Арбузная жвачка

Cults — Always Forever

Io e te

Гарри и правда ждет Луи входа в кампус, когда солнце скрывается за крышами домов, а асфальт начинает постепенно остывать. Гарри одет в темный велюровый костюм, что в сумерках практически сливается с забором, его пиджак расстегнут, запястья в карманах, ноги скрещены. Он облокачивается прямо на пыльный и все еще теплый металл, смеется и покачивает головой в такт чьей-то музыке. Луи видит, как тянется его шея, розовато-серая в лучах почти зашедшего солнца, как пружинит голова вверх и вниз, вверх и вниз. Гарри стучит пальцами, лишь наполовину сокрытыми тканью, потому что целое запястье не влезает, по бедру. Из приоткрытого рта высовывается самый кончик розового языка, сталкивающийся с зубами в беззвучном «ла-ла-ла». Реальность воспринимается Луи словно через фильтр из старого кино: все рябит и затягивает дымкой, но от того становится тепло и интригующе. Когда Луи подходит, язык Гарри, пропутешествовав по каждому зубу, достигает конечной точки у уголка губы слева, то появляясь, то исчезая за щекой. Луи первым делом дотрагивается до его плеча, чтобы провести пальцами по ткани, приподнимая ворс и окрашивая его на оттенок нежнее. Гарри поворачивает к нему голову, горбится красиво, и шея кажется бесконечным шоссе с единственным поворотом к изгибу челюсти. Гарри вообще кажется Луи единой идеальной линией в этом костюме цвета созревшей шелковицы и нежно-розовой рубашке из крепдешина. Луи скоро перезреет и упадет с плодового дерева в зеленую траву глаз напротив. — Ты не спаришься? — спрашивает Луи, продвигаясь рукой к лацкану и разглаживая его по сгибу, лишь слегка задевая розовый крепдешин с вышивкой на груди. — Это часть плана, мистер, — отвечает Гарри, поправляя пятерней убранные наверх волосы, но ни волосинкой не цепляясь за ребристые перстни. — Он нужен лишь для того, чтобы снять его в определенный момент. — В таком случае, незачем тянуть, — Луи пожимает плечами и смотрит Гарри в глаза. — Мне намного больше нравится твоя рубаха. Гарри не отвечает ничего, подносит указательный к губам, сминая их и слегка задумываясь. Луи флиртует открыто, раздумывая, стоит ли закурить для антуража. В сумерках глаза Гарри отражают каждый огонек проезжающих мимо машин, а припухшие уста кажутся особенно красными. Луи приглядывается к очерченным по контуру губам Гарри, наклоняясь вперед специально. Гарри смыкает их плотнее, приподнимает брови и снимает пиджак, передавая его Луи, чтобы заправить рубаху обратно за пояс штанов. Луи нравится пряжка на его ремне, нравится, как топорщится тонкая ткань, цепляясь за острые края, но Луи предпочел бы снять с Гарри все, кроме серьги в ухе и пары особенно ребристых колец. — Вишневая помада, хорошо увлажняет губы, — говорит Гарри, смыкая две половинки и закусывая зубами изнутри, чтобы снова смачно выпустить наружу. Он не смотрит в глаза Луи, но старается не улыбаться изо всех сил. — На вкус — как сахар, если желаешь. У Гарри что-то звенит за спиной, когда он тянет ладонь за ненужным фиолетовым пиджаком, и Луи замечает, что к шлейке пристегнут красного цвета бубен. Луи не говорит ничего, но не сдерживает себя от ухмылки. Гарри кивает и ухмыляется в ответ, подставляет Луи левый локоть, слегка склоняя голову в ту же сторону. Луи обвивает его руку своей, ощущая приятное трение тканей друг об друга, когда они бредут вниз по улице, ступая по похрустывающим под подошвами ботинок мелким камням. Вишневая помада — действительно сахар, патока, мед, мажущий вокруг и мимо рта Луи; губы Гарри — надкусанное пирожное, и Луи не прочь его доесть. Гарри целуется грязно и слишком звонко, но вкусно: кусает за язык и выдыхает арбузным дыханием на Луи. Жвачка, некогда попавшая в рот Гарри, сейчас путешествует из одного в другой, пока Луи не убирает ее за собственную щеку, отчего Гарри кусает его за нижнюю губу, оттягивая. Руки Гарри прекрасно подходят к бедрам Луи, пуговицы на рубашке почти плавятся, когда самые кончики пальцев их расстегивают. Луи не снимает рубашку с Гарри: он приподнимает ее выше и выше, пока тот не перехватывает ее пальцами и не зажимает наконец в зубах, подмигивая. Луи ведет языком по золоту тела, Луи кусает и дует, от чего кожа оживает мурашками. Гарри откидывает голову назад, разжимает зубы и отпускает рубашку — она падает розовой волной на слегка влажное тело. Узоры, придуманные языком Луи, не могут сравниться даже с узорами Густава Климта. Что такое масляные квадраты и круги против фигур, нарисовынных похотью? Гарри вытирает большим пальцем помаду с уголков собственных губ, смотря прямо в глаза Луи, пока тот опускается на колени. Пряжка наконец-то приветственно звякает, а Гарри также приветственно разводит острые колени, спускаясь чуть ниже в кресле-груше, из-за чего пенопласт внутри слишком шумит. Гарри расширяет глаза, сам же приставляет свой указательный палец ко рту и шикает самому себе, приподнимая бедра, чтобы Луи было удобнее. Они расходятся далеко за полночь: ночная жизнь города уже стихает, а дневная лишь настраивает свои звуковые дорожки. Луи еще долго чувствует холодный металл четырех колец на задней стороне шеи и один на кадыке: он не может не думать о том, что одна рука Гарри способна почти целиком сдавить его шею. Вкус арбузной жвачки, смешанный с терпким привкусом Гарри, смывается вместе со сплюнутой в раковину зубной пастой; но теплая вода в душе не смывает золотое масло, оставленное на бедрах чужими руками, как бы Луи ни растирал кожу мочалкой. Луи вспоминает, что не взял его телефон. Луи полагается на судьбу, потому что фортуна всегда на его стороне.

***

Frank Ocean — Chanel

Nan, c'est pas important…

Луи чувствует мокрый и холодный кончик языка прямо у ушной раковины, прежде чем слышит хриплое и очень-очень тихое «привет», практически съеденное шумами оживленного Сохо. Гарри стоит перед ним в солнцезащитных очках, вокруг его шеи обернута нить крупного жемчуга, его губы — цветущие и яркие маки, а Луи — херовый поэт. Плечи Гарри скрыты за шелковой рубахой насыщенного янтарного цвета, а на ногах практически туфли; он самая художественная богема среди всей художественной богемы, снующей по кварталу. Гарри держит за руку ту самую загорелую девушку-с-персиковым-купальником, на ней — потрясающее небесного цвета платье, и она мило улыбается Луи. Они оба только что выпорхнули из съемочного павильона Бертолуччи, не иначе; только их последнее танго — не в Париже, а в Сохо. — Решил податься в ювелиры? — интересуется Луи, отсчитывая пальцем жемчужины на чужой шее. Гарри кивает, вплетая очки в волосы, и подмигивает ему. — Я занят, знаешь: завтрак с Ван Гогом, обед с Ремарком, вечернее застолье за диджейским пультом. Никогда не знаешь, в чем найдешь себя, — говорит Гарри, помахивая свободной рукой в воздухе, и Луи не сдерживает улыбку. — Это Руби, — представляет свою спутницу Гарри, поднимая сплетенные ладони повыше. — А я сегодня Эмбер. — Скорее, Голд, — отвечает Луи, проскальзывая взглядом по слепящему шелку на груди. — Приятно снова встретить тебя, Руби, мне понравился твой купальник. Она улыбается ему ярко, протягивает руку для рукопожатия, но Луи наклоняется к ней и три раза целует в щеки, замечая все же, что на ее пальцах так же много колец, как на пальцах ее спутника. Кожа Руби раскрывает ноты «Black Opium» совершенно по-новому, какой-то горечью, и Луи задумывается, какова на вкус эта леди. Возможно, она ему не по зубам. — Французский мальчик, — закатывает глаза Гарри, и Луи ему подмигивает. — Приятно снова встретить тебя, Луи, — у нее американский акцент и слишком белоснежные, ровные зубы, — мне нравятся твои веснушки, я не заметила их в первый раз. Луи не в замешательстве ни на секунду, когда она тянет правую руку к его коже. У нее ледяные пальцы, несмотря на жару на улице, а касание невесомое, осторожное и изучающее. — Ты мягкий и теплый, — констатирует она. — Солнце целует лучших, — Луи дерзко откидывает челку со лба. Гарри и Руби смеются, она прислоняется лбом к его руке, слегка закусывая рукав рубашки, и Луи чувствует, что начинает потеть. — Я британец, кстати. — Почитаем по чайным листьям? — спрашивает его Гарри, закусывая нижнюю губу в полуулыбке. Луи думает, что его зубы окрасятся в красный, и он — точно тот, кто сотрет помаду с его зубов сегодня. — Ты не его чашка чая, Гарольд, — отвечает она ему, проводя тыльной стороной ладони по щеке. — Хотя он и успел сделать лишь глоток, — Руби внезапно ударяет его легонько по коже щеки, закусывая свою губу и поднимая брови. — Мне пора покинуть ваш клуб любителей чая, я вообще-то по другим листьям. Гарри целует ее в губы своими красными губами, даже не заботясь о размазанной помаде. Руби удовлетворенно мычит в ответ, отрываясь от него, и поворачивается к Луи, даже не пытаясь вытереть помаду. Она делает шаг вперед, скользя ледяными пальцами по опаленной коже Луи, вызывая в нем волну возбуждения. — До скорого, Луи, — говорит она ему, чмокая. Он чувствует слюну на своих губах, старается быстрее облизать, удивляясь ярчайшему арбузному вкусу. — Солнце действительно целует лучших. Она опять смеется, и смех пропадает в толпе так же быстро, как пропадает рука с шеи. Руби несется вниз по улице и даже не придерживает развевающееся на ветру платье. Ее красивые загорелые ноги ловко скачут по плитке, а у Луи скачет сердце. — Эта девчонка невероятно быстро влюбляет в себя, не так ли? — говорит Гарри, поправив помаду на губах. Луи не отвечает, наблюдая, как небесные волны платья растворяются в пестроте толпы. — Тяжело было найти тебя в этом огромном городе, мистер.  — Смотря как искать, — отвечает Луи, возвращая взгляд на лицо напротив. Он облизывает большой палец, тянется к губам Гарри и убирает лишнюю помаду у самого края, надавливая сильнее, чем необходимо. — Слишком много цвета. — Спасибо, мам. — Всегда пожалуйста. Они синхронно двигаются вниз по улице, сливаясь с толпой. Гарри не называет их встречу чистой случайностью, и это причина, по которой через час они грязно флиртуют, смеются над очередной шуткой комика в баре и слишком часто проводят пальцами по внутренним сторонам бедер. В помещении прохладно и шумно, это их первая длинная беседа, и Луи отмечает для себя целый список вещей: Гарри не ест мясо, предпочитает траву алкоголю и всячески старается не разрушать озоновый слой. — Мне не нравится Грета Тунберг, знаешь, — говорит Гарри, протаскивая бокал за тонкую ножку по поверхности барной стойки. — Я считаю, она очень переоценена. Просто девочка, которая не хочет учиться. Луи согласно кивает, не вдаваясь в подробности о том, что это за Тумберг и почему они вообще об этом говорят. Луи думает о его пальцах, которые сейчас могли бы сжимать шею в кабине туалета, о бедрах, на которых мог бы расположиться сам Луи, а не сумка с тканями; возможно, об арбузной жвачке, которую Гарри все еще жует. Но точно не об озоновом слое и прочей лабуде. — Руби моя невеста, Луи, — Гарри поднимает на него свои ясные глаза и складывает губы трубочкой. Перстни звенят о тонкое стекло бокала, а бусы на шее похожи на белоснежные сугробы. — Я хочу, чтобы ты знал, и ни на что не рассчитывал, потому что ее я люблю больше жизни. Луи ни на что и не рассчитывает, когда отодвигает бокал и тянется к Гарри, облизывая губы обильнее, чем это было необходимо. — Мы можем просто трахаться, Гарри, — Луи касается своим кончиком носа чужого, — и мне до гланд и обратно, кто твоя невеста. Но мы можем быть друзьями, — говорит он, и тянется языком к носу Гарри, облизывая. — Как в «Мечтателях», только без инцеста. — У нас с ней свободные отношения, если тебя это интересует, — говорит Гарри ему и облизывает кончик носа Луи. Луи морщится и закрывает глаза. — Значит, я могу рассчитывать на семейный секс, — весело отвечает Луи. — Что бы это ни значило. Вечером Гарри впечатывает Луи в экологичный матрас, кажется, не разрушающий озоновый слой, но разрушающий Луи до основания. Они не включают кондиционер, простыни мокрые насквозь, а стекла в спальне потеют. В комнате смешивается запах пота, духов и пыли. Луи замечает на прикроватном столике фотографию Гарри и Руби, когда Гарри переворачивает его на живот и тянет за волосы, открывая шею для поцелуев. Луи кончает, рассматривая снимок, и сжимая мокрую простынь. Я поглядываю в обе стороны, как сраный логотип Шанель, — думает Луи, когда кончает Гарри, громко дыша ему в шею и придавливая к кровати своим телом. В абсолютно противоположные стороны, как Шанель.