Arctic Monkeys — 505
Dio solo sa cosa ti abbia fatto.
Луи вытягивает ноги на заднем сидении машины и откидывает голову на поролоновую подушку. Он следит глазами за угольными проводами, проплывающими в окне от одного столба к другому: вверх, вниз, снова вверх и снова вниз. Луи не отрывает взгляда от проводов, пока линия электропередач не обрывается.
— Здесь налево, — говорит Луи, переводя глаза к зеркалу заднего вида и встречаясь взглядом с водителем. Тот кивает и заворачивает; Луи распахивает пальто в вышивкой: он задыхается в салоне, словно кто-то обвил его шею руками и медленно душит. — Остановите у парадного входа.
Луи соврет, если скажет, что жизнь идет своим чередом: она бежит по беговой дорожке, а Луи едва за ней поспевает. Временами кто-то повышает угол, и тогда он вытирает вспотевший лоб полотенцем, собираясь закончить смертельный марафон, но Лиам дает ему пинка под зад своим кислотным кроссовком. Так что Луи выходит на работу, пьет черный кофе каждое утро, ходит в спортивный зал и читает книги — много книг, и все с золотым переплетом.
Луи соврет дважды, если скажет, что их встречи превратились. Дважды, потому что так он однажды уже сказал Лиаму, поклявшись на мизинчиках. Клятва Луи — гроши на бочке и обломки глиняных горшков средневековья.
Четверг — день Руби: много звонкого смеха, пряных специй в кофе, нежности на плечах и заботы, разве что с вишенкой боли на этом торте его жизни. Руби беременна, поэтому они ограничиваются просмотром кино, обсуждением последних новостей и поеданием фруктов. Луи с ней невероятно тепло, как под шерстяным пледом, но шерсть то и дело норовит уколоть.
— Вы прекрасно выглядите, мистер Томлинсон, — говорит ему водитель. — Ваше пальто сидит так, словно его сшили специально для вас.
Луи сдерживается от звонкого смеха лишь потому, что водитель звучит искренне: это пальто, сшитое идеально по его меркам, было заказано Гарри на прошлый День рождения. Он лично проверил каждую ниточку, каждое плетение и каждый узор, прежде чем подарить его Луи.
Когда Луи впервые примеряет подарок, Гарри говорит, что теперь в нем тоже есть цыганская кровь. Со смехом, но он все же добавляет, что оно Луи невероятно идет: загорелая кожа потрясающе сочетается с чернотой основы, а глаза — с яркостью вышивки. Луи со временем думает, что он слишком часто узнает черты стиля Гарри в своем собственном — рубахи, пальто, туфли и щепотка золота.
— Спасибо, — отвечает наконец Луи. — Я долго думал, стоит ли его носить.
Понедельник и суббота — день Гарри: много синяков, грубости, дорогого одеколона и дешевых шуток. Гарри целует его, обнимает и гладит кожу: потому Луи говорит себе, что без капли ванильной нежности в темном солоде его жизни не обходится. Также Гарри все еще говорит, что они друзья, а Руби утверждает, что солнце целует лишь избранных.
Если жизнь дает тебе лимоны, сделай из них сраный лимонад, Луи, — говорит он себе. Отныне он целует Руби лишь в ее круглый загорелый живот и переименовывает Гарри в записной книжке как «лучшего друга».
У Луи звонит телефон, высвечивая на экране смешную фотографию Гарри и имя контакта. Вибрация щекочет его руку, приятными покалываниями расплываясь по венам; Луи усмехается, когда прикладывает такого золотого и теплого Гарри в персиковой рубашке к уху.
— Алло, — говорит Луи, слишком долго шаркая ногтем по внезапно зачесавшейся брови.
— Ты скоро, мистер? — спрашивает Гарри на той стороне телефонного провода. — Я жутко голодный, и думаю, что заказать. Хочу ананас, будешь?
Луи облизывает губы горячим языком, вздыхает и смотрит на водителя, которому до него абсолютно нет никакого дела.
— Ты не ешь ананасы, — выдыхает Луи в трубку почти бесшумно и закрывает глаза. — Закажи мне чай и что-то на свой вкус, — отвечает наконец Луи, задумываясь на мгновение. — Только попроси, чтобы отдельно принесли соль.
— Будешь сыпать на рану? — расслабленно спрашивает Гарри, и Луи слышит, как что-то глухо падает. — Или слизывать с меня?
Луи не отвечает, нажимая на сброс звонка. Он благодарит водителя, хлопает дверью и перехватывает дорожную сумку поудобнее в руках. Кожа сумки неприятно трется о кожу запястья, ярлычок пальто натирает шею, а ветер задувает в ухо: комфорт и тепло уходят вместе с летними месяцами, и Луи не знает, будут ли они в моде в следующем сезоне.
Луи ощущает себя долановским Луисом из «Juste la fin du monde», пока идет по грубому ковровому настилу отеля: накинуть бы на изображение пару желтых фильтров, и вот он — заблудшая, больная душа, стоящая перед домом, в который входа нет. Ему бы найти свою Марион Котийяр, которая выслушает его, посмотрит своими океанами глаз в океан его души и скажет лишь одно: это не конец, Луи, это лишь начало.
Белоснежная дверь номера не заперта, и Луи без усилий толкает ее вперед: она задевает ручкой обои, слегка стукаясь, а Гарри подпрыгивает, практически давясь виноградом. Луи задумывается на мгновение, когда они успели опуститься в самый низ котла пошлости: гостиничный номер, полотенце на бледных бедрах и виноград, плавающий в шампанском. Последним мазком на полотне грехопадения мог бы стать золотой круг на прикроватной тумбе, но Гарри прямо сейчас разговаривает с женой.
— Черт тебя дери, Луи! — глубоко говорит он, снова называя его на французский манер. — Я чуть не подавился из-за тебя! Руби, он точно хочет моей смерти, — Гарри забирает из его рук дорожную сумку и бросает в кресло, не выпуская из второй руки телефон.
— Солнце, ты мне будешь должен нового мужа, — укоризненно говорит Руби в трубку, слегка пыхтя: беременность дается ей тяжело, несмотря на то, что она до сих пор в идеальной форме. Руби ходит на йогу для беременных, носит длинные утеплённые костюмы по последней моде и разве что немного задыхается — ее потрясающий живот не дает вдохнуть полной грудью и раскрыть крылья счастья до упора.
— Твой старый еще поживет, — отвечает ей Луи, отщипывая бледно-сиреневую виноградину и закидывая в рот. — Не списывай его со счетов раньше времени.
— Со счетов я списываю только деньги, мой хороший, — пропевает Руби, явно помешивая что-то в сковороде. Гарри смеется, присаживаясь на белоснежные свежие простыни, закидывает одну ногу на кровать и сосредотачивается на снятии колец, временами облизывая фаланги, чтобы было проще стащить металл с пальцев. Он не снимает лишь одно, и, возможно, Луи мысленно поднимает тост за верность Гарри.
— Как ты, персик? — спрашивает Луи скорее из вежливости, чем из любопытства, вместе с тем расстегивая манжеты своей рубашки. Руби что-то лопочет в трубке, и Луи даже поддакивает ей, устраивая маленький газированный водоворот в бокале с шампанским.
Она говорит, что ей куда-то нужно бежать, когда рубашка Луи обнимает его же сумку на кресле. Гарри желает ей хорошего вечера, по традиции чмокает трубку и откидывает телефон. Луи подходит со спины, обнимает его холодными ладонями и утыкается носом в линию роста волос. Он вытягивает шею и целует за ухом, натыкаясь губами на холодный металл серьги.
— Опять ты со своими цыганскими замашками, — шепчет Луи прямо в ухо, проводя ладонями по животу, аккуратно и почти невесомо. Без солнца кожа Гарри приобретает оттенок «персиковой мелодии», и Луи очень жаль, что его «коричневый сахар» — слишком приторный для этого фруктового мужчины. — Не смей говорить, что я люблю бить в твой бубен, Гарри, это совсем не романтично.
Гарри улыбается и лишь на мгновение смотрит в серую голубизну глаз Луи, отражающихся в зеркале. Будь Луи проклят, если он не замечает в зелени глаз напротив грусть. Луи снова додумывает за Гарри, но в этот раз он не боится: скорее всего, он попал дротиком и заработал все очки. Игрушка уже в его руках, но, кажется, лишь на одну, последнюю, ночь.
Гарри откидывает голову назад и закусывает чертову розовую губу, Луи снимает полотенце и проводит горячим языком за ухом, надавливая. Он сразу же дует на мокрую дорожку, кусает шею и цепляет языком цепочку. Гарри стонет, когда сплетенное золото стучит о жемчуг зуб Луи. Гарри стонет, когда Луи его разворачивает и целует в уголок губы. Луи стонет, когда замечает наконец, что глаза Гарри подведены золотой подводкой.
Руки Гарри на коже Луи — буйство красок похлеще, чем на картинах Пабло Пикассо: немыслимые изгибы, волны и мазки; все оттенки красного и фиолетового на теле Луи, вся горечь — на языке, вся тяжесть на теле и в груди. Руки Луи на коже Гарри — сумасшествие, какое не сыскать в картинах Сальвадора Дали.
Гарри слишком часто касается губами груди, шеи и ключиц Луи, сильно вплетает руки в волосы и оттягивает, как оттягивает конец всему, зажимая член у основания. Запястья Луи сжаты одной растянутой рукой Гарри, а бедра Гарри зажаты крепкими коленями Луи. Момент — громкие репетиции съемок: тянутся, тянутся и тянутся, бьются, сражаются и выдыхаются. Заканчивать страшнее: дальше лишь шум планочной камеры и немые сцены.
— Сладкий, Луи, — говорит Гарри, целуя его коротко и не останавливаясь, — сахарный, как арбуз.
Луи зажмуривается и крепко обхватывает Гарри руками, сцепляя пальцы, плутавшие в лабиринтах волос, на макушке Гарри. Луи жарко.
Как только на город опускается темнота, Луи снова наполняет два бокала шампанским и ставит их на прикроватные столики: каждый с нужной стороны. Ему уже почти двадцать девять, а за плечами — пустота. Гарри к бокалу не притрагивается, как не притрагивается к одеялу: лежит поверх, задумчиво почесывая плечо.
— Выпьешь? — Луи тянется свои бокалом к другой половине кровати, оттягивая неизбежность.
— Мы приняли решение, Лу, — говорит Гарри, вздыхая и поворачивая голову в сторону Луи. Гарри никогда не называет его так, и большего условного знака нет: не стоит додумывать или перефразировать, все, наконец, кристально. Шея Гарри — все такая же извилистая дорога, вот только в этот раз — до губ и ни метра дальше. — Понимаешь? — спрашивает Гарри, наблюдая, как пузыри пропадают в темноте уст.
— Останемся друзьями? — горько усмехается Луи, покусывая губу: лишь для антуража.
— Я думаю, нам надо расстаться, Луи, — говорит, наконец, Гарри, и стучит пальцем по стеклу бокала, оставляя узорные отпечатки. Размышления Луи занимают всего лишь минуту, но сердце за это время совершает около сотни ударов вместо положенных ему тридцати.
Ты должен мне мне как минимум шестьдесят ударов сердца и полтора года жизни, — мелькает в голове Луи, и, честно, практически смеется в голос. Единственный должник Луи — он сам, и его чековая книжка, кажется, скоро станет существенно тоньше.
— Останемся друзьями? — все же повторяет Луи, поднимая глаза на Гарри и устало улыбаясь.
Луи осознает головой, сердцем и всеми остальными органами: друзья не остаются пустым и холодным местом на кровати, промятой подушкой или одеколоном на простынях. Друзья не оставляют своих вещей в платяном шкафу и друзья не прикасаются своими губами в изгиб шеи — туда, где так жарко и так невыносимо. Но Луи очень хочет сыграть свою последнюю роль жертвы сполна, чтобы насладиться сладкими аплодисментами, когда будет оттираться от бутафорской крови.
Гарри горько улыбается. Картонные декорации, что некогда были ярко разрисованы, тускнеют и трескаются, буквально рассыпаясь на глазах. Луи думает, что обязательно купит себе наколенники, потому что синяки на чашечках уже бордовые. Гарри думает, что наколенники для Луи — что воздух для утопленника: бесполезная вещь.
— Не думаю, — говорит Гарри уверенно, твердо и размеренно, и Луи понимает, что от теплого золотого парня в костюме не осталось ничего. Он растворился, как видение, оставив на журнальном столике щепоть металла.
— Ладно, — просто отвечает Луи, поджимая пальцы на ногах, скрытые пуховым одеялом.
Гарри отворачивается, демонстрируя свою серую, покрытую мурашками спину. Он размеренно и спокойно проникает двумя ступнями в штанины, застегивает ширинку черных брюк, и Луи замечает, что от прежнего Гарри в этой ткани — лишь слегка расклешенные края. Гарри подходит к столу, берет лишь одним указательным пальцем лимонное кольцо ананаса, откусывает и морщится, собирая языком по краям губ кислый сок. Луи думает, что Гарри ненавидит ананасы, но любит кино. А в кино просто так ничего не бывает.
Гарри по-старому вытирает губы указательным и большим, стирает ватным диском размазанные по лицу блестки подводки и тени с глаз, разглядывая себя в зеркало, накидывает на плечи белоснежную, выглаженную сорочку. Его движения отточенные: он за две секунды застегивает манжеты на правом запястье, ни разу не подмигнув Луи. Луи понимает, что вот оно: всего лишь конец света.
Луи лежит в кровати, не переставая удивляться ни на секунду: всего за год и семь месяцев золотой стиляга превратился в простроченный белый воротник. Он стал лишь немного старше, не стал ни капли умнее, и теперь у него практически есть ребенок. Он не покручивает хрусталь стакана в пальцах, прежде чем пригубить вино, не открывает пухлые губы в немой песне и не сидит на лужайке, разглядывая облака в небе. Его туфли такие же дорогие, но без каблука и камней. Все камни, кажется, на шее Луи.
Когда Гарри все же наклоняется к нему, чтобы поцеловать точно в последний раз, Луи замечает, что пуговицы на его пиджаке золотые. Гарри целует его легко, без языка, лишь мимолётно касаясь нижней губы. Он смотрит ему в глаза, почти щекоча ресницами веснушчатые щеки, и говорит слишком сипло, чтобы быть правдой:
— Прощай, mon chéri. Будешь помнить нас? — он закрывает глаза и в последний раз прикладывается лбом ко лбу Луи.
Луи страшно, поэтому он закрывает глаза. Луи страшно, поэтому он не слушает, как Гарри уходит. Луи страшно, потому что сегодня он любит ананасы, а завтра уже что-то еще.
Луи клянется. Божится, настаивает и снова клянется: небеса могут испепелить его молнией сразу же, если он вспомнит те освещающие весь Сохо улыбки, голубое платье, жемчужные нити, красивые запястья, вьющиеся волосы и громкий смех. Если он вспомнит бассейн, желтую бандану и персиковый купальник. Небеса могут сразу сварить его в адском котле, если он еще раз наденет на цепочку обручальное кольцо — то, что было сделано третьим и таким похожим на первые два.
И будь Луи трижды проклят, его изумруды в глазах напротив не тонули в соленой воде, когда Гарри отстранился.
