Метка бессмертия

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

Четыре дня я лихорадочно сплю на жесткой промятой постели в своей комнатушке и вижу невообразимые сны, в которых пытаюсь вернуться в прошлое, чтобы изменить ту снежную ночь, и мне удается. Но каждый раз я прыгаю слишком далеко и оказываюсь в прошлом, где Чимин и я еще не родились. Во сне я вижу своих родителей: счастливого отца и нехворающую мать, которые улыбаются, сидя на терассе — на самом деле голова превращает слова в картинки, мама любила рассказывать про их семейную жизнь до меня. Я пробую снова и снова, пока не становлюсь прозрачным, и когда у меня, наконец, получается перенестись в пятое февраля тысяча триста двадцать седьмого года, мое тело уже растеряло всю плотность. Сейчас я сам словно сломанный компас. Ненужный, забытый всеми, потерялся на своём пути, тону в пучине собственных мыслей, словно в бескрайнем синем океане. Я заблудился без надежды на спасение. Как мне отыскать себя? Людей трудно постичь. Нужно долго дожидаться, пока они расскажут вам о себе именно то, что вы сможете использовать. Неудобно также, что их нельзя в любое время отложить в сторону, как книгу, и часто приходится прочесть весь том, прежде чем убедишься, что ничего интересного для тебя он не содержит. Я проявлял полное равнодушие к внешнему миру и целыми днями был занят тем, что вслушивался в себя и прислушивался к потокам, которые подспудно шумели во мне. Нам всем нужно, чтобы на нас кто-то смотрел. Лично мне необходим взгляд одного мальчика, что сейчас сопит рядом, уткнувшись мне в шею, когда я в очередной раз просыпаюсь от кошмара. Чимин, люби меня тогда, когда я меньше всего этого заслуживаю, потому что в этот момент это то, что мне безумно необходимо. Сладковатый аромат бесплодных попыток любви витал в воздухе вместе с крупинками пыли в полосе света, исходящего из окна. Когда мне было тридцать, я написал повесть о том, как люди создали средство, способное очистить всю грязь человека. Услышав это, богачи подумали, что смогут сделать кожу своего тела белоснежной и чистой, тем самым став красивее, чем прежде. Однако были удивлены, когда вместо кожи очистилась их душа. И для меня все люди были «богачами» — тщеславными и самовлюбленными. Но Чимин изначально чист, это средство не сделало бы с его душой совершенно ничего. Сегодня мы идем к его семье.

✧ ♡ ✧

light passage — clem leek

— Домишко довольно старенький. Но мне нравится. — М, я про тебя тоже так подумал, — улыбается мальчик, пропуская вперед. Представители семейства сидят рядом за столом, видно, что нервничают. Мне грустно от того, что ворот туники давит мне на шею, я проклят, задыхаюсь в тумане жара от печи — температура здесь чересчур высокая. Зарубцованное сердце по-хозяйски хрипит в тоннелях ушных раковин, теперь волнение передается и мне. Да, здесь вроде не знакомство с невестой, но что если…? — Это Юнги, я вам про него рассказывал. Не будьте хмурыми, он не циничен. Бессмертие. Чтобы копить знания. О законах планеты. О строении и географии Вселенной. О том, кто вы есть на самом деле и кем приходитесь друг другу с начала времён. Я понял, что бессмертие ничтожно. Оно убивает все дары. Люди всегда говорили, как хотят жить подольше, но они не понимали, что определенный срок даёт им больше, чем неимение этого срока. Чимин восхищал отсутствием пессимистичности, обнимаясь с родителями, которые ненадолго расцвели. Потом осели, как взбитые сливки, на свои скрипящие стулья, прожигая взглядом. «…очень важно понимать, что стоит смотреть в будущее, а не прошлое. Я постоянно пытался вернуться обратно, в тот день, не убить короля, потому что ни к чему. Мог бы умереть, прожив одну из тысячи скудных жизней. Но в нашем будущем, мы с тобой, Чимин, будем вместе, и я буду влюбляться снова и снова. Что изначально все было определенно, чтобы я убил, чтобы стал вот таким чудовищем, чтобы лгал, воровал, веселился, но пришел к тебе, родному, мужчине, женщине, неважно, но рядом чтобы чувствовал, что я не чудовище, а человек». Я хорошо помнил эту свою реплику, после которой часовщик долго молчал. — Мы всё еще надеемся, что ваш брак с Мартой состоится, — тон отца застревает где-то на границе повелительного наклонения и открытой уязвимости. Естественно, они не глупые. Давно заметили неладное в Чимине, с учетом того, что девушка продолжает жаловаться на его холодность. Иногда мне кажется, что Бог непрерывно, хоть и сквозь тысячу посторонних вещей, думает обо мне. О них. Световые волны, орбиты, колебания, притяжения и сквозь них, как луч, непрерывная мысль о них. Об их счастье. Но где же он в данный момент? Когда ладонь часовщика чуть заметно сжимается, а я хватаю его за предплечье, пытаясь успокоить нарастающее раздражение — ноздри того начинают раздуваться, как маленькие парашюты, на лбу выступает испарина, брови хмурятся, а мне не нравилось это выражение, и в конце концов в его горле слышится рык. Попробуйте отобрать у Чимина то, что по душе его, льнет к нему, старается успокаивать всегда и нежно ощущать каждую ночь. Только попробуйте, и вся мощь, такая явная внешне, разразится нещадным громом. — О чем ты смыслишь, Юнги? Может, есть, что сказать? По сути, никто из этих двоих не корит нас ни в чем, потому что сами не уверены. Разве мог их любимый сын так опозорить род? Глупости и богохульство, Чимин лучший мальчик, воспитанный, кроткий, преданный традициям, но эта рука под столом… Они же заметили, Боже. Я начал с тихой, почти интимной, воркующей интонацией: — Я думаю об эпохе, разлагающейся у меня на глазах. О двух основных разновидностях женщин: либо проститутки, либо гордые тем, что удержались от проституции. О том, что Мы скользим по поверхности жизни, сколько бы не существовали. По периферии. По синим волнам океана. О том, что под моими ногами глубокий подпочвенный слой, естество жизни, но вы не видите этого во мне, потому что слишком слепы и предвзяты. Предубеждение так и сквозит в ваших глазах. Посмотрите на себя со стороны, моим взором. Вы ведь несчастливы. Не выглядите влюбленными, совершенно. Только вот пытаетесь отрицать очевидную вещь. Посмотрите на нас: видно издалека, даже если принять кажется недопустимым. Все эти пять минут вы ищите одновременно зацепки для убеждения и отталкивания, но разве не комично? Мы перед вами, открыты, не скрываемся совсем, а вы хлыщите ядом, словно мы крысы, предлагаете ненужный брак. Скажи, о чем вы мечтаете тайком там, на самом дне своего одиночества? Я хочу говорить о своей душе простыми, убедительными словами. Я знаю, что таких слов нет. Я хочу рассказать, как я любил, как я умирал, как я умер, как над моей могилой был поставлен крест. Хотите знать, о чем я думаю? Преимущественно о вашем сыне. Он одно из самых прекрасных созданий, что я видел за всё прожитое время. Я хочу рассказать о человеке, лежавшем на разрытой кровати, болевшем; как я боялся, что он умрет и что это чума. Но вы сейчас изумлены и не вслушиваетесь, только слушаете, потому что ждали молчания. Ведь сами всегда молчите. Во времена Лаале вас бы разобрали за одну страницу писания, ибо вы из тех, о которых пишут после нашествия очередной эпидемии: умерло десять миллионов, вылечилось тридцать человек. Не обессудьте, вы вольны делать теперь с нами, что хотите, кроме одного — не отбирайте нас у нас. Этот день, этот час, эта ускользающая минута. Тысячи таких же дней и минут, одинаковых, неповторимых. Этот перистый немецкий закат, тускнеющий у них на глазах за окном. Тысячи таких же закатов, над современностью, над будущим, над погибшими веками. Тысячи глаз, глядящих с той же надеждой в ту же сияющую пустоту. И старая пара, скучная, как тот плакат с дохлой крысой в мусорнике. Оба вздохнули. Под столом продолжалось буйство, часовщик щипал, сжимал бедра и костлявые коленки, — эти голые атласистые коленки, которые он гладил вечерами, — в попытке приостановить, но он забыл, что иногда меня прорывает и я перестаю быть собой. Вся желчь льется из меня, словно отходы из окон, и это невозможно остановить. Всё достигнуто, но душа еще не насытилась до конца и дрожит, что не успеет насытиться. Теперь, отойдя от впечатления, мать Чимина говорила, что и правда, их порыв сосредотачивался на обильной еде, сна с одиннадцати часов вечера, натопленной комнаты, а остальное было неважным. Женщины умели понимать, лишь иногда, но умели. После непрерывных, длившихся днями напролет головных болей она наконец почувствовала себя свободнее. Будь она посторонним человеком, наблюдающим за собой и за течением моей жизни, должна была бы сказать, что все должно окончиться безрезультатно, растратиться в беспрестанных сомнениях, изобретательных лишь в самоистязании. Но, как лицо заинтересованное, она живет надеждой. На своего сына, который точно не потратится временем вот так. Отец Чимина молчал, лишь глядел да покачивал головой — сразу заметно, кто главный в семье; в моей же было совсем наоборот. Мама работала уборщицей у одного знатного господина, куда привлекла и меня. Там нас было около десяти таких же слуг-юношей, способных взять в руки мыло и тряпку, оттирая пол. За это мы получали немного вон на хлеб, воду и обучение, проходившее в этом же доме. В таком кружке я не нашел себе друзей да и вовсе ходил хмурый, серьезный и никому не нравился. Ну и сквалыга же я был, вот уж кто умел выжимать соки, вколачивать в гроб, захватывать, вытягивать силы. Был не человек, а холоден и тверд, как кремень, и всего несколько раз в жизни кому-нибудь удавалось высечь из моего каменного сердца хоть искру сострадания. Скрытый, замкнутый я прятался словно устрица в свою раковину. С возрастом переменился, конечно же, в молодости и вовсе распевал гаудеамусы*. Вечер с родными мальчика завершился скудно и черство — я им, естественно, не понравился. Оказалось бы странностью, будь как-то по-другому; Чимин не осуждал, просто стоял с поджатыми губами и почерневшим взором, провожая меня до двери и пожав мне руку в качестве прощания.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

средневековая — Менестрель

Желание сидеть дома усиливалось с каждым днем по мере наступления всё более сильных холодов. Снег теперь сыпал непрерывно, так же, как я сидел дома у своего мальчика. На следующий же день мы встретились, и я осознал, что Чимин сильно вырос в последнее время: как-то еще больше вытянулся, повеселел и навсегда откинул детские замашки, став умнее; я будто наблюдал за собою же молодым. Именно поэтому я лишь слегка удивился отсутствию его обиды на мое «выступление» — только дети обижаются и придают значение всплескам эмоций; взрослые же понимают и принимают существование множества причин ухудшения настроения и прочего. В «Приюте для странников» случилась необычновенная вещь — наконец пришел певец, способный удивить меня. Позавчера вечером от скуки три раза подряд мыл руки водой из ведерка. За окном заголубело. Проехала повозка. Двое мужчин прошли по мосту. — У Лэнса в клетке была птица, и я подумал, что птицам ведь плевать на окрас их партнера. Что если посадить людей друг с другом в клетку без возможности выбора спутника? Они ведь в любом случае будут вместе, когда узнают друг друга получше. Даже если будут совсем разными. Потому что они найдут в друг друге что-то особенное. Они будут испытаны разговорами и ситуациями. Возможно, такие браки были бы самыми счастливыми, — возвращаюсь спустя немного к Чимину, который заскучал под голос певца, завывающего в углу ради развлечения клиентов. Вижу, тебе скучно. Обожди, скоро придет Барбара, она поет получше Юргена, честно. Не скучай, может, дать бумагу, порисуешь? Здесь много интересных личностей. — К примеру? — оглядывает быстро весь зал Чимин. — Вон тот, у входа. Гляди какой харизматичный. — Право, — ответил мальчик и принял от меня лист с пером и чернилами; красок здесь не было. Следовало в будущем занести. Теперь летать между столиками стало легко. Записывая заказы, состоящие из многочисленных блюд для особых обжор, я кричал кухарке, находясь в проёме между стойкой и стеной, оставаясь в её тени. В помещении в принципе было прохладно и темно, освещалось свечами и факелами, обогревалось громоздкой печью. Единственное, что нравилось, так это круглые столики, таких не виделось нигде, кроме здешнего места. Хозяин явно решил выделиться; места появлялось больше, чем при острых прямоугольных. И стабильные выплаты зарплаты, конечно же. Барбара пела восхитительно, но для меня мягкий голос Чимина всё же лучше. Посетители, наконец, оживились, замолкнув, чтобы расслышать каждую ноту. Девушка стояла прямо около печи, прикрыв глаза; несмотря на то, что прозвучало столько мелодий и казалось, будто она управляет голосом, словно легкой лодкой на воде, мелодии стихов, собственно говоря, не было слышно. Иные слова голос как бы растворял, он касался нас так нежно, что мы куда-то уносились, отрываясь от человеческого голоса, пока вдруг какой-нибудь резкий согласный звук не возвращал слово на землю и голос не умолкал. Тот самый мужчина, на оного я указал мальчику, оказался грустным мужиком с одной важной для нас проблемой — никто не покупал его помещение. Он жаловался на всё кафе о том, что время идет, а владелец не находится, ведь сейчас у людей паника, им не до открытия прилавков с утварью или тех же кафе. Решение появилось в голове сиюминутно. — Господин, можно подробнее про ваше помещение? — тут я ощутил взгляд на своей спине и не трудно было догадаться, кем он был брошен. — Ох, оно чуть больше этого, подходит под пивоварню или другой-е деятельность. Тебе-то чего, кёльнер? Неужто решил прикупить? — взгляд его прояснялся заинтересованностью. — Дайте нам две недели. Мы накопим. — Мы? — Я… со своим другом, мы хотели бы купить у вас помещение, — с каждой секундой убеждая себя в собственных словах, произнес я. — Хм, недурно-недурно… Я ждал достаточно долго, однако доверять вам было бы опрометчиво. — Прошу, просто назовите сумму. Может, мы могли бы заплатить частями? — я назвал немножко денег, хранившиеся у меня под матрацем и не пригодившиеся на подарки да что другое. Мужичок подумывал, расчесывая грязными пальцами бороду и, наконец, изрёк: — Что ж, пожалуй дам вам четырнадцать деньков. Встретимся через них здесь же, в это ж время. Глянув на те часы, сделанные мне Чимином, я запомнил и кивнул.

✧ ♡ ✧

летние цветы — Средневековый танец

— Совсем с катушек съехал! Какое кафе?! За кой? — Чиминушка, послушай, я знаю, нужно было обсудить с тобой… — Боже… — он тёр переносицу. — Что ты хочешь там продавать? — Завтраки, обеды и сладости с пышками. Найдем поварих, нарисуем объявление, прилепим на стекло. Будем организовывать посиделки и концерты, ты будешь петь, а я играть на лютне — это я умею. Ну. Соглашайся! — Мне надо подумать, — скрестив руки на груди, отвернулся Чимин. Сказал он это тем тоном, предвещавшим согласие — я знал, что могу его уговорить. Вскоре мы принялись откладывать деньги; я больше не ел, чтобы не тратиться, мальчик тоже слегка ограничивал себя, хотя раньше не позволял — в его роду было установлено питаться четырежды и плотно. Мужичок еще появлялся в «Приюте для странников», получив мои сборы и удостоверившись в моей верности. Чимин старался больше, мы даже танцевали у мастерской, крича и привлекая покупателей, утверждая, что новые часы им просто необходимы. Ночами рисовали плакаты, развешивая на улицах, кричащие красным и разноцветным с карикатурными изображениями меня и Чимина в виде мальчика и старичка. Старичок убеждал мальчонку в том, что за временем нужно следить, ведь оно пролетает будто молния. Такая деятельность принесла нам многих клиентов, а мне ночи спокойствия, когда я наблюдал за посапывающим от усталости Чимином на диване возле камина. Руки мои были в краске, и я усердно выводил буквы с рисунками, наутро показывая ворох проделанной работы. Оба мы трудились на износ. Через две недели большая часть суммы лежала перед мужиком, переводящего взгляд с меня на Чимина, и обратно. Нас провели в наше будущее кафе. Пол подмели и обрызгали, свечи оправили, в камин подбросили дров, очистив от сажи, и страшное грязное помещение превратилось в хорошо натопленное, уютное, чистое, ярко освещенное пристанище, какое только можно было пожелать уставшим после трудов или охоты. Там появились и пироги, и глинтвейн, и по большому куску говядины да свинины, а под конец и жаренные пирожки с изюмом и вволю пива, вина. Неожиданно Чимин засветился пуще прежнего, чаще улыбался и рисовал. Его картины висели на стенах и привлекали внимание редких посетителей. Мы надеялись на лучший исход, отбирая желающих, советуясь со многими в том, как действовать.

✧ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧♡ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ⋯ ✧

POV Чимин

Arcade Fire — Loneliness #3 (Night Talking) — «Her»

OST Я привык к сварливости его характера, стараясь не раздувать попросту ссор; надеясь на его понимание и принятие простой истины, с моих губ слетели заветные слова, вертевшиеся на языке всё время нашего знакомства. Юнги, к удивлению, отреагировал стремительно и импульсивно, что для него совершенно не свойственно, он бранился и кричал, винил весь свет в расхождении наших судеб и смотрел на меня так, словно я осознанно от него отрекся; пытаясь сохранить неуязвимость и непринужденность, он, успокоившись, попросил поводья — я ощущал своим телом его колючесть, нервность и желание перевести дух, потому что я знаю, что сейчас его раздражает любое движение и покачивание телеги. Но я упрямился и не давался, проявляя стойкость, показывая пример того, каким он хотел, чтобы я стал — невозмутимым мужчиной, не дающего волю эмоциям. Юнги лепил меня с каждым днем, воссоздавая кого-то, кто будет ему нужен и подходящим для различных вещей; я снова не давал и не представлял из себя тесто, из которого способно было вылепить приятную глазу фигурку, раскрасить, как угодно тебе, затем играть, а после, как надоест, выбросить. Однако всё же некоторые особенно весомые черты мне передались. Пока я думал об этом с неимоверной злостью, он дернул поводья, лошадь от неожиданности покачнулась и мы кубарем полетели с небольшого холмика вниз; ушибы мои не оказались сильны, просто голова бродила ходуном по кругу, а запястье слегка тянуло. Юнги же, по воле Божьей ничего не чувствовавший вот уже сколько лет, склонился надо мной, заботливо причитая: — Милый мой мальчик, — и в голосе его звучала встревоженная нежность, — как мог ты это сделать, как мог ты послушаться… ведь я люблю тебя… встань. Его грудь дышала возле моей, его руки прикасались моей пыльной головы и волос, и вдруг — что сталось со мной тогда! — его мягкие, свежие губы начали покрывать все мое лицо поцелуями… они коснулись моих губ… Но тут он догадался, что я уже пришел в себя, и, быстро приподнявшись, промолвил: — Ну вставай, что это лежишь в пыли? — рот его во время «ш» издавал приглушенный свист и шипение, словно он сделался змеёй. Я тогда вспомнил наш первый поцелуй у окна, когда после он принял меня очень просто, без всякого волнения, только погрозил мне пальцем. Вся моя скромная развязность и таинственность исчезли мгновенно, а вместе с ними и смущение мое. Конечно, я ничего не ожидал особенного, но его спокойствие меня точно холодной водой окатило. Я понял, что я дитя в его глазах, — и мне стало очень тяжело! Я изнывал в его отсутствии: ничего мне на ум не шло, детальки от часов валились из рук, кисть плавала по бумаге, оставляя безобразные каракули; я по целым дням напряженно думал о нем, изнывал… но в его присутствии мне становилось не легче. Я ревновал, я сознавал свое ничтожество, я глупо дулся и глупо раболепствовал — и все-таки непреодолимая сила влекла меня к нему — и я всякий раз с невольной дрожью счастья наблюдал за тем, как он переступал порог трапезнической комнаты, оную он прозвал «чайной». Во всем его существе, живучем и красивом, была какая-то особенно обаятельная смесь хитрости и беспечности, простоты, тишины и резвости; над всем, что он делал, говорил, над каждым его движением носилась легкая прелесть. А его отношение относительно ко мне развило во мне какую-то полупрезрительную небрежность и невзыскательность. Я прекрасно понимал, как влияю на него и девчонок, даже женщин, приходивших в мастерскую: несмотря на мою принадлежность к другому племени людей привлекало мое выражение и вид, я как-то гармонично сочетался с золотом и побрякушками, сливаясь воедино с скромным убранством. На следующее утро я встал рано, вырезал себе палку и отправился за заставу. Пойду, мол, размыкаю свое горе касательно ощущений, вызываемых у меня мужчиной. День был прекрасный, светлый и не слишком жаркий; веселый, свежий ветер гулял над землею и в меру шумел и играл, я долго бродил по горам, по лесам и не чувствовал себя счастливым; я вышел из дому с намерением предаться унынию — но молодость, прекрасная погода, свежий воздух, потеха быстрой ходьбы, нега уединенного лежания на густой траве — взяли свое: воспоминание о тех незабвенных словах, которые Юнги мог как бы невзначай бросать, имея в виду комплименты; о том поцелуе опять втеснилось мне в душу. Сверху ласково синело небо — а мне было так грустно ощущать себя ребенком… Я так был весел и горд весь этот день, я так живо сохранял на моем лице ощущение его поцелуев, я с таким содроганием восторга вспоминал каждое его слово, я так лелеял свое неожиданное счастие, что мне становилось даже страшно, не хотелось даже увидеть его, виновника этих новых ощущений. Когда мы потерялись в лесу и я отправился вслед за ним, то все недоумевал. «Неужели, — думал я, — этот кроткий, рассудительный мужчина — тот самый Юнги, которого я знал?» И походка его мне казалась тише — вся его фигура величественнее и стройней, он сосредоточенно пытался вывести нас обратно, не Бог весть зачем прошедших так далеко… Ему просто хотелось пройтись, растрясти злобу направо и налево в эти кустики да деревья, только вот не учтя границ своего разума, нам пришлось остановиться. Слава Богу, лесничий помог нам. И боже мой! с какой новой силой разгорелась во мне любовь! Я вдруг ощутил всем сердцем, что он любит меня и что я больше не дитё для него, что, вероятно, еще у яблони своими страшными смущающими действиями он смог это довести до меня, однако дошло оно лишь в данный миг, когда голова стукнулась о землю, перекрутилась, все шурупы и шестерёнки завертелись, приняв, наконец, правильное положение. Марта даже обратила внимание на мой фатальный вид и сказала мне за ужином: «Чего ты дуешься, как мышь на крупу?» А я дулся, потому что вчера этот шут выплюнул на моих родителей такую речь, что я ненароком чуть не сломал ему бедро. Но что мог я сказать ему? Он стоял передо мною и глядел на меня — а я принадлежал ему весь, с головы до ног, как только он на меня глядел, еще с той самой ночи после пожара стал принадлежать… Всё же, вскоре мы перессорились со странным исходом. Он пришел ко мне не извиниться, а перевести дух после двух дней тружбы в кафе, старательно избегая моего взгляда. Я знал, что последует дальше. — Обожаю, — припухшими от поцелуев губами промолвил Юнги, выцеловывая мой подбородок, освещенный лучиком из подставки. Такие действия он производил крайне редко, лишь в минуты крайнего… отчаяния? Ночь опустилась на Магдебург тягуче и пытливо. Прохладными ладонями Юнги мягко оглаживает впалый живот, который тут же напрягается, меня подобные прикосновения лишь успокаивают, это даже что-то вроде эрогенной зоны, где приятно щекотно. Поначалу я даже не обратил внимания на блеск в его глазах, хотя знал, что пьянеть он не может, поэтому и не настораживался. Не придавал значения этим поглаживаниям до того момента, пока не почувствовал ладонь на пахе; я протестующе мычу, пытаясь перехватить чужие непослушные руки, попытка не удается, приходится упереться ладонями в колыхающуюся грудь, давя от себя. Тот отстраняется, разрывая нежный, перешедший в глубокий, поцелуй, вопросительно и жадно вглядываясь в мои глаза, словно происходящее — из ряда вон не выходящее. — Что-то не так? — Да. Прекрати, — старался ровно ответить я, несмотря на ладонь, никуда не девшуюся. — Почему? — Потому что я не хоч… — слова заканчиваются мои громким стоном из-за движений Юнги. — Уверен? — едва заметно ухмыльнувшись, спросил он. — Хватит, — пытаюсь оборвать я, но движения, кажется, лишь более настойчивы, он совершенно не обращает внимания на мои слова, пугая меня этим и заставляя мелко дрожать. — Юнги! Названный поднимает вихрастую темноволосую макушку, с игривостью и прищуром смотря на меня, я бью его по щеке и, воспользовавшись замешательством, сталкиваю с себя на пол, подрываясь на постели, ощутив даже легкое покалывание под веками и широко раскрыв глаза от возмущения. — Ты действительно не можешь совладать со своими желаниями?! Привык, что всё достается тебе?! Времени у тебя множество и ты не ищешь каждый день хоть кусочек хлеба! Он как-то потерянно смотрит на меня снизу, струсив, опускает голову вниз, следом выпрямляет ушибленную спину, но потом потерянность исчезает — взгляд скользит моим глазам, искрящих злостью, по сжатым губам, раздувающимся от возмущения губам. Не ускользает и пульсирующая венка, так мелодично отстукивающая быстрый ритм у меня в ушах. — И ты серьезно называешь себя стариком? — врывается мое рассерженное. Во рту у меня пересыхает, и я облизываю губы, вспоминая, как он стоял передо мной так же совсем недавно; нечитаемый теперь взор сдавливает грудную клетку, а Юнги, наконец, поднимается с пола, ловя на себе мой заинтересованный взгляд, и садится обратно, на колени, напротив свешенных на пол ног, а я замер, словно не дыша. — Что ты делаешь? — грубо задаюсь вопросом, когда тот опускает взгляд на мои голые ступни на холодном дощатом полу. — Юнги? Что ты задумал? — ровно и весьма с безразличием спрашиваю опять, а потом, особо не раздумывая, перехватываю странника за волосы, тяну вверх, заставляя поднять голову; на ресницах того скапливаются горячие слезинки, а руками приходится опереться вниз — колени резко стали неустойчивы. А я не слепой. Я вижу, как нервно сглатывает Юнги и как дергается после этого кадык, как его безумно ведет от хватки в спутанных, по причине долгого лежания, волосах. Я чуть сильнее сжимаю уже у корней, абсолютно до крайней своей точки выходя из себя, вырывая хриплый и тихий полустон, улыбаюсь, как бы смеясь над проявившейся слабостью старшего. Теперь мы поменялись позициями, теперь не я зависим от него, от его взгляда и жеста, а он. Юнги вновь облизывает пересохшие от частого дыхания губы, я наклоняюсь ближе, оставляя между лицами миллиметры, подтягивая мужчину еще выше, смотря на тревожно мечущиеся по его лицу зрачки, и шумно выдыхаю, обжигая воздухом искусанные губы. Юнги судорожно скулит, приземляясь на лопатки, когда я отпускаю пряди и смотрю на него, на миг стушевавшись, оперевшись щетинистым подбородком о руки, смотрю с пренебрежением, чтобы не выказать слабости. Совсем не торопясь, я поднимаюсь с кровати и, будто вечно стуча мозолистыми пятками по полу, подхожу к Юнги, так жалко развалившемуся на полу. — Чимин, — осипший голос режет тишину, с неким благоговением странник отползает назад, но останавливается, услышав мое короткое «Замри». Я теперь расположился прямо над ним, смотря сверху вниз, сверля взглядом из-под упавшей челки. Я сажусь на него, продавливая весом и не позволяя сделать даже робкий вдох, желая расплющить, уничтожить за то, что он делает со мной. — И где же твоя хваленная храбрость да величие? — удерживая Юнги за подбородок, я не позволяю отвернуться, но глаза тот все-таки отводит, вызывая у меня смешок. Пытаясь сесть поудобнее, коленкой проезжается по паху в висящих на худых бедрах портках, вырывая сдавленный стон, наблюдая за бегающими туда-сюда радужками, мечушимся под ним телом и нахмуренными бровями, я наклоняюсь ближе, нежно касаясь волос, открывая доступ к завитку ушка, низким шепотом заставляя поджать пальцы на ногах: — Так нравится ощущать себя слабым? Так возбуждает? — обжигая голосом нежную раковину, прохожусь невесомо по ней губами, произнося его имя по слогам; Юнги пронизывает ток, из широко открытого рта вырывается громкий стон, а сам он, чуть не выгибаясь от удовольствия, мешаю ему только сидящий сверху я, кончает, шумно дыша и пока не осознавая произошедшего, с жадностью окутываясь ароматом мёда. Давясь воздухом из-за нового мягкого поцелуя, Юнги плачет, хватаясь за мой загривок слишком крепко, прижимая ближе, ерзая под тяжелым теплым телом, хнычет, моргая, смахивая непрошенные слезы. Собственная беспомощность накрывает с головой, унося в бездну, темнота опустившейся ночи не разрушается свечой, мы лежим друг на друге словно в тумане, отражаясь в зрачках, видя себя чужими глазами, видя такую бессмысленность всего ранее происходившего с ними в жизни, не имея возможности надышаться. На самом деле нам даже не хотелось. Я, словно отомстив за сделанное со мной, ощутил прилив вины и жалости, я ощущал себя отвратительно, глядя на слезы, бежавшие по его щекам. Резко поднявшись, я выбежал на улицу, чтобы надышаться, оказался у яблони, прокрутил событие прошлого еще раз, вспомнил поцелуи, объятия, прикосновения. Меня стошнило прямо рядом с деревом. Я ощущал себя настолько грязным, настолько против Господа, совершивши грех, предавшись утехам с человеком своего же пола, что меня неумолимо тошнило в землю. Потом я повалился рядом, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, смотря на бескрайнее темно-синее небо, плывущее безмятежно своим чередом, не осуждающее меня за мой выбор и ощущения сердца. Это могучее небо, глядевшее на меня в ответ, вдруг забрало все мои горести и печали, оставив только легкую нежность и спокойную пустоту. Вот это любовь, — говорил я себе снова, — это страсть! Как, кажется, не возмутиться, как снести мое удар по щеке и груди, такой силы, что он свалился вниз!.. от самой милой руки! А, видно, можно, если любишь… А я-то… я-то воображал… Неожиданно меня осенило. Юнги ведь всегда говорил, что уже давно не умеет плакать?