объект обожания, будто хищник на свою жертву. Если я любил, то делал это настолько сильно, что сам уставал, а тот человек — и подавно; всё, что оставалось, так это избегать, но и тогда я находил способы увидеться, дотронуться, чтобы показать в очередной раз, как он мне важен. Я не хотел так же набрасываться и на него, чтобы потом перегореть. Но после пожара это не удалось. Чимин стал появляться везде, я видел его в прохожих или посетителях кафе, покрываясь холодным потом; и даже ночью приходил ко мне видениями. Я словно начинал сходить с ума, и единственным средством от безумия оставалось лишь оно само. Поэтому я позволил нам сойтись; наброситься на него, не отлипая, как смола, приходить каждый день, болтать-болтать-болтать, а после обнимать-целовать-обнимать. И не предупредить, что это пройдет. Но я знал, что это не пойдет ему на пользу. И не прогадал. Буквально несколько дней назад нас оштрафовали за «хулиганство», как они это назвали — наши редкие походы на ту часовню всё же раскрылись. Из своего кармана я отдал нужную сумму и мы оба до сих пор с опаской проходим мимо этого здания, провожаемые взглядами смотрителей. А теперь Чимин шморгал носом то ли от стеснения, то ли от того, что левая часть лица всё еще ныла от ударов, то ли от того, что он осознавал собственную глупость. Он очень просил заниматься денежными вопросами! Выдавать деньги работникам и забирать продукты, которые привозили на телеге. Разве мог я отказать? Возможно, мой умный мальчик продумал всё изначально и изначально собирался сыграть. Может, поэтому он недолго отпирался от моей идеи с кафе. И сколько сил он потратил на то, чтобы привести помещение в солидный вид! Это мне не составляло труда ночами не спать и убирать пыль, обломки и вешать плакаты, а ему, живому и смертному, было совсем по-другому! Но я, ослепленный удачей, подкрепляемый его боевым духом и «оплачивающий» его усердия своей старческой нежностью и вниманием, считал происходившее благословением! О, как был я глуп! Я попросил Чимина не плакать. Он и правда спустя минуту уже прекратил и честными глазами впился меня, ожидая выговора. Думал, что я буду осуждать. Какой послушный. Будто по щелчку или звону его часиков он подавил в себе свойственные людям эмоции, только чтобы я не злился и простил. Я сказал, чтобы он не смел корить себя. Дальнейшие слова застряли у меня в горле, когда свеча дернулась и дала чуть больше света, позволив мне увидеть больше, чем в полутьме прихожей и дрожащем лучике, когда Марта освещала его высокое тельце. Мне стало стыдно. Я ощутил, что он от меня не имеет ничего, а я от него — абсолютно всё. Тошнота подступила к горлу. Я помог смочить ранки водой, стараясь как можно ласковее и безболезненнее. Потом помыл ему спину, плечи и грудь, когда он сидел в корытце, наполненным горячей мыльной водой. Смотрел, как он одевается в рубаху и портки, а он, выдавив смешок, произнес: «Перестань так глядеть, а то у меня кое-что встанет». Вообще, таким он был редко — пошлым и вульгарным, это Чимину просто не свойственно. Сегодня же он старался сгладить вечернее событие и казаться непринужденным. — Пирог-то есть будем? — спросил он, бросив взгляд на одинокий стол и грибочек пирога посередине. — Будем, — так же весело попытался ответить я, улыбнувшись. Чимин обнял меня, уткнувшись носом в мою макушку, для чего ему пришлось слегка наклониться, и успокоился. В моей голове снова и снова проигрывались образы прошлого мальчика, каким он был и как повзрослел. — Тебе правда не стоило так рисковать, — попробовал начать я. — Ты поступил нехорошо, скрыв от меня настолько важную вещь: да, на тебе висело всё, связанное с деньгами, а на мне нахождение работников и выдумка развлечений для клиентов, но ты ведь мог хотя бы посоветоваться. — Скажи, Юнги… Ты любишь меня? Вопрос выбил из меня воздух и всю ту спесь, которую я собирался вылить на Чимина, приготовив ему множество упреков. — Почему ты молчишь? — Послушай, мальчик… — Да ты хоть понимаешь, что я чувствую каждый день? О чем думаю за минуту до каждой нашей встречи и почему не могу спать ночами? — спокойно не выходит, он на нервах и говорит чересчур громко. — Я вижу, как ты заходишь ко мне в мастерскую и всегда пытаюсь прочесть выражение твоего лица, понять, не собираешься ли ты сказать мне сегодня, что я тебе больше не нужен, потому что ты… потерял ко мне интерес? Я помню твое упоминание о том, что у меня это не надолго, значит, ты и про себя можешь сказать то же самое? Юнги, ты вообще знаешь, что это такое? Я не могу ни на секунду расслабиться! Я считаю наши дни в своем блокноте, вот, гляди, — мальчик выбежал в свою комнату и правда принес ту записную книжку, которую плел сам и в которой меня рисовал. И мне просто хотелось… доказать, насколько ты важен мне! Что я могу сделать всё ради тебя! — Я тебе верю, — звучит честно, мы смотри друг другу в глаза. — Я не доверяю твоему возрасту, — вновь честно. — А я — твоему, — выдает он тут же. — Он заставляет тебя думать, будто ты всезнающий и мудрый, когда на самом деле просто стараешься прикрыть свое нежелание лишаться комфорта. Неужели тебе больше нравится сидеть у себя на диване в комнате, смотреть в окно и думать о смысле жизни? Разгуливать по Магдебургу взад-вперед, рассматривать вывески, плакаты, мечтать о чем-то своем? А я не такой. Я вижу, как ты смотришь на меня, как оцениваешь и не воспринимаешь всерьез, но тебе и не приходит в голову, что я совсем другой. Точнее, ты прекрасно понимаешь, что этот комфорт я и способен разрушить. Все твои посиделки дома сократятся и придется, как в твои пятьдесят, вести активную жизнь с выходами в лес, выезжать в другие страны. Может, мне вовсе захочется переместиться обратно на Родину. Продам мастерскую, кафе, так у нас будут деньги на первое время. Я не глупый, и, несмотря на то, что мне двадцать три, я способен понять людей, Юнги. Я вздохнул. Подвинув к нему свечу, принялся смотреть. Я читаю его. Такого родного, молодого и верящего в то, что мы зайдем так далеко. На его лице застыла обида от непонимания, оное он убежденно видел в моем взгляде. Глупый, глупый маленький Чимин. — Наша главная беда в том, что мы одного пола. Это не сгладится с годами, это никогда не сгладится ни на этой, ни на любой территории, — у меня голос уставший, но стараюсь говорить как можно четче. — Как ты намерен жить с этим всем? Прятаться, любить только здесь, в этих стенах, никому не показывать? Ты же слышал этот город, этих людей, кричавших нам вслед «пидарасы», когда засекли нас за тем, что обычно два друга не делают. Ты готов всё это выдерживать? Готов умалчивать, терпеть? Ты молод, Чимин, ты, как сам сказал, захочешь другого: движения, откровенности, раскрепощенности, я был на твоем месте, мне тоже было семнадцать, я считал себя Богом, способным спасти нищих, свою семью, в первую очередь; а потом двадцать, тридцать, шестьдесят, я знаю, что с тобой будет. Ты попадешь в большой город, больше, чем Магдебург, увидишь людей, похожих на тебя, людей, которые будут от тебя без ума, потому что ты произведение искусства, ты талантлив: и рисуешь, и ты мастер на все руки. Я и вся эта неидеальная и сложная жизнь тут со мной покажется тебе абсолютно отвратительной. Даже если я буду ближе к тебе, даже в этом случае тебя утянет молодость, утянут вещи, которые ты можешь еще сделать. Даже в этом случае найдется кто-то более открытый и подходящий, чем столетний старик, который спустя тридцать лет выбрался из Венгрии просто потому, что заработал там плохую репутацию. В тебе молодость, ты уверен, что всё вынесешь, я знаю, ты хочешь сказать это. Я описал вам только хорошие моменты, нашу историю в идеальном ее развитии., но мне захотелось показать и этот диалог. И эти события. Вам следует понять, насколько тяжело было принять это в себе, не уничтожить, а позволить расцвести. Взгляд у Чимина живой — ласковый и строгий одновременно. Мне хотелось услышать в свой адрес самые страшные проклятья, но… мои глаза вдруг выдали всё, что накопилось там, всю боль от многочисленных утрат, усталость, потери родины лично по моей вине — я уничтожил ее простым взмахом меча, превратив в бешеную колею. Его живой взгляд плещется, вбирая отблеск свечи, блики карамельного халата, каштан волос с прямым пробором и все цвета, разбросанные по комнате. Глаза почти откровенные, отзывчивые, уважающие. Он знает: я не говорю «нет», но всё равно уверен, что придёт время с ним прощаться. «Все взрослые так пессимистичны?» — думал я, общаясь со взрослым Лэнсом и впитывая в себя его философию отношения к жизни, как к чему-то слишком тяжелому и больному. Чимин, чтобы, видимо, что-то вновь «доказать», опустился на пол, подползая ко моим коленям. Это очень доверительная поза. Спиной к жестокому миру, сердце к тому сердцу, что трепыхается и ржавеет, но защищает. — Нет, — останавливаю я. — Так ты делать не будешь. — Но ты же тогда… — Так могу делать только я. Тебе нельзя. Ты не грешен. Ты чист. А я грешен давно, у меня опыт в постели такой, что уж лучше бы я потерял память. Поэтому я отстраняю тебя, говорю, что ему следует твердо увериться в себе, и ухожу, негромко хлопнув дверью.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

Promise — Ben Howard

Продолжая работать в кафе, мы еще не получали прибыли. Однако не позволяли себе сдаваться да пробовали нечто новое; смотрели на другие заведения, подглядывали даже, аккуратно заимствуя их ходы. Наши карикатурные плакаты стали знамениты всему городу в довольно скором времени, — что уж сказать, людям нравилось потешаться; отличительной чертой кафе оказывалась весьма быстрая подача блюд, качественно приготовленных и вкусных и чтение стихов (мной). Всё же, не зря я когда-то сочинял их, лежа под деревом где-то на юге Венгрии. Мне удалось заполучить одну прелестную повариху, знающую секретные ингредиенты в виде разнообразных специй, добавив которые, еда приобретала более изысканный вкус, оседая на языке приятной сладостью или остротой. Посетителей становилось всё больше, ланиты [щеки] Чимина горели светло-розовым от усердия, с оным он расспрашивал людей об их заказах, запоминая и передавая в кухню. Ему нравилась работа кёльнером, на небольшой срок он прикрыл мастерскую и всего себя отдал нашему уютному местечку. С каждым днем здесь становилось всё светлее. Пыль потихоньку выметалась, пространство заполнялось запахом утвари вместе с горьковатостью пива. Работники и мы были блаженны; новое начинание казалось благословением. А мне приятно видеть, что, склонив бодливые рога, невольно глянув в лужицу, я уже не стыжусь себя узнавать. Наконец последние прорехи и черные пятна моего естества навсегда исчерпались, просто испарившись; я обрел спокойствие. Больше не мучимый кошмарами, бессонницей или тошнотой мое тело толкало себя вперед, к одной и той же двери кафешки, чтобы встретиться там с лучезарной улыбкой моего мальчика и его крепкими объятиями, ощущая, как его большие широкие ладони ложатся на лопатки и чуть сжимают их. Это искусство самого истинного его вида — прикоснуться к чьей-то душе перед тем, как коснуться его кожи. Люди без родины становятся исторической пылью, блеклой осенней листвой, гонимой с места на место и втаптываемой чужеземцами в грязь, но я смог побороть это, ставши своим на совсем неродной почве. Я подумал об этом, когда один из кёльнеров произнес: «У вас кожица еще нежная; здесь для вас воздух вредный — поверьте мне, заразиться можете». Мне показалось, что он намекает на мою иноземность, но: «Как так?» «Да так же. Разве вы здоровы теперь? Разве вы в нормальном положении? Разве то, что вы чувствуете, — полезно вам, хорошо?» — и кёльнер поглядел в сторону часовщика, отдыхающего в перерыв на подоконнике кухни среди таких же отдыхающих женщин. Меня стал раздражать тот факт, что всё больше людей замечали какую-то связь между нами, и я стал опасаться, вот бы опять с мальчиком что не приключилось — безусловно, отношения мужчин не поощрялись. Несмотря на безусловную правость паренька, я ощущал, что без этой «болезни» мне просто никуда. Последнее время Чимин не допускал меня до себя, словно повторяя мою холодность, о которой я уже упоминал. Я любил его, я любовался им, он казался мне прекрасным образцом мужчины — и, боже мой, как бы я был блажен, если б я постоянно не чувствовал его отклоняющей руки! Зато когда он хотел, он умел почти мгновенно, одним словом, одним движением возбудить во мне неограниченное доверие к себе. Душа моя раскрывалась — я болтал с ним, как с разумным другом, как с снисходительным наставником… хотя думать о таком забавно в силу разницы в нашем возрасте; потом он так же внезапно покидал меня — и рука его опять отклоняла меня — мягко, но отклоняла. Однако едва мне оказывался необходим сикурс [помощь], как мальчик бросал свою отстраненность и принимался помогать. Гонимы солнечными лучами с окрестностей уже сбежали мутными ручьями комья снега на потопленные светилом луга. И какое томное волненье в моей душе, в моей крови! С каким умилением я наслаждаюсь дуновеньем нежной весны в мое спокойное лицо! Природа трепетна, как жертва, пышно убрана, позволяя Чимину не надевать его толстый тулупчик, делающий его шире и не дающий мне обхватить его двумя руками. Но весна всегда нравилась больше со своими ласковыми ладошками и причудливыми бликами. Постепенно за окном моей комнатушки оживал мир, птицы пели громче и не стесняясь оповещая об их возвращении.

on my shoulders — sabrina claudio

Всё изменилось, когда я стал засматриваться на Чимина больше, чем позволено. Чем позволено самим мной. Его фигура, величавость и идеальность, словно сошедшая с древнеримских скульптур, тяготила притронуться к голой коже. Момент, когда он встал из корыта, представ передо мной обнаженным, а потом еще и повернувшись, открыв взору крепкую спину и ягодицы, всё чаще крутился в моей голове. Я вспоминал, как мы предавались плотским удовольствиям и подолгу размышляли, лежа рядышком не шевелясь; хотелось еще: ощутить его в себе, ощутить его разум и мысли, понять его до конца, сделавшись одним звеном; чтобы он обладал мной, а я — им. Чтобы я чувствовал его горячую кожу у себя под пальцами, слышал биение его сердца, которое бьет двадцать три года, но так быстро — впервые. Избегать этого желания не находилось смысла — Чимин тоже хотел, я знал. Но он мальчик скромный, никогда сам не попросит, а я резко стал скромным тоже, улыбаясь в подушку, представляя его открытым, как там, у яблони. Настолько сильно отпечаталось это происшествие, что не давало покоя все эти месяцы и заставляло желать-желать-желать. Как только земля была способна обогреть мои голые ступни, я, перед этим поискав, обнаружил небольшое чистое озерцо с такой прозрачной водой, что можно разглядеть глубинные слои с мелкими камушками. Собрались мы вечером, угощая друг друга сластями и финиками по поводу успешной работы в кафе и известности по всему Магдебургу и некоторым ближним деревням. Еще прохладный ветерок трепал наши волосы и одежду, подзывал меня к действиям. Природа давала мне благословение. Я подготовился к тому, что собирался сделать — мальчик ни о чем явно не подозревал; я пригласил его поплавать. Слегка сдерживаясь от грубости, я льнул к нему, я скулил и выл, как лесной волк, совсем забыв про принципы контроля, которые я вынашивал вторую половину своей жизни, цепляясь за плечи руками, а за талию ногами, ощущая, как он сжимает мои бедра своими пальцами. Может, имей я потребность в боли, я бы даже мог понять это не только головой. Будучи полностью обнаженными, наши тела соприкасались в прохладной воде всё ближе, нам было страшно от того, во что превратились эти поцелуи, эти касания, что мы вели себя будто не люди, вкушая друг друга чересчур яростно. У того, до чего я дотрагиваюсь, есть определенное название, но я не хотел и до сих пор не хочу произносить вслух, потому что тогда получится, как у всех. Направив его в себя и немного опустившись вниз, поймав его удивленный стон своими влажными губами. Там волосы, там горячо как над огнем, там он, там его чувства. Всё остановилось, время, облака, люди и мои убеждения. Стало тихо. Птицы, кричащие как-то истерично у берега, затихли. Увидев нас со стороны, красиво сплетенных два силуэта в свете месяца, я выдохнул. И напрягся, ожидая его протестов; но шести или более, я не считал, месяцев явно хватило, чтобы он мог доверить мне не только душу, но и тело. Тело здесь было даже помехой ибо овладеть им гораздо легче, чем душой. Держась на плаву, цепляясь за всевозможные места, мы становились тем самым звеном, двигаясь вместе с небольшими волнами, создаваемыми толчками Чимина, действовавшим по наитию и моим просьбам «глубже», облаками, людьми где-то за горизонтом и временем. Вода, должная быть холодной, казалась мне кипятком, в котором мы варились. Нам было хорошо до одури, до нахмуренных бровей и вскриков. Чимин, отклонив голову назад, позволил целовать его шею и плечи; я, в свою очередь, насаживался быстрее, выгибаясь и глядя в небо, как бы протестуя, показывая Господу, что бесконечные лета, которые он мне подарил, не лишили меня способности к получению и дарованию блаженства. Проходясь по его позвоночнику, пояснице пальцами, всё мое существо выкрикивало страшные признания и шептало имя Чимина. Потом я не смог вымолвить ни звука, открыв рот в немом стоне и уткнувшись лбом в горячий лоб мальчика. Сам он горел так же, совершая последние толчки и изливаясь внутрь. Акт воссоединения прошел слишком быстро. Я прекрасно понимал, что теперь, ощутив это на себе, я к этому пристращусь. — Тебе точно не было больно? — заботливо спросил он, смахнув прядь, упавшую на мои глаза. Мы смотрели на луну, что глазела на наши утехи как-то осуждающе. Я улыбнулся ей. Отдыхая на теплом песке, мне пришла неожиданная мысль в голову: что, если я порчу мальчика? Делаю его таким же греховным по причине нашей связи и трачу его бесценное время? Но он выглядел всегда таким счастливым, находясь рядом. Поэтому я отбросил скверные раздумья, и, уткнувшись ему в грудь, слушая участившееся биение сердца, верил, что мы со всем этим обязательно справимся. Мне хотелось говорить. О том, как по-сумасшедшему хорошо мне было. Трогать его и слушать. Помню, радуюсь, что знаю, как он стонет. Как он может сбивчиво дышать и сжимать руками бёдра и талию. Как он втягивает живот, как смотрит и по-особенному пахнет, когда кончает. Я ощущал немыслимую нежность, но в то же время понимал, что утягиваю его на дно этого озера. Мое присутствие изрядно тормозило его. Он ждал моих приходов вместо того, чтобы думать о своем будущем, о семье и Марте. Прибегал в кафе, чтобы работать, а не создавать восхитительные часы, что было его призванием. Он на долгое время отрекся от искусства, что равнялось с отречением от себя и своей стези лишь ради меня, желающего внести вклад в такой важный для меня город, желающего разнообразить, как Чимин говорил, сидение на диване и размышления о смысле жизни. Я также помню, как недавно мальчик беседовал с одной дамой, которой он явно понравился. Внутри меня что-то щелкнуло, когда от ответил на мой вопросительный взгляд «Она позвала на прогулку, однако я не могу, ведь мы же с тобой вместе». Почему из-за моего существования Чимин должен был лишать себя радостей семейной жизни? Всё, что я мог сделать и как показать мудрость и любовь, было… [запись обрывается]

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

I Need You — M83

Я прошел от начала до конца весь длинный Магдебург и церковь, помолившись Господу за Чимина и прося позволения искупить те грехи, которые он по моей вине совершил. Потом обернулся. Прощайте, прекрасные, изысканные лилии, покоящиеся в маленьких живописных святилищах, прощайте наша гордость и оправдание нашего бытия. Прощайте, Подонки, что обижали нас и других, воруя, убивая, насилуя. Четыре утра. Ключ щелкнул, прошлое исчезло, остался мальчик на широкой кровати, все деньги, что у меня были — на погашение его долга, — блаженство, позор, смерть. Спи, мой родной, я буду охранять твой сон. Я оставляю этот дневник тебе, Чимин, чтобы ты понял, почему я ушел. Прочти его и осознай, насколько был мне важен. Несмотря на мои реплики и действия. запомни меня таким, как сейчас беспечным и старым, в рубашке, повисшей на острых плечах, пускающим в небо дым. неспящим, растрепанным, верящим в джа, гуляющим босиком, не в такт напевающим, скорбящим тайком. бесстрашным, отчаянным, смелым и злым, не знающим слова ''нет'', на толику грешным, на четверть святым, держащим в ладонях свет. запомни мой образ, когда в полутьме целую твое лицо, запомни мой голос и след на стекле от выдоха хрупких слов. запомни меня сидящим на земле и мокнущим под дождем, стихи напевающим богу ветров, и спящим, и пьющим ром. смотрящим на то, как в костра дым и чад врезаются мотыльки. горячим, горящим, влюблённым в тебя запомни меня таким. и если когда-то, спустя десять зим, ты встретишь меня в толпе, найдешь меня серым, безликим, пустым, ушедшим в чужую тень, схвати меня крепко, сожми воротник, встряхни меня за плечо, скажи, что я трус, неудачник и псих, брани меня горячо. заставь меня вспомнить ночной океан, рассветы, ромашки, отказ. прижми свои губы к холодным губам, заставь меня вспомнить нас. *

✧♡

Опередив судьбу, я лечу теперь в ледяном пространстве, и вечная тьма шелестит фалдами моего чопорного, старомодного костюма. Впереди летит порох и исторические договоры, вычесанные волосы и отцветшие мировые идеи, сзади другие волосы, договоры, порох, идеи, плевки. Если тьма донесет меня в конце концов к подножью престола, я скажет Богу: «Римская империя должна жить». «О, дитя моё», — растерянно пролепечет он.

✧♡

Я уже начинаю забывать про дом с мезонином, и лишь изредка, когда пишу или читаю, вдруг ни с того ни с сего припомнится мне то рыжий огонь в окне, то звук моих шагов, раздававшихся в поле ночью, когда я возвращался домой, а еще реже, в минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю смутно, и мало-помалу мне почему-то начинает казаться, что обо мне тоже вспоминают, меня ждут и что мы встретимся… Чимин, где ты? Не мерзни, милый. Не забывай про шарф. Я бы обнял тебя, но ты так далеко. И если б был самый незначительный шанс, я бы обнял тебя прямо сейчас, но совпадение или случайность, возможно, чья-то глупая шутка — за окном у меня бесконечная одинокая ночь, а у тебя такое холодное утро. Я всё еще скучаю. Надо жить так, чтобы, сесть в телеге назад и полностью исчезнуть в симбиозе темноты вечернего города, мелькания огней и музыки, не чувствуя себя ни виноватым, ни обязанным поддерживать беседу со скучающим шофером. То есть быть живым именно в той усредненной степени, чтобы остаться предельно незаметным, чего никогда не удается слишком живым или слишком мертвым — и те, и другие всегда привлекают чрезмерное внимание, к которому я совершенно не готов. Из всей огромной жизни мне хватает пары довольно прибранных комнат, в которых я танцевал, плакал и читал книги, в которых каждое переживание впечаталось в стены, заползло под обои, забилось между ворсинками ковра, пропитало собою вещи и воздух, став чем-то немыслимо вечным и легко возрождаемым для повторения — достаточно всего лишь вдохнуть поглубже витающий здесь призрак настроения, и вся сущность моментально отзовется на прошлые мысли и чувства, которых, как мне кажется, не так уж и мало. Я смотрю из окна на людей, верящих, что они еще меняются, что они еще способны измениться, и думаю, что будет с этими людьми, когда они сперва дорастут до самих себя (если они молоды), а потом и до понимания, что годы проходят, а они остаются теми же и, скорее всего, это все — их предел, финальная точка, теперь уже полностью законченная картина. Я внимательно смотрю на людей, потому что каждый из них невольно является неоспоримым подтверждением моей собственной завершенности, заменяемости. Никого не обманывая, я считаю личностную индивидуальность — одним из больших мифов человечества. Я сам — сорок восьмой или пять-миллиардов-третий человек, посвятивший свои силы тому, чтобы удержать собственную жизнь в нужной степени — ультимативное заявление о том, что со всеми нами что-то не так. Я ездил во всевозможные общества, много пил, покупал картины и строил, а главное, читал. Я читал и читал все, что попадалось под руку, и читал так, что, приехав домой, когда еще раздевался, я, уже взяв книгу, читал — и от чтения переходил ко сну, и от сна к болтовне в гостиных и клубе, от болтовни к кутежу и женщинам, от кутежа опять к болтовне, чтению и вину. О, я очень много пил. Снова. Мне становилось вполне хорошо только тогда, когда я, сам не замечая как, опрокинув в свой рот несколько стаканов вина, испытывал приятную теплоту в теле, нежность ко всем своим ближним и готовность ума поверхностно отзываться на всякую мысль, не углубляясь в сущность ее. Только выпив бутылку и две вина, я смутно сознавал, что тот запутанный, страшный узел жизни, который ужасал его прежде, не так страшен, как мне казалось. С шумом в голове, болтая, слушая разговоры или читая после обеда и ужина, я беспрестанно видел этот узел и говорил себе: «Это ничего. Это я распутаю — вот у меня и готово объяснение. Но теперь некогда, — я после обдумаю все это!» Но это после никогда не приходило. Однажды, спустя год нашей разлуки с мальчиком, одна пожилая женщина, которой я высказывался по поводу утраты «девушки», спросила меня: «Уж если ты так любишь ее, так от чего не вернешься?» Я отвечал, что со мной она гибнет, теряет время и считает, будто я — единственный в ее жизни, и что тот, кто любит совсем по-другому, как-то искреннее и не так надрывно, как я, оказывается отвергнут. Женщина поднялась и направилась к выходу из шатра. Я ее остановил. Она произнесла: — Ее любовь может привести ее к новым начинаниям. Несмотря на то, что это чувство приносит, девчушка как-нибудь выберется. Она взрослеет, ты тоже. А ты ушел, лишив ее единственного источника счастья, настигшего на таком трудном пути становления лучшего вида себя. — Но как же! Она бросила любимое дело, перебралась в мое, стала меньше спать и есть, исхудала, побледнела… — Она говорила, что счастлива? — Нет. — Ты ощущал, что это так и есть? — Не знаю. — Значит, так оно и было. А ты струсил от самого себя и сбежал. Разве так поступают взрослые? Я не знал. Может, она была права. Может Чимин и правда понял, что пора сменить тускловатое помещение на другое. Я его, по сути, не спросил. Снова решил, что мудрый и знаю всё сам. Однако женщина сейчас сидела напротив меня и будто знала обо мне то, что не знал о себе я сам. Она бормотала разное, но можно было различить наставления и советы вернуться, «а то так совсем исчерпаешься и подохнешь». Мне хотелось умереть, исчерпаться, высушиться, отравиться, сгореть — чтобы от меня ничего не осталось. Ни детей, ни мыслей, ни влияния. Так я прожил еще два года. В полной прострации, не запоминая дней и ночей. Изредка в голове появлялись мыслишки, не стоящие и мимолетных раздумий. Превратился в картошку или любой другой овощ. Вновь стал ходить. Ноги неустанно вели в тот самый город, но доходя до него, я возвращался обратно. Страшно было увидеть наши места, узнать о его смерти или о том, что его здесь нет, или о том, что его здесь никогда не было. Узнать, что он все еще ждет меня.

✧♡

Song On The Beach (OST «Her») — Arcade Fire

Чимин порядком изменился. Его лицо украшали усы, короткая борода и длинные волосы, собранные в хвост. Я нашел его в городе, у нашего кафе: отмечали юбилей очень громко, с толпой. Он стоял, осунувшийся, серьезный, в конце толпы, как-то осуждающе смотря на развлекающуюся молодежь, которая находилась даже на улице — места внутри не хватало для всех. Я заметил седые виски. Ему нужно было склонить голову чуть вправо, чтобы заметить того, кто оставил в самый неподходящий период жизни. На самом деле, как мне и казалось, жилось ему лучше, ведь помещение переменилось, завлекало издалека яркостью вывесок и огоньков. Он явно не сидел на месте в отличие от меня. Я подумал, что обернись он, увидь меня — всё, я его никогда не брошу. Но Чимин не обернулся. Лишь дернул острым плечом, развернулся узкой фигуркой и прошел сквозь толпу, чтобы разнять каких-то драчунов. Усмехнувшись, вдруг подумал: какого черта он должен всё делать? Оборачиваться, вспоминать, бежать навстречу, прощать? Хоть я и не обещал, предупреждал, что могу уйти, он верил, доверял, а я его предал. И именно я обязан вымаливать прощение. Мое тело заскользило следом, я впал в панику, боялся, что потерял или что он мне померещился, как сотни раз до этого. Расталкивая людей, веселых и меня не замечающих, я прорывался к нему, своему счастью, сквозь крики, восторги, бешеную музыку волынки, время, становился молодым семнадцатилетним оболтусом, каким являлся еще много лет. Чимин уперся в меня взглядом, когда устало развернулся. Все его действия, спланированные сделаться сию минуту, выбросились из головы. Он разглядывал меня — тоже не верил в мое существование здесь и сейчас. Резко направился на меня, схватил за плечи, вздернул брови. На его лице серьезность, Чимин глядит сурово. Он не рад и не зол, скорее… сконфужен? Не каждый день можно встретиться с тем, кого видел три года назад. Часовщик (или уже нет?) повел меня за руку в сторону своего дома (бывшего ли?), он всегда так делал, когда хотел поговорить вдали от всех. — Ты в порядке? — было первым, что он спросил, закрыв дверь и повернувшись ко мне. В порядке ли? Безусловно. Ты стоишь в теплой одежде, большой, стал еще выше, под глазами круги, между бровями морщина, на лбу небольшие полосы от них же. Ты стоишь обеспокоенный и смотришь на меня так, будто я оказался в опасности, но теперь спасен. В порядке ли? Несомненно. Твой дом наполнен цветами, которые нравились мне, мебели стало меньше, а света — больше. Я вижу небольшую картину с изображением девушки и ребенка шести месяцев. В порядке ли? — У тебя много нового, как я вижу, — стою маленький, сгорбившийся, глаз мой дергается и в прихожей душно. — Я продал мастерскую и открыл еще несколько кафе в других городах и улицах, — вот так просто он улыбается мне и произносит это. — Что ж, — только и могу сказать, бросив взгляд на свои плечи, снова сжатые его ладонями.

Afterlife — Ivan Torrent

Следом я мало что помню, потому что закрыл глаза. Мы оказались в комнате, затем лежали на кровати. Он меня раздевал и покрывал холодное тело поцелуями, тоже прикрыв глаза. Мы вновь совершили то, что на тогда на озере, только уже в полной темноте; наше громкое дыханье сбивалось, уже новая кровать скрипела и стучалась об стенку. Там, на картине, была Марта? Здесь, на кровати, они уже…? Глубокий толчок. Еще. Еще. Я чувствую, как ему больно. Он показывает это мне, сжимает сильно, зная, что это неощутимо. Сжимать ему стало больно, поэтому он уткнулся лбом мне в плечо, остановившись. Еще. Еще. Еще. Еще. Еще. Еще. Еще. Взглядом говорит, что все хорошо, и касается моих ребер, пересчитывая их губами. двигаясь ниже, он заставляет меня рыдать, ломать свои барьеры и открываться все сильнее до момента, пока из моих уст не выбьется первый крик, возглас, желание нежности, любви, просьба не ломать меня, не причинять боль, мольба стать со мной одним целым. Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой Утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего. В порядке ли? Я бы так не сказал. Чимин лежит теперь рядом, он только закончил. Думаю, у него истерика, иначе почему он всхлипывает и дрожит? Я обнимаю его. И засыпаю. Это сон? Это был сон? Последнее время я плохо помню прошлое и вообще всё. Свои дни. Прошло ли три года? Сто лет? Мне снится следующий сон. Как я вижу Господа, ласково смотрящего и прощающего. «Иди к морю, дитя моё, в нем ты обретешь покой». Так ли это? Я просыпаюсь. Рядом Чимин. Я слышу, как открывается входная дверь, входит Марта и существо, чей топот ножек я помню совсем немного. Одеваюсь. Девушке нужно какое-то время, она ставит какие-то сумки на пол и идет умыться. Смотрю на Чимина. Он уже далеко не мальчик, а настоящий мужчина, который вторгся в мою душу вчера и забрал ее кусочек себе. Мне жаль оставлять его. Хотелось бы узнать, как он назвал ребенка. Словно отвечая, Марта зовет его. «Юнги, не открывай, это папе!» Смотрю на Чимина. На его спокойное спящее лицо, как золото рассвета застилает веки; волосатую грудь, бороду и волосы, раскиданные по подушке. Целую его в лоб и прощаюсь. Говорю, что люблю. Ведь это так. Не спрашивай, по ком звонит колокол, оповещая о приходе утра: он звонит по Тебе. Ты — единственное, что останется после меня. И мальчик, которого ты назвал моим именем. Колокол звонит по тебе, что готов к новым начинаниям и жизни. Но уже без меня точно. Когда скрипит дверь в его комнату, я уже бесшумно выскользнул через окно. Море? Здесь оно было? Я шагаю в волны великого моря. Я знаю, что больше никогда не выпью вина или рома. Что больше никогда не крикну в небо всё, что я о нем думаю. Никогда никого не поцелую. Не дотронусь до ребенка. Не стану отцом. Не пройдусь по зеленой траве или снегу. Не выпью чай у него на кухне. Не увижу могилу матери и отца. Не вернусь на Родину. Не буду ловить языком дождь вместе с Чимином, не услышу его смех, не увижу улыбку. Он даже не узнает, что я умер. Потому что я не хотел его огорчать. Может, если Чимин будет думать, что я где-то рядом, наблюдаю за ним и защищаю, ему будет легче. И со звоном рвутся оковы былого. Становится тихо, спокойно, а я могу выдохнуть, чувствуя, как живые легкие наполняются воздухом, вдыхают и выдыхают, как сердце бьется живым ритмом, и я таю. И бессонные чайки послушно вторят кратковременной муке заведомой смерти. Перед глазами чернота и лучик света где-то в её конце. Недвижим он лежал, и странен Был томный мир его чела. Тому назад одно мгновенье В сем сердце билось вдохновенье, Вражда, надежда и любовь, Играла жизнь, кипела кровь; Теперь, как в доме опустелом, Всё в нем и тихо и темно; Замолкло навсегда оно. *

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

Los Angeles — The Midnight

— Честное слово, вот совсем не знаю как их к себе вернуть. Ты представь, какого это: не уважать собственного отца! Да я бы свихнулся, будь у меня такой плохой характер. Эй, Юнги, ты что, спал? Мин Юнги оглядывается вокруг, натыкается на Лэнса, который вновь жаловался на детей. Цокает и кладет голову обратно, развернувшись в сторону телевизора. «29 мая 2020 года — дебют юного айдола Пак Чимина! После короткой рекламы мы покажем его дебютный клип, не переключайтесь!» Смотря в окно бара, юноша щурился от солнца, настырно лезшего в глаза, и думал о том, как хорошо наесться тортом и заглянцевать всё газировкой. День рождения как никак.