Арбузная жвачка

Exotica — Une Miss s'immisce

Голубая поверхность воды не знает покоя с девяти утра — примерно в это время к бортикам стекаются студенты со всей округи, чтобы впитать хлорированную влажность в свою кожу. Луи наблюдает за потоками молодых лиц, за тем, как по-разному они спускаются в воду: кто-то несмело берется пальцами за лестницу и наступает на ступеньку, кто-то с разбега прыгает в самый центр голубого прямоугольника, а кто-то сидит на бортике и болтает ногами, разгоняя волнами красоту по поверхности. Кругом шумно, жарит солнце, кожа встречает лучи приятной россыпью мурашек на ногах и веснушек на плечах. Луи прикрывает глаза, улыбается и поправляет очки на переносице пальцем. Его плавки хорошо сидят на бедрах, а кожа, кажется, приобретает оттенок «коричневого сахара» — он не уверен, но ему думается, что он встречал подобное название в палетке оттенков загара. Заявиться к студенческому бассейну в такое пекло было одним из лучших решений сегодняшнего дня; Луи делает глоток колы, сталкиваясь зубами со льдом, и облизывает губы от удовольствия: ему замечательно. — Не увлекайся ледяными напитками, — говорит Лиам, не опуская книгу, чтобы приоткрыть свое лицо, — хриплый голос сексуален лишь в том случае, если тебе не больно глотать из-за ангины. — Не увлекайся чтением на солнце, уснешь, — отвечает ему Луи, опускает палец на корешок книги, надавливая, — и светлое пятно на лице не лучшим образом будет контрастировать с загорелым телом. — Хуже уже не будет, — Лиам закрывает книгу, предварительно загнув уголок на нужной странице, и откладывает ее на плитку. Он потягивается на лежаке, закидывая руки за изголовье и съезжая по ребристой поверхности вниз. Им пришлось пробраться сюда не совсем законным путем: вход на территорию кампуса осуществляется исключительно по картам, но у Луи много друзей: контакты — то, в чем он действительно хорош. Теперь остается лишь нежиться под солнцем, потягивать газировку и периодически мазаться средствами для защиты, потому что ни Луи, ни Лиам не хотят обгореть. Лиам поднимается на лежаке и выдавливает в ладонь горошину крема, следом протягивая руку к Луи и выдавливая столько же ему на грудь. Луи кивает, но ему слишком лениво приподниматься, поэтому он водит правой ладонью по груди прямо так, надеясь, что это сработает так же хорошо. Лиам, возможно, цыкает, но не говорит ничего, снова укладываясь и думая о чем-то своем. Луи лениво водит рукой по телу и так же лениво водит взглядом по толпе. Он замечает золотистый загар на ногах в первую очередь: потому что ноги с чрезвычайно вытянутыми стопами — единственное, что ему видно в хаотичной композиции тел в общественном бассейне. Во всей студенческой суматохе эти длинные, почти нечеловеческие стопы размеренно волнуют воду в бассейне, волнуя Луи не меньше. Луи приподнимается на локтях, даже не шикая от того, что засечки на шезлонге впиваются своими зубами в кожу парня. Крем на его животе и груди размазан не полностью, но его можно размазать позже; сейчас же он даже снимает очки — вдруг это розоватый налет на стеклах искажает реальность, пошучивая над доверчивой и разморенной на солнцепеке головой. Налет скорее голубой, милый, — молоточками бьет мозг, и конечно, Луи недовольно прижимает язык к нёбу. Ноги-ласты ускоряются, вода плещется, а Луи немного вытягивает шею в попытках увидеть кожу от коленей и выше. И, черт, он застывает, потому что кожа — сродни шоколадному тесту, в которое вмешали кондитерские блестки. Линзы вечно сушат глаза, но сегодня Луи благодарит их, потому что каждая капля, медленно стекающая по золоту тела, ему видна отчётливо. Луи никогда не был фетишистом, но картина перед его глазами открывалась приятная. — Ну наконец что-то интересное, — говорит себе под нос Луи, облизывая губы и щурясь, потому что ему видно недостаточно много. — Что такое? — интересуется Лиам, даже не открывая глаз. — Снова разносят напитки по пять баксов за стакан? Луи молчит, вытягивая шею вперед, и, да, колесо фортуны сегодня раскручивает его ангел-хранитель. Студент, загораживающий ему обзор до этого, ныряет в бассейн, обдавая прозрачными брызгами золотистую кожу его объекта заинтересованности. Хорошо, Луи пропускает пару вдохов, потому что это так красиво. — Ты его знаешь? — спрашивает Луи словно бы невзначай у Лиама, языком пересчитывая задние зубы. Лиам следит за взглядом Луи и вздыхает. — Луи, я здесь только потому, что ты побоялся идти один, — он смотрит на друга и продолжает, — возможно, еще потому, что сидеть за проникновение одному тебе будет скучно. — За такое проникновение я бы посидел, — бормочет тихо Луи, все еще разглядывая парня, сидящего на бортике бассейна, и Лиам стонет. — Ли, честно, не до твоих нежных ушей сейчас. Парень, что так активно размахивал ступнями в воде, сейчас смеется, откидывая голову назад. Он упирается руками в плитку, при движениях мышцы на его руках поигрывают, а татуировки на загорелой коже сияют. Луи думает, виновато ли масло для загара или же вся вина на блестках, в которых, кажется, искупался этот обладатель ласт. К слову, тот самый длинноногий перестает смеяться и говорит что-то девушке, сидящей слева от него, отворачивая голову от Луи. Невысокий, бледный парень, пересекающий в этот момент водяную гладь, резко обдает блестящего загорелого незнакомца водой, и тот едва не поскальзывается на своих руках руках от удивления. Он распахивает глаза и тянет «ох, Найл», а у Луи тянет в животе. Лиам тоже наблюдает, но, скорее, для дружеской подстраховки: если Луи назовут вуайеристом, Лиам подставит свое плечо. Незнакомец воркует о чем-то с «Найлом» и девушкой, по-прежнему мило, белозубо улыбаясь, достает розовое полотенце откуда-то из-за спины и вытирает кожу. Луи не слышит, о чем они говорят, но он думает, что хотел бы укусить миндального цвета кожу, продолжая по сценарию Гаспара Ноэ — грязно, ярко, но кинематографически-эстетично. — За домогательства у нас статья, Луи, — Лиам врывается в его внутренний, как казалось, монолог.  — Я думал о кино, — отвечает он и садится, слегка похрустывая позвоночником.  — Подотри слюнку, твое «кино», о котором я только что слышал, слишком экспериментальное, — Лиам поднимает брови и для пущей убедительности кивает сам себе головой. — Его даже в «Канны» не возьмут, Луи. — Иди к черту, — Луи сбрасывает ноги с шезлонга и наклоняется за стаканом с колой, замечая, что лед практически растаял. Как я тебя понимаю, — думает Луи, рассматривая плавающие в газированной жидкости островки, и все же делает глоток. Луи не из робких, у него никогда не было проблем с флиртом: даже в средней школе, когда его прическа напоминала наполовину закрывающее лицо торнадо, он умудрялся ходить на свидания — с Джессикой в четверг, а затем с Адамом в пятницу. Адам был предпочтительнее, но у Джессики были замечательные клубничные губы, так что Луи решил не выбирать. Поэтому сейчас он уверенно поднимается на ноги, обжигая ступни о раскаленную на солнцепеке плитку, и решительно направляется к кромке бассейна. Лиам, как хороший друг, прикрывает лицо книгой, потому что в этот раз пристегивать страховочный трос к летящему в ущелье он не собирается. Луи хочется прошептать, повторяя за громкой мелодией у бассейна, «Indices, prémices qui rendent fou», даже если он не понимает, что это означает; сорвать каких-нибудь солнечных нарциссов, а заодно и цветок невинности — а невинности ли? — этого кудрявого ангела. Но Луи по-французски даже язык не поворачивает, потому он решает использовать те два языка, которыми владеет: английский и свой собственный. Возможно, еще язык тела, но он не слишком по этой части. Картина перед его глазами становится совершенно кинематографичной: этот парень сидит в желтой бандане, а у девушки чуть позади него персиковый купальник, чья-то полосатая рубашка, слегка мятая и уже мокрая, лежит неподалеку, и Луи рисует сцены из «Чунгкингского экспресса». Луи вспоминает фразу «сегодня он любит ананасы, а завтра что-то еще», когда замечает коктейль с дольками внутри, и убеждается, что в кино ничего не бывает просто так. — Жарит не по-детски, — первое, что говорит Луи, когда подходит к тому парню, и, честное слово, почти бьет себя по лбу. «Серьезно, Луи?» — спрашивает он себя, но не отчаивается. Девушка, сидящая рядом с незнакомцем, смеется, щурясь и прикрывая глаза от солнца рукой. Луи только сейчас замечает, насколько она загорелая; переводит глаза на нее и улыбается в ответ, слегка пожимая плечами. Она подмигивает ему, смеется звонко-звонко, спрыгивая в бассейн и обдавая его небольшой порцией брызг, и уплывает, цепляясь за шею блондина. Парень в бандане улыбается и смотрит ему прямо в лицо снизу вверх, щурясь и смыкая левый глаз, потому что, кажется, так лучше видно.  — Луи, — говорит наконец он, наблюдая за еще-незнакомцем через стекла солнечных очков. Он, пробегая глазами по освещенному лицу, замечает в ухе золотое кольцо, слегка спрятанное за кудрявым завитком темных волос.  — Штефан, — уже-не-незнакомец протягивает красивую руку, практически каждый палец которой украшен объемными перстнями. Луи приподнимает брови и шире открывает глаза, не понимая, что его удивляет больше: имя, обилие украшений на квадратный сантиметр или цвет его кожи — практически терракотовый, а не миндальный, как казалось издалека. На красивом запястье бликами пляшет вода, когда Луи тянет свою руку в ответ. — Ты цыган? — спрашивает Луи, пожимая теплую и сухую ладонь. Он сам не понимает, как слова вылетают изо рта, но сказанного не вернуть. Штефан улыбается белоснежно и открыто, и Луи видит, когда он приоткрывает рот, что его язык прижат к нёбу. Штефан цокает. — Ты француз? Луи открывает рот, чтобы ответить, но его прерывает смех и мягкий голос в ответ: — Можешь не отвечать, но ты всегда спрашиваешь у людей об их происхождении? Луи становится неловко лишь на секунду: он, возможно, повел себя беспардонно, но окольцованный палец загорелого парня делает несколько кругов по его тыльной стороне руки, так что Луи просто улыбается. Он редко ошибается в выборе, и сегодня точно не тот самый случай. Колесо фортуны определенно вращает ангел-хранитель, и Луи почти возводит глаза к небу, чтобы поблагодарить его. — Я всегда джентельмен, но сегодня вини во всем солнцепек, — он все же опускает руку, когда собеседник прерывает контакт. Подумав, Луи добавляет, — просто ты довольно загорелый, и твое имя, кажется, цыганское, — Луи присаживается рядом, когда собеседник убирает полотенце, смеясь громче, чем до этого. — Это не смешно! Эмир Кустурица снял целый фильм о цыганах, — говорит Луи, опуская ноги по колено в воду и поворачивая голову к собеседнику. — Я стал словно ветер, а мои мечты превратились в пыль, — говорит Штефан, болтая ногами в воде, и Луи, наверное, пялится. — Я Гарри, на самом деле. Луи застывает в воде, удивленно переводя взгляд с окольцованных пальцев на серьгу, затем обратно и так по кругу. — Либо ты слишком часто принимаешь солнечные ванны, либо пользуешься автозагаром. И у тебя кольцо в ухе, серьезно? — Луи поднимает руку, указательным пальцем «играя» с серьгой. Гарри не пытается уйти от контакта, лишь улыбается, разглядывая Луи. — У меня зеленые глаза, но ты же не называл меня ведьмой. Хотя, знаешь, Франсуа Озон поставил бы тебе "пять" за детали, но за разгадку тайны — твердая "двойка", Луи, — отвечает Штефан-Гарри, произнося его имя на французский манер. Луи опускает голову вниз, слегка качая ей и пряча улыбку. Он смотрит на пальцы ног Гарри, скрытые под толщей хлорированной воды: Гарри размеренно, словно в такт какой-то мелодии, водит ими, волнуя поверхность. Луи тоже немного волнуется, потому что быть джентельменом у него явно в этот раз не вышло. — Раз уж ты такой знаток кинематографа, — нарушает тишину Гарри, подставив лицо солнцу и закрыв глаза: он спокоен, красив и, Луи клянется, блестит на чертовом солнце. — Раз уж ты такой знаток кинематографа, — повторяет он, замечая молчание, — позови меня сегодня в кино. На воздухе, я не люблю душные залы. Сегодня показывают что-то югославское, но, думаю, мы разберем, — договаривает он, открывая правый глаз и складывая губы уточкой: старается не засмеяться. Луи облизывает губы и закусывает кончик языка, прежде чем сказать: — Ты все-таки цыган, Гарри, — он щурит глаза в подозрении. — Тебе придется переводить мне, загорелый мальчик. Встретимся сегодня в восемь у входа в кампус, и, клянусь, на мне будет самая цветастая рубашка из всех, что есть в моем гардеробе. — Договорились, mon chéri. Я достану золотые зубы и бубен, распугаем всех прохожих? Луи кивает, смеясь в ответ Гарри, и встает. Парень вытягивает руку высоко вверх, прижимая ее к пушистым волосам, и машет ему вслед одними пальцами, слегка цокая языком. — Не опаздывай! — кричит Гарри, и Луи показывает ему большой палец, кивая для достоверности. Луи двадцать семь, и он идет в магазин, чтобы найти самую цыганскую рубашку из всех, что вообще существуют.