the rest is noise

Курить лёжа, выпуская дым в потолок было так приятно, слушать дождь за окном и сливающийся с ним нежный голос из динамика, что пел о вечном и прекрасном. О сексе и наркотиках, о чём же ещё? На подоконнике облупилась краска, которую хотелось отколупать, но шевелиться было лень, и думать было лень. Слишком уютно и спокойно лежал Чангюн, распластавшись по матрасу, небрежно брошенному в углу комнаты под окном. Хотелось запечатлеть этот момент, стать актёром чёрно-белого фильма, небрежно выдыхая дым в линзу камеры. Минхёк шумно выдвигал и захлопывал маленькие ящички на своей кухне, разыскивая что-то, пока они болтали о прелестях университетской жизни. — Я не знаю, как ты доучился до 4 курса. Меня чуть не выперли через две недели. — Чангюн усмехнулся, день спустя казалось, что это было очень давно. — Погоди-ка, а ты на каком факультете учишься? — Минхёк высунулся из-за шкафчика и с интересом разглядывал гостя. — Архитектура. — Так это ты? О тебе говорил Кихён! — А что он ещё обо мне говорил? — Чангюн настороженно повернулся, чтобы рассмотреть реакцию Минхёка. Тот с невозмутимым видом отрицательно покачал головой и вернулся к своему занятию — он так и не сказал что и зачем ищет. Он был слишком хитрым, чтобы у него дернулась хоть одна мышца на лице, выдавая его. У Минхёка были две уникальные способности: он умел видеть людей насквозь и любил с ними играть. — А, нашёл! — Воскликнул Минхёк. — Хочешь покурить со мной? Конечно же, Чангюн был не против, он загадочно подмигнул ему и откинулся на матрас. Вскоре за ним с разбега на него прыгнул довольный Минхёк, бережно держа в руке неаккуратно скрученный косяк, и нащупал где-то на полу зажигалку. Он глубоко затянулся, глаза его были закрыты в сладком наслаждении. Чангюн был красивым, он заметил это только сейчас, рассматривая тени, игравшие на профиле его лица. Крупный, идеально ровный нос, высокая переносица и взгляд, выражавший презрение и вожделение одновременно. Острый глаз художника не проведешь, Минхёк потянулся за блокнотом, приказывая ему не шевелиться. — А ты красивый, — небрежно бросил он, пока карандаш уверенными, отточенными движениями скользил по бумаге. Кто бы не стал смущаться, если тебя пристальным взглядом изучает полуголый парень в кровати, пусть и художник. Чангюн зарделся и неловко поглядывал на Минхёка, который продолжал удивлять своей простотой и непосредственностью. Пока он копошился на кухне, он успел сбросить одежду и сидел в растянутой домашней футболке и трусах. Минхёк увлёкся и не замечал ничего вокруг, только бумага, карандаш и его видение мира сквозь призму таланта и тонких быстрых штрихов. Если бы в квартиру влетели грабители, то он бы не услышал, не обернулся и позволил вынести свои вещи, хоть и воровать у него нечего было, кроме пары заслушанных пластинок Ланы и пыльного проигрывателя. But you are unfixable I can't break through your world 'Cause you live in shades of cool Your heart is unbreakable* Они просидели молча минут пятнадцать, Чангюн боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть вдохновение. В голубых тенях пересохшие лиловые губы Минхёка, которые он изредка облизывал, тихо шевелились, беззвучно вторя песне. — Я вообще-то пришел не за этим, — Чангюн решился разорвать их молчание, ему становилось невыносимо скучно. Минхёк, будто бы назло, стянул с себя футболку, оголяя острые плечи и ключицы. Он медленно выгибал шею, вытягивал руки и всячески привлекал внимание к своему телу. — А ты уверен, что тебе это нужно. Не пожалеешь потом? — ухмыльнулся он. — Блять, а может я сам смогу решить? Мне не пять лет. — Малыш, не дерзи мне, я могу сильно разозлиться. Отбросив планшет и карандаш на кипу бумаг, Минхёк опрокинул его на спину. Он прижал его ноги бедрами к матрасу и провел пальцами вверх по рукам. От этого, или может быть от того, что ветер за окном не был особо тёплым, по телу Чангюна пробежались мурашки. Его и правда терзали сомнения, по иронии судьбы он планировал заглушить чувства к Кихёну с его лучшим другом. Он зажмурился, чтобы откинуть ненужные мысли, ведь то, что делал Минхёк возбуждало его всё больше. Минхёк, не теряя времени, уже стягивал с него футболку, а затем сжал ладонью запястья Чангюна, не давая тому пошевелиться. Он провел языком по шее и укусил кожу под самым ухом, оставляя на ней быстро расцветающее красное пятно. Было в нём что-то бесовское: во взгляде, глаза его горели хитрым огнём, в его голосе с хрипотцой, в движениях рук. Его пальцы, сильные и нежные одновременно, сжимали талию Чангюна и вызывали на коже маленькие пожары. Пластинка давно закончилась и крутилась в тишине, слегка поскрипывая. По козырьку за окном продолжал стучать дождь, сквозь звуки которого еле пробивался шум заведенной машины. Минхёк мягко шептал: “Малыш, мой малыш”, — и голос его с каждой секундой всё сильнее дрожал, а дыхание сбилось. От его голоса голова отключалась, мысли растекались мёдом, а тело стремилось навстречу Минхёку с новой силой. Чангюн прижимался к нему, будто бы хотел слиться с ним, чтобы между их телами не оставалось даже миллиметра. В мыслях творился невообразимый хаос: невозможно было не влюбиться в Минхёка хотя бы на эти полчаса, пока он управлял телом Чангюна, как пластилином. В эти минуты он казался особенно искренним и настоящим. Щёки его раскраснелись, чёлка сбилась в крупные пряди, открывая влажный от пота лоб. Он громко дышал, срываясь на стоны, от которых тепло в теле превращалось в пламя. Минхёк устало упал на его грудь, поглаживая тёмные волосы, играясь с ними и завивая их в локоны. Он практически сразу же уснул, не давая Чангюну пошевелиться. “Получил ли я то, чего хотел? Зависит от того, чего я действительно хотел. Забытья? Развлечений? Невозможно заменить одного человека другим, это не так же просто, как взять и перекрасить стену из белого в красный. Этот момент будет храниться в моей памяти, как особенно ценный и яркий, но это всего лишь крохотный мазок на полотне моей жизни. Возвращаясь в серость будней, я с уверенностью могу сказать, что он не принёс мне успокоения. Я по прежнему думаю о другом…” — Я принёс кофе, вставай, соня! Минхёк с криками влетел в квартиру, звеня ключами, и принося за собой аромат чёрного кофе и сигарет. Спросонья Чангюн не сообразил сразу, что за грохот его разбудил. За окном было светло, за ночь дождь закончился и улицы радостно блестели под солнечными лучами. — Уже двенадцать, давай собирайся, мне через пятнадцать минут надо бежать в студию. Он сиял, наверное, даже чуть ярче осеннего холодного солнца, бегая по квартире и собирая свои эскизы, карандаши, планшеты в большую чёрную сумку. Минхёк распахнул окно и закурил, в квартиру ворвался запах влажной листвы, древесины и сигарет. Он с улыбкой наблюдал, как Чангюн с полуоткрытыми глазами ищет трусы, натягивает джинсы и обжигается о неожиданно горячий кофе. Уже стоя в дверях, Чангюн собирался попрощаться с ним, когда Минхёк подлетел к нему и крепко сжал в объятиях. — Мне просто хотелось тебя обнять, кажется нам обоим это нужно, но знаешь… — Он замялся, — никому не рассказывай о том, что спал со мной. Минхёк чмокнул его в щёку, задерживая губы как-то непростительно долго, и нежно провел рукой по плечу. Он вытолкнул Чангюна за дверь и улыбнулся. — О, пришел! — Чжухон стоял на общей кухне и варил в маленькой кастрюльке рамён. “Будешь?”, — спросил он, усаживаясь за стол и ставя перед собой кастрюльку на подставку. Он чуть не обжёгся, когда попытался взять палочками лапшу, и пробурчал угрозу рамёну. Бросив эту затею, он отставил кастрюлю и поднял глаза на вошедшего. — Ты когда вернулся? — Спросил удивленно Чангюн. Он не ожидал появления друга до вечера. — Пару часов назад, где ты был? Выглядишь… Помято. — Я… — Чангюн запнулся, в его ушах до сих пор звенели слова Минхёка: “Никому не говори”. — Да, я вижу, что ты неплохо провёл с кем-то вечер, — Чжухон потянулся к нему и отодвинул капюшон, за которым скрывался большой синяк. — Ладно, неважно, мне нужно кое-что тебе рассказать. Чангюн, который уже намеревался проскользнуть к себе в комнату и продолжить прерванный Минхёком сон, замер в середине кухни. Он сел за стол, и наблюдал как Чжухон аппетитно поднимает палочками дымящуюся лапшу. Желудок предательски забурчал, и Чангюн вспомнил, что последний раз он ел вчера вечером. Чжухон улыбнулся и открыл кухонный ящик, затем молча протянул Чангюну комплект палочек и подвинул к нему еду. Он прожевал порцию кимчи, и поднял взгляд на Чангюна. Лицо его было серьёзным настолько, что казалось он сейчас начнёт защищать диплом, сидя на маленькой кухне в растянутых трениках и майке. — Я ездил к родителям подумать. Здесь меня всё отвлекало, как ты мог понять у меня есть история в этом универе, и она, мягко говоря, не очень весёлая. И, наверное, частично я был не готов видеть его снова. — Ты о чём? Точнее, о ком? — Помнишь Минхёка? В этот момент в голове Чангюна начал заворачиваться тугой ком подозрений, а все факты только подтверждали его догадки. Теперь просьба Минхёка приобретала смысл, всё приобретало новый смысл, отчего сердце в ужасе бешено стучало. Он вспомнил, как смотрел Чжухон на Минхёка в тот день в баре, как побежал за ним и как плохо ему было на следующий день. Сильная тревога расползалась по груди, он с трудом мог дышать. Чжухон, никак не реагируя на долгое молчание в ответ, продолжил: — Я, кажется, люблю его. Эти слова, произнесённые с такой нежностью и болью, прорезали тишину кухни как извержение вулкана. — Мы очень плохо расстались, из-за него я бросил университет и надеялся, что смогу забыть его. Но я не могу. — Он отвернулся, закидывая голову назад, чтобы сдержать слёзы. — Я всегда знал, что он спит с другими, но в какой-то момент это стало невыносимо. Я не мог смотреть, как он милуется с другими парнями, натыкаться в тысячный раз на сообщения из тиндера в его телефоне. На этой фразе Чжухон замолк, слёзы стекали по его щекам и он больше не мог говорить. Будто бы произнося одно слово, он втыкал себе нож в сердце. Чангюн не знал, что делать дальше, он был предателем, он не имел права помогать другу, не имел права даже прикасаться к нему. Он чувствовал себя бесконечно грязным, хотелось сбежать от тоскливого взгляда и невыносимых слов. Встать под горячий душ, чтобы он обжигал кожу и смыть с себя воспоминания. Всё тело зудело, и он еле сдерживался, впиваясь ногтями в ладони. — Мы ничего друг другу не обещали, я знаю… Но мне просто хочется, чтобы у нас всё было по-человечески. Когда он закончил говорить, он был похож на человека, из которого высосали всю душу. В нём не было признаков минимального количества жизненной энергии. Чангюн знал, что всё, что он сейчас скажет — будет ложью, но понимал, что не может молча развернуться и уйти. Он не мог солгать, не мог говорить правду, да и вообще не мог произнести ни слова, голова и голос отказывали ему. Он откашлялся, проверяя может ли его горло издавать звуки: — Я, — его голос звучал грубо и хрипло, — я надеюсь, что у вас есть шанс. Думаю, ты заслуживаешь лучшего. Чангюн поднялся и обнял друга за плечи, чтобы не видеть его лица и скрыть подступающие слёзы. Телефон Чжухона завибировал и оба дернулись от неожиданности. На экране светилось: “от: Миньокку. Ты свободен сегодня после 17:00? Буду ждать тебя в Bean Brothers.” Чангюн отвернулся, делая вид, что не заметил.

*

Учёба отнимала так много сил и времени, что проблемы сами собой растворились в буднях, становясь лишь фоном для бесконечных проектов, макетов и чертежей. Парни периодически встречали в общем корпусе Минхёка, который слишком энергично махал им обоим и заговорщически подмигивал. Телефон Чжухона непрерывно вибрировал, половину времени, что они провели в библиотеке, он не отрывался от экрана. Он много улыбался и пару его уши краснели и он смущённо закрывал глаза. За несколько столов от них прямо напротив сидел Минхёк, который ни на секунду не отрывался от своего телефона, и за всё время, кажется, так ни разу и не заглянул в книги, что лежали перед ним. Чангюн упорно не замечал ничего, что происходило между этими двумя. Не замечал, что Чжухон часто ходить курить один, что в то же время из библиотеки или столовой пропадал Минхёк. Непонятно, почему последний так часто ошивался в их корпусе, так как корпус живописи находился чуть ли не в другом конце кампуса. Чангюн закрывал глаза на всё, что происходило, лишь бы не вспоминать тот разговор. В то время, как Минхёк набирал очередное сообщение, к нему сзади подошёл Кихён и ударил его папкой по голове. Он наверняка спросил: “Чем ты занимаешься?” — по его лицу было видно, что он очень недоволен. Глядя на эту нелепую картину, Чангюн невольно усмехнулся, но понял, о ужас, что Кихён направляется прямиком к их столу. Он абсолютно забыл, что в семь он должен был появиться на кафедре для работы над проектом, которым нагрузил его Кихён за пропуски пар. — Привет! Чангюн, не забудь через десять минут жду тебя, — отчеканил он ледяным тоном. В кабинете было сумрачно, лишь над столом Кихёна горела лампа. Он расслабленно сидел в кресле, откинув свитер на спинку, рукава рубашки были небрежно закатаны. В таком освещении было хорошо заметно, какие темные у него синяки под глазами, да и в целом выглядел он устало. Он увлеченно что-то проверял, периодически черкая красной ручкой. Чангюн замер в дверном проёме, боясь его напугать. Они практически никогда не разговаривали во время работы, лишь изредка Чангюн обращался к нему с вопросами, или Кихён объяснял, какие задачи им предстоит выполнить. Всё исключительно по делу, никаких отвлеченных тем. Чангюн поначалу пытался с ним поболтать, но Кихён был ледяной глыбой, он практически не откликался, склонившись над макетом и аккуратно присоединяя к нему детали. Работать с ним было легко и невыносимо одновременно. Чангюн подолгу мог наблюдать за его руками: аккуратные тонкие пальцы, бережно державшие детали или вдохновленно летавшие с карандашом над чертежом. Сосредоточенный острый взгляд, примечавший с первого раза все недочеты. Его изящный профиль лица, который можно было сравнить с произведением архитектуры. Всё в Кихёне лишь влюбляло в себя сильнее, от этого нельзя было избавиться по щелчку, чем больше он проводил с ним времени в тишине за работой, тем больше хотелось сжать его в объятиях и никуда больше не отпускать. Кихён пробуждал в нем нежность и заботу, желание защитить от невзгод и всего мира. В моменты, когда он полностью отдавался чертежам, он выглядел абсолютно беззащитно, не замечая ничего вокруг. Вместе с тем, он пробуждал в Чангюне щемящую жалость: Кихён часто выглядел измученным и невыспавшимся, засиживался допоздна в университете, когда даже Чангюн, опустошенный долгой кропотливой работой сдавался и уходил. Он никогда не уходил домой с Чангюном, и всё, что тому оставалось — наблюдать по дороге в общежитие, как удаляется окно с блёклым светом. В темноте среди деревьев и фонарей, стоявших словно усталые хранители запоздавших студентов, Чангюн включал музыку, чтобы отобрать песни для нового микса, и дожидался, пока свет в заветном окне погаснет. Он устало брёл домой, сжимая от холода руки в карманах, а в голове была тоскливая пустота, которая не отпускала его ни на секунду после общения с Кихёном. В этот вечер Чангюн не выдержал, простояв более получаса под окнами, он так и не дождался, пока выключится свет. Пробегая по тёмным коридорам, он не думал, что будет делать, что скажет. Он просто хотел, чтобы Кихён перестал нагружать себя так сильно. Если он не мог позаботиться о себе, то ему нужен был кто-то, кто сделает это за него. Рывком открыв дверь, Чангюн увидел его спящего за столом: Кихён подложил руку под щёку, на которой отпечатались следы чернил и тревожно дремал под ярким светом настольной лампы. — Вставай, Кихён, — Чангюн тихонько потрогал его за плечо, — Давай пойдём домой. — Что? — Кихён удивленно поднялся, его глаза слипались и он не совсем понимал, кто и зачем его будит. — Уже почти десять, собирайся. — Что ты тут делаешь? — Я... Так, мимо проходил, — растерянно ответил Чангюн, помогая Кихёну убрать макет. Сонный Кихён не был колким как обычно, он тихо вздохул и извинился почти шёпотом, хотя и не за что было. От усталости он покачивался и не сразу смог попасть рукой в рукав пальто. Чангюн подошёл к нему, протягивая сумку и остановился, замирая. Кихён безотрывно смотрел ему в глаза усталым непонимающим взглядом. Руки Чангюна сами собой опустились на его плечи и крепко сжали в объятии, не задумываясь о последствиях. К большому удивлению он ничего не сказал, не попытался вырваться — Кихён обессиленно опустил голову на плечо. Он простоял так несколько минут, и Чангюн отчетливо слышал, как дыхание его сбилось и он еле сдержал громкий всхлип. Прежде чем отойти, Кихён обвил талию Чангюна, ещё сильнее утыкаясь в его плечо и прошептал: “Спасибо”. Чангюн проводил его до дверей корпуса, он не мог отправить Кихёна одного в таком состоянии блуждать по тёмным дорожкам кампуса. Уже у самой двери, после прогулки в полном молчании, Чангюн наконец-то осмелился задать вопрос, который мучал его с первого дня с их знакомства: — Почему мы не подпускаешь меня ближе? Кихён поднял блестящие от слёз глаза, он опустошенно смотрел на Чангюна. — Я боюсь к тебе привязаться, — на этих словах он развернулся и хлопнул дверью, совсем как прошлый раз, оставляя Чангюна растерянно стоять под неприветливым светом фонаря и ледяным ветром, таким же как его взгляд.