Mylène Farmer — L'amour C'est Rien
La gente piensa que soy una puta.
Гарри совершенно безбашенный. Луи думает об этом чаще, чем Гарри дышит. Луи думает об этом и не только, когда голый наполовину Гарри жарит помидоры на медленном огне, курит и болтает по громкой связи с Руби. От сковороды к вытяжке поднимается легкая струйка пара, масло на огне приятно потрескивает, а капли пота бегут от груди к пупку, оживляя графитовую бабочку на животе: щекотно. Луи сидит на тумбе, покачивая скрещенными ногами, и пытается понять, в какой момент он сам захотел стать каплей пота Гарри и раствориться в порах его идеальной кожи.
— Восхитительный аромат барбариса, милая, — говорит Гарри, зажимая сигарету губами и покручивая в левой руке баночку для специй, — совершенно не сочетается с помидорами.
— Потому что я сказала базилик, Гарри, — цокает она в трубку.
— Я услышал, просто у Луи есть только барбарис и корица, — Гарри затягивается и подмигивает Луи, — из двух зол я всегда выбираю меньшее.
Она звонко смеется в трубку и передает привет «их французской вишенке», и Луи слишком громко чмокает губами над микрофоном. Он любит читать между строк, даже если там просто кремовый лист, потому меньшее зло, слетевшее с уст Гарри, расцветает портретом Руби в воображении.
Луи думает, что за все месяцы знакомства с ней он ни разу не слышал, как она плачет, зло кричит или хотя бы печалится. Он слышал, как она стонет, шипит, смеется и цокает, но, кажется, у нее отключена функция «грустить». Луи думает, что Гарри делает ее самой счастливой девушкой на планете; Руби знает, что она счастлива лишь потому, что знает себе цену.
Любовь прекрасна. Луи думает об этом чаще, чем Гарри говорит. Проблема Луи в том, что он слишком любит додумывать: всегда интереснее читать книгу, когда в ней есть интрига. Гарри наполнен загадками от длинных стоп до кончиков подвивающихся волос, но разгадки, предложенные Луи, слишком просты.
Гарри прощается с Руби, докуривает и выключает огонь.
— К черту эти сраные помидоры, Луи, — говорит Гарри, разворачиваясь к нему лицом. — Голод — лучшая приправа, а у меня для тебя сегодня особенное блюдо.
— Я предпочитаю посолить перед едой, — говорит Луи, подходя слишком близко к Гарри и слизывая каплю пота с груди.
А потом Гарри вжимает Луи всем телом в невысокий комод в прихожей. Они уже отшлифовали телами стол, взлохматили длинный ворс кофейного ковра и помяли простыни. Гарри обещал выгладить собственноручно каждое хлопковое полотно, но беда состоит в том, что Гарри не знает, как включить утюг. Луи думает, что его беда в том, что он не знает, где отключаются чувства.
Они окунаются в ночную суматоху улиц, когда Луи решает проводить Гарри домой. Воздух в ночи уже становится прохладным и пряным, солнце покидает небосвод примерно на час раньше, чем в те дни, когда они познакомились. Гарри в салатовом мягком свитере и неизменных солнечных очках, его поступь аккуратная, а взгляды Луи — украдкой. Он шагает по тротуару, не предлагая Луи руки, а тот, возможно, снова додумывает ненужное.
— Сколько тебе лет, Луи? — спрашивает Гарри, сворачивает с тротуара на скрытый под покровом ночи газон. — Какая у тебя фамилия? — он идет спиной вперед, пытаясь разглядеть силуэт Луи в серости улицы. — Я не знаю о тебе абсолютно ничего, в то время как ты буквально разглядываешь меня через томограф.
— Мои рентгеновские лучи сосредотачиваются где-то у твоего члена, — отвечает Луи, пробуя на вкус выхлопы, смешанные со свежестью травы. Гарри пожимает плечами. — Это имеет для тебя значение? Я не знаю, что происходит у тебя в голове, хотя мы друзья.
Гарри смеется, запрокидывая голову и глубже убирая руки в карманы штанов. Он покачивается пару раз вперед-назад в приступе смеха, и Луи только сейчас замечает, что они стоят на месте. Их освещает большой фонарь, раскрашивая кожу в самый дешевый оттенок желтого, отчего Гарри кажется старше. Луи замечает, что у рта Гарри глубокие мимические морщины, что он не брился пару дней и что серьги в его ухе уже нет.
Гарри замирает на секунду, пробегаясь глазами по серо-желтому лицу Луи. Он замечает, как грустно смотрят темно-синие глаза, как скованы плечи и как сжаты и без того тонкие губы. Гарри бежит спиной вперед, чтобы видеть отчетливо, как отдаляется силуэт Луи. Крестик на его груди подпрыгивает в такт каждому шагу, и он очень хочет запомнить уставшее и грустное лицо Луи в этом самом дерьмовом свете.
Луи думает, что, наверное, хотел бы сделать несколько снимков Гарри прямо в этом парке, но он боится, что сценарий его жизни пишет Антониони: тогда в теплой темноте листьев он обязательно разглядит очертания трупа. Луи страшно, ведь этим трупом может оказаться он сам. Гарри закуривает, пренебрегая огромной надписью «не курить».
— Плохой мальчик, — говорит Луи, нагоняя те пару метров, что успел пробежать Гарри. Тот приподнимает ногу, разглядывая подошву своих дорогих ботинок, и усмехается: бордюр был выкрашен буквально недавно, и теперь следы их стоп надолго останутся серыми пятнами на асфальте.
— У меня определённо лишь левая нога, — говорит Гарри, разглядывая точечно заляпанный асфальт. — Гляди, и правда только левая, — повторяет он и делает еще два шага вперед.
— А у меня лишь правая, — отвечает Луи, оглядываясь. — Видишь, мы идеально подходим друг другу.
— Мне неплохо стоять на одной ноге, знаешь, — говорит задумчиво Гарри, причмокивая. Он расправляет ворот свитера пальцами, цепляя одним из колец шерсть и оставляя большую затяжку в плетении. — Не каждой твари нужна пара, Луи.
Внутри Луи ничего не обрывается: Луи не настолько дурак. Вот только где же Лиам, когда так нужно пристегнуть страховочный трос и проверить снаряжение? Где же Лиам, когда надо сказать Луи, насколько высоко падать и какие острые пики внизу его ожидают?
— Идем, Гарольд, — говорит Луи, вытягивая руку вперед и слегка потряхивая пальцами, призывая Гарри взяться за них. — Папочка устал, а мамочка заждалась дома.
Гарри сплетает их пальцы и кладет голову на плечо Луи, даже если это совершенно неудобно. Гарри улыбается и дышит ему в ухо, радуясь: все решено, он говорит об этом начистоту и без каких-либо условных знаков. А Луи думает, какой знак они поставят в конце их предложения: восклицательный, вопросительный или и вовсе многоточие.
Гарри говорил: «да к черту, Луи». Говорил с придыхом, на французский манер, всегда смеялся в шею и по-дружески прижимал близко к себе; так близко, что было трудно дышать.
Гарри говорил: «давай покурим, Луи», и ловко скручивал косяк прямо на улице, зажимая розовый грязный язык в зубах, сидя на лавке в парке.
Гарри говорил много всего: «смотри, бабочка», «закажем пиццу?» и даже «сегодня я твой». Но он никогда не говорил «я никуда не исчезну, Луи». Луи всегда думал, что лучше хотя бы облизать крем с торта, нежели даже не попробовать. Возможно, Гарри позволил ему слизать самые сладкие сливки, но не раскрыл рецепт, как приготовить шедевр любви.
***
Childish Gambino — Algorhythm
Elle va pas tenir la chandelle.
Луи больше всего на этом белом свете не любит шуршание белой органзы. Грубое трение подсвеченной ткани о шелк кожи сравнимо для него с написанием длинного предложения сухим маркером по картону. Именно поэтому он сотню раз благодарен Гарри и Руби за их вкус: на девушке потрясающее шифоновое платье самого вкусного сливочного цвета. Луи понимает, что метафора не так уж плоха, когда видит, как Гарри кусает Руби за плечо. Его зубы прикусывают легко, не желая навредить, а губы скользят по коже плавно и нежно.
У нее красивый розовый букет в руках, фата не разлетается шлейфом, потому что от этого элемента одежды Руби со смехом отказалась, и, Луи знает, на ней нет нижнего белья: он помогал закрепить подвязку за гладком бедре. У нее жемчужины в волосах — Луи уверен, из той самой нитки Гарри, — и аккуратные босые ступни. Сегодня она — самое невинное и воздушное дитя Рая для всех. Но Луи видит, как она подмигивает ему, когда поправляет бретельку платья и шепчет одними губами: «солнце целует лучших». Луи едва заметно чмокает губами и подмигивает ей в ответ; она смеется, красиво откидывая голову назад. Красиво.
Гарри делает ей замечание, потому что жемчужины на голове держатся на честном слове. Луи думает, что их дружба держится на таком же честном слове, честное слово. Он делает глоток вина: уже не первый, потому что всю церемонию не отходит от стола с легкими закусками.
— Жизнь дает тебе истории, — внезапно говорит Лиам, прослеживая за направлением взгляда Луи. — Пиши их, — он поднимает бокал с шампанским, не глядя в сторону друга, и делает глоток. Луи фыркает.
— Ты серьезно, Лиам? — спрашивает Луи раздраженно. — У тебя растет лимонное дерево, но что-то, блять, я ни разу не пил твой сраный лимонад. — Луи допивает вино одним глотком и зажимает другой стакан в пальцах.
— Я не рушу семьи, Луи, — Лиам говорит тише. — И я не пытаюсь гнаться за тем, кто бежит от меня со скоростью света.
Луи хочет ответить ему, закричать, возможно, наброситься и ударить прямо в лицо. Но Луи вовремя замечает, что к ним идет Гарри, практически подпрыгивая на своих километровых ступнях.
— Окольцевала, — первое, что говорит Гарри, подходя к Луи и Лиаму. В его руках бокал шампанского, он держит его изящно самыми кончиками пальцев. — Раз и навсегда.
Гарри улыбается широко, ослепительно, счастливо, и Лиам поправляет бабочку на костюме, и пожимает Гарри руку, поздравляя искренне. Луи почти смеется: Лиам по-дружески, маскулинно и уверенно сжимает плечо Гарри, а у Гарри на шее — персиковые рюши рубашки и снова жемчужные бусины. Картина маслом не получилась, подмастерье ищет мастихин.
Луи молчит, рассматривая двигающийся кадык Гарри, когда тот разговаривает. У Луи во рту вишня, он посасывает ее самыми губами, не отрывая от плодоножки. Он решает, стоит ли ее надкусить или лучше проглотить целиком, но зубы впиваются в алую мякоть раньше, чем мозг посылает сигнал.
Гарри ловит безымянным пальцем стекающий сок у самого уголка губ и вытирает, не прерывая диалога с Лиамом. Луи впервые замечает, что на сахарном золоте кожи белое золото брака, и в животе что-то неприятно поднимается.
— Заляпаешь рубашку, — говорит Гарри, поднося палец к губам и облизывает. — Она слишком подходит к твоим глазам, mon chéri.
***
BØRNS — The Emotion
My golden boy right place, wrong time
Нет никакой романтики в белых обшарпанных стенах, холодных, идеально выглаженных простынях и одинокой бутылке, переливающейся всеми оттенками зеленого на свету. Нет никакой романтики в вечных ссорах из-за мелочей — есть лишь с каждым разом все больше и больше разрастающееся в голове сомнение в том, что ты сделал, и разочарование в том, кем ты стал. Кто бы ни поворачивал колесо фортуны Луи несколько месяцев, сейчас он точно проебался: фортуна изменила ему с кем-то более удачливым, и Луи думает, не Гарри ли его невидимый соперник.
Глубокая осень приходит неожиданно. Луи замечает смену времен года лишь тогда, когда
ее утепленное пальто в пятый или седьмой раз мелькает на его вешалке. Оно потрясающе расшито золотистыми нитями, украшено пуговицами с какими-то темно-красными камнями, и Луи тошнит от буйства красок.
Руби подпоясывает грубую ткань, ловко расправляя пальцами рисунок, поправляет кудри, глядя яркими глазами в овальное зеркало. Ее кожа такая же загорелая, как прежде, улыбка яркая, зубы белые, и лишь серьги в ушах меняются: на смену колечку приходят массивные волны металла, сплетенные с камнями. Луи уверен, что они подарены Гарри. Он сидит на подоконнике и улыбается, как дурак: во рту никотиновая горечь, в сердце — горечь медовая.
— Увидимся, мистер, — слишком громко говорит Руби, и ее голос эхом разносится по квартире. — Упс, — говорит она, слегка поджимая плечи, — это было слишком.
Луи продолжает улыбаться и кивает головой несколько раз, как игрушка на приборной панели, и отвечает:
— Это всегда слишком. Во всех смыслах.
Руби не придает значения словам, Руби не выносит никому мозг и Руби уж точно не ревнует. Возможно, именно поэтому они с Гарри любят друг друга, а он — третье колесо у двухколесного велосипеда.
Хорошо, что хотя бы запасное, — думает Луи.
В токсичных отношениях романтики ровно столько же, сколько пользы в жевательной резинке; возможно, Луи тошнит от осознания простых вещей или от запаха вишни, между двух зол он выбрать не в силах. Луи знает точно лишь одно: его тошнит, потому что отношения токсичны исключительно для него.
Руби только ушла, оставив за собой горький шлейф духов, яркий помадный след на щетинистой щеке Луи и холодное прикосновение изящных пальцев на шее. Руби только ушла, раздавив входной дверью улыбку Луи.
Луи ставит ступни на обшарпанную деревянную табуретку, так удачно приставленную прямо к стене, когда входная дверь снова хлопает. Проходит от силы пятнадцать минут: он разглядывает пляшущие на светлой стене огни — от зеленого огня надежды, касающегося оголенного плеча Луи лишь самым кончиком, до красных полос тормозного пути. Он сидит на подоконнике, курит, и единственное, что спасает его, — это открытая настежь форточка и лунный свет, разбивший цветные пляски отражений. Теперь есть только холод золота: Луны и Гарри.
По обе его руки — стены, а за спиной — поздняя ночь. Гарри вроде бы говорит что-то, тараторя, запинаясь, смеясь. Он смешно скачет на правой ноге, стягивая указательным и большим обувь за каблук, на его щеке помада Руби: он уверен, что они встретились где-то в парадной и обменялись любезностями.
Луи кажется, что каблуком стал он сам. Он потирает переносицу, подсознательно идентифицируя быструю речь, как оправдания, но он совершенно не хочет понимать, что именно говорит Гарри. Луи лишь хрипло выдавливает из себя:
— Ты слишком быстро говоришь, Гарри, я тебя не понимаю.
Гарри останавливает бессвязный поток речи, прикладываясь плечом в очередном изящном шелке к шершавой стене, вздыхает и смотрит в темноту. У Луи мутный и уставший взгляд, под глазами синяки, а сигарета, зажатая между пальцев, истлела почти до самого фильтра. Голубизна прекрасных глаз тонет в черноте зрачков, и Гарри становится жалко Луи. От любви до ненависти — один шаг прямо, от жалости до безразличия — одна ступенька вверх.
— Ты глупый, — почему-то говорит Гарри. — Ты такой глупый, Луи, — он делает несколько шагов вперед, ступая босыми ногами по полу. Он все еще не носит носки под туфли, даже если они осенние, его ступни все еще чертовы ласты, и он все еще божественно, дорого и блестяще красив. У Луи нет сил разговаривать, потому что они выпивают из него всю энергию без остатка.
Гарри целует его грубо в губы, не жалея хотя бы физически и отдаваясь своему существу. Гарри кусает шею, оставляя красные следы. Эти пятна — аллергическая реакция на его губы, а таблетки от аллергии уже не помогают. Отек Квинке может протекать без симптомов, а яблоко гниет изнутри — философия Луи в том, что он уже задыхается и прогнивает.
Конечно, Луи не отстраняется, гортанно стонет и обвивает ногами бедра Гарри. Луи думает, что Гарри умеет прекрасно вздыхать: в отчаянии, в предвкушении, в блаженной неге и проклятой злости. У Гарри красивая шея, умелые пальцы и, блять, Гарри его не любит и не полюбит. Гарри — вольная птица, прилетающая лишь на одну жердочку, и эту жёрдочку держат загорелые пальцы Руби.
— Не люблю, — говорит Гарри. — И не могу.
Он останавливается, пытается посмотреть в глаза Луи, но сталкивается лишь с темными шторами опущенных век. Луи снова пропускает слова мимо ушей, потому что слишком занят тушением сигареты. Он размазывает пепел по хрусталю пепельницы, сосредотачиваясь на этом целиком и полностью, уходя с головой в занятие. Гарри что-то говорит быстро, а Луи очень хочет забыть, как с губ улетают слова. Луи тошнит от сладкого запаха арбузной жвачки, Луи тошнит от сраных колец на пальцах, Луи выворачивает от одного тонкого золотистого ободка на безымянном пальце Гарри.
Луи выворачивает буквально: Гарри вздыхает и быстро подает ему пластиковый таз. Пока Луи плотно сжимает немеющими пальцами борты розовой посудины, Гарри стягивает рубашку и бросает ее на стул. Он опускается на колени, но не в тех обстоятельствах, которые заставляют все внутри трепетать и разливаться тяжелым оловом по венам. Он опускается на колени, чтобы вытереть рвоту.
У отрицательных персонажей не бывает счастливых концов. Но отрицательные персонажи хотя бы могут быть честными.
