the rest is noise

*

Будильник разрывался уже больше часа впустую, Чангюн хоть и слышал его, но каждый раз с закрытыми глазами нащупывал несчастную кнопку на экране. Он мог проваляться так три часа к ряду, испытывая после ужасную головную боль и тяжесть во всем теле. За две недели с начала занятий он проспал все десять первых пар, являясь, как правило, ко второй — помятым и всё равно невыспавшимся. Чангюн еле-еле разлепил глаза, потирая лицо, чтобы сбросить остатки сна, и обречённо поднял телефонy. Девять сорок, пара началась десять минут назад. Это могло значить лишь одно — очередной нагоняй от Кихёна. Этот чёртов куратор пилил его каждый день, заставляя самостоятельно проходить пропущенный материал, так ещё и проверял качество конспектов. Будто бы ему нечем было заняться в свободное время, хотя, какое свободное время — этот придурок всё свое свободное время проводил на кафедре или библиотеке. “Кстати о Кихёне”, — всплыло в голове Чангюна. Об этом идиотском, слишком красивом, сводящем с ума, надоедливом, придурошном гноме. Из-за своей несобранности ему приходилось видеться с ним тет-а-тет каждый день, помимо пар и собраний, что было мучительно. Чангюн никак не подозревал, что его небольшой краш превратится в серьёзную проблему со всеми из неё вытекающими: сердце трепетало, стоило завидеть Кихёна на другом конце коридора, а на лице появлялась такая идиотская улыбка, что иногда приходилось носить маску. Это вдвойне бесило Кихёна, который каждый раз, выражая крайнюю степень недовольства, отчитывал за маску и шапку в помещении. Только Чангюну было пофиг: почему то даже нескончаемое ворчание было очень милым. “ Когда-нибудь ты увидишь во мне не очередного раздолбая, которые усложняют твою и без того тяжкую жизнь” — мысленно говорил Чангюн своему замученному куратору. Из-за пронзительного визга, неожиданно прорезавшего тишину в сонном царстве, Чангюн уронил телефон на лицо, больно ударив по виску. Матерясь вслух, он нащупал на подушке источник раздражения и ответил на звонок. Лучше бы он не подносил динамик к уху, оттуда неслась непереводимая брань Чжухона, который орал так, что слышно его было бы и в соседней комнате. — Ты можешь не орать!? — сонный Чангюн не соображал, что происходит. — Блять, не могу, срочно неси свой костлявый зад на кампус, иначе тебе пизда. Препод в гневе, он ни разу тебя не видел, докладная уже лежит на столе Кихёна, он, кстати, ждёт тебя на кафедре. Блять. Чангюн вылетел из-под одеяла подстреленной уткой за доли секунд, матерясь пуще прежнего. В этот раз ему не отделаться просто так, он предвкушал пылающую жопу Кихёна, да и свою тоже. Он метался по комнате, попутно с трудом натягивая узкие джинсы, выискивая под завалами неразобранных с переезда вещей хоть какую-то мало-мальски чистую футболку. Выбегая из комнаты, он мельком увидел в зеркале свое мятое небритое лицо и накинул капюшон до глаз. Так быстро Чангюн ещё никогда не бегал: прокуренные лёгкие саднило от непривычной нагрузки, а мышцы ног ныли и пытались будто вырваться наружу. Он остановился перед крыльцом учебного корпуса, опираясь руками о колени и пытаясь отдышаться. Кто-то схватил его за руку и потащил вверх по лестнице. Перед глазами расстилалась мутная пелена, сквозь которую можно было увидеть расплывчатые очертания. По характерным возмущениям, больше похожим на рэп, прерывающийся неразборчивым матом, Чангюн узнал своего друга. — Подожди, кажется я умираю. — Лёгкие Чангюна издавали странные, пугающие хрипы туберкулёзника. Он обессиленно упал на пол и сжался в комок, хватая обжигавший горло воздух. — Вставай, чё ты разлёгся — раздражённо тянул его за руку Чжухон, — ты реально умрёшь, если не окажешься перед Кихёном через пять минут. — А что ты вообще тут делаешь? У тебя же пара, — спросил Чангюн, пока они через две ступеньки поднимались по лестнице. — Жопу твою спасаю, что-что. Пришлось отпроситься у препода в уборную, теперь все будут думать, что у меня запор или диарея, — тяжёло дыша ответил Чжухон, — с тебя причитается. Они остановились перед дверью, и пока Чангюн пытался отдышаться, дохая как старая псина, друг неодобрительно покачивал головой. Чжухон отвесил несколько нелестных комментариев его внешнему виду и заставил снять маску, ужаснувшись увиденному под ней. Он стащил с Чангюна капюшон, пригладил лохматые волосы, похлопал его по плечам и постучался. Чангюн застыл, его колотило от страха, возможное отчисление, теперь вполне осязаемое, ждало его за дверью, стоило только повернуть ручку. “Войдите”, — раздался знакомый голос. Стрелка наручных часов бойко отбивала секунду за секундой, неумолимо приближая повторное немного раздражённое: “войдите”. Чжухону пришлось самому открыть дверь и толкнуть оцепеневшего друга в кабинет навстречу верной смерти. Чангюн ворвался в кабинет, чуть не запнувшись о порог, и пообещал себе припомнить Чжухону его предательство. Он поклонился и застыл, не смея поднять свой щенячий взгляд на куратора. В голове роились разнообразные мысли, только ни одной дельной, вместо оправдания, что могло бы послужить спасательным кругом. “Простите, я… Прости, я проспал, этого больше не повторится… Прости, я веду себя как мудак… Блять, ссаный Чангюн соберись пожалуйста…” — ничего из этого не звучало даже близко к адекватному. Он слишком часто произносил эту нелепую отмазку. Хотелось дать пощечину самому себе, но в присутствии постороннего человека это выглядело бы, как минимум, странно. — Чангюн, — вдруг неформально заговорил Кихён, — я не хочу ругаться, это бессмысленно, но давай просто поговорим. Он вёл себя по-дружески, не смотря на Чангюна свысока, как делал две прошедшие недели, пока превращал его университетскую и личную жизнь в ад. Долгая, скучная лекция от Кихёна была совершенно такой же, как и неделю назад, но теперь он был искренне заинтересован в действенности своих слов. Его выдавало обеспокоенное лицо, пальцы, непроизвольно теребившие ручку, и вкрадчивый тон. Он почти что шептал, а в голосе не было ни капли холодной заносчивости, к которой уже привык Чангюн. Пренебрежительность, с которой порой Кихён к нему обращался, медленно изъедала изнутри, как ржавчина, вспоминаясь среди бессонной ночи. Кихён был аккуратно причёсан — с уложенными назад волосами он выглядел взрослее и сексуальнее — на нём была выглаженная до хруста полосатая рубашка, да и сам он выглядел свежим, как хрустящий огурчик. Невольно возникал вопрос: как он делает это и почему Чангюн не может так же. Он мямлил невразумительно в ответ назидательным речам Кихёна, обещал не пропускать пары и даже помочь c проектом, чтобы умаслить преподавателя. Видимо, намерения не казались убедительными, поскольку Кихён в очередной раз спросил: — Чангюн, ты точно понимаешь свое положение и готов выполнить все условия, иначе я уже не смогу тебе помочь и тебя отчислят? — Да как я могу что-то понимать, когда ты сидишь весь из себя, откидываешь выпадающую прядку волос назад. Единственное условие, которое я готов выполнить — трахнуть тебя прямо на твоём столе, среди аккуратно выложенных стопок чертежей. — Думал про себя Чангюн и молча кивал, расплываясь в умилительной улыбке. В их спокойную беседу вдруг вклинился шум резко открывающейся двери, сквозь проём вбежал красный, взволнованный Чжухон. Он, красочно жестикулировал и самоотверженно закричал: — Кихён-ши, умоляю, не передавайте бумаги на отчисление в деканат, я обещаю, что он исправится, я лично буду каждый день будить его и… Он запнулся, увидев лицо Кихёна, который уже не мог сдерживать смех и беззвучно смеялся, прикрывая рот рукой. В его глазах сияла игривая искорка: он не собирался просто так забыть этот конфуз Чжухона. — Чжухон, с чего ты взял это? — он наконец просмеялся и смог ответить. — Я… У вас было так тихо, что ничего не было слышно и я волновался, — запинался Чжухон, краснея ещё больше, — простите. На улице лил дождь, капли барабанили по козырьку на заднем дворе, и скатывались в огромную лужу на дорожке, посыпанной известняковой крошкой. Пахло сырыми опавшими листьями и вереском, разросшимся под окнами. Чангюн даже не заметил, что дождь шёл с самого утра, превратившись из неприятной мороси в бурные потоки, хлеставшие наискось. Сигарета никак не зажигалась, хоть он и отвернулся к стене, закрываясь от ветра и дождя. Рядом стоял Чжухон и ловил пальцами крупные капли, которые попадали и на его лицо, стекая от корней волос вниз по щекам. Он не замечал этого, задумавшись о чём-то своём и вглядываясь в окна соседнего корпуса, находившегося за небольшой лужайкой. Парни неизменно курили молча, будто бы это время было специально предназначено для разговора с самим собой. На этот раз Чангюн решил разрушить сокровенное молчание и обнял Чжухона, нашептывая ему на ухо слова благодарности. На лестнице послышался гулкий стук шагов, и они отпрянули друг от друга, обменявшись светлыми, спокойными улыбками. Дверь отворилась, из нее вышел Кихён, он не заметил парней и лишь вглядывался в пелену дождя, видимо сетуя на отсутствие зонта. Чангюн было выдохнул, бесшумно закрывая спиной табличку с перечёркнутой сигаретой, но собачий нюх Кихёна обмануть было невозможно. Он обернулся, ни капли не удивляясь знакомым лицам, и молча погрозил им пальцем, заговорщически подмигивая. Его крохотная фигура скользнула из-под крыльца в ливень, отчего он съежился — теперь его можно было сложить в карман — и прокричал уже на полпути: “Я первый и последний раз делаю вид, что ничего не заметил. Кстати Чангюн, не забудь, что первая пара в понедельник — моя! ” — Он сегодня подозрительно добрый, — удивился Чжухон и потянул Чангюна за рукав, намекая, что пора идти на следующую пару.

*

“Ты как внезапный дождь, который никто не ждет. Твое присутствие угнетает меня и радует одновременно. Я ничего не могу сделать, чтобы быть ближе к тебе. Твой поток льется мимо меня, сквозь пальцы в бесконечную темноту, в которой для меня нет места...” Дождь зарядил и на следующий день, субботу — любимый выходной Чангюна. Безнадежно серое небо, которое грустно смотрело из окна не внушало никакой надежды хоть на один солнечный лучик сквозь плотные шторы облаков. Он оглядел свою комнату, где на полу валялись одинокие носки, а в углу стояли чемоданы и тоскливо вздохнул. От уборки было не отвертеться, поэтому Чангюн закатал длиннющие рукава и приступил к делу. В первом чемодане в основном валялся всякий хлам, который он насобирал, чтобы никогда не возвращаться домой, потрепанные книги, страницы которых были испещрены корявым почерком, и небольшой альбом. С фотографий ему улыбалась бабуля в ханбоке и с капустой в руках — он прекрасно помнил день, когда она заставила его помогать на кухне — и жизнерадостный четырнадцатилетний Чангюн. Именно таким он был, пока до матери не дошли слухи о его парне, с которым он тайно встречался еще несколько месяцев потом. Они ничего и не делали “такого”, держались за руки, поцеловались впервые, забравшись на чердак в такой же дождливый день, и таскали друг другу цветочки, сорванные за домом. Из альбома выпала маленькая фотокарточка: мать, с убранными назад волосами, в синем платке и с неизменно суровым лицом. Чангюн не знал, зачем сохранил её, ведь эта женщина превратила несколько лет его жизни в беспроглядную темноту. Свидания вслепую с дочерьми её подруг, непрестанная ругань и полная изоляция от всех, кто казался ей подозрительными. Он не счёл нужным сказать ей, что встречался на тот момент полтора года с девушкой, не хотел развенчивать глупые стереотипы, сложившиеся вокруг него. Мать не раз плакала на кухне глубокой ночью в надежде, что её никто не увидит, после того как он сказал, что уезжает учиться в Сеул и больше никогда не вернется. Наверное, она сожалела и даже пообещала поддерживать его материально, но Чангюн, хоть и не держал на нее обиды, не хотел возвращаться в дом, принесший столько бессонных тревожных ночей. К горлу подступил ком, воспоминания захлёстывали, будто кто-то там, сверху, включил кран на всю мощность. Чангюн запихал альбом подальше в шкаф, чтобы ни у кого, в том числе и его самого, не было соблазна пересматривать потрёпанные фотокарточки, невольно бередившие пережитую боль. Он разобрал штук десять почти одинаково широких толстовок всех оттенков чёрного, выставил кроссовки и даже вывесил мятый пиджак, сохранившийся с выпускного. В третьем чемодане его поджидал приятный сюрприз — старый друг, о котором он запамятовал со всеми этими парами, вечерами в библиотеке, “Кихёнами” и прочими прелестями студенческой жизни. В одной коробке лежал любовно обёрнутый пупыркой виниловый проигрыватель, во второй — с два десятка пластинок разных исполнителей, начиная Джой Дивижн и заканчивая не вполне очевидными современными исполнителями. Он поставил альбом Принса, и пританцовывая закончил уборку, довольно оглядывая аккуратные рядки книг и пластинок на полках, ровные стопки футболок, и усмехнулся. Максимальный срок годности идеального порядка в его комнате — неделя, потом всё снова превращалось в сарай. Заводные фанк переливы перекликались с бушующим за окном ливнем, Чангюн погасил верхний свет и плюхнулся на кровать. Он подумал позвать Чжухона, чтобы послушать винил и выпить, но тот свалил куда-то на выходные, оставив друга тухнуть в общежитии. Среди неотправленного сообщения мигал курсор: “Кихён, привет, это Чангюн — тот дурацкий парень, которого чуть не отчислили через две недели. Хочешь выпить|...” Он несколько раз удалял бессмысленные слова и набирал обратно, буква за буквой менялся текст, пока не превратился в “Как же я тебя хочу”. Чангюн отбросил телефон и закрыл глаза, его тело зудело от желания, настолько сильного, что ему казалось, что в темноте комнаты кто-то гладит его по ноге. Кожа горела, будто бы этот же кто-то жарко дышал ему в шею, заставляя мурашки расползаться по всему телу. Не желая доводить фантазии до накала, он встрепенулся и сел, чертыхаясь. Телефон провибрировал: уведомление из Тиндера, — очень в тему. Чангюн пролежал еще с полчаса, бездумно свайпая влево-вправо симпатичных и не очень девушек и парней, пока ему не попался поразительно знакомый профиль. Парень скрыл свое настоящее имя, но находился где-то в пределах студенческого городка. Фотографии в его профиле почти все эротического характера, ни на одной не было видно лица полностью. Была не была, один взмах руки и на экране высветился мэтч. Парень с ненастоящим именем оказался подозрительно сговорчивым и встреча была назначена через полчаса в ближайшей кофейне. Сквозь порядком надоевшую серость ничерта не было видно, но Чангюн бодро шлёпал по лужам, думая, куда заведёт его вечер. Он толкнул лёгкую стеклянную дверь с колокольчиком и ворвался в небольшое светлое помещение, впуская за собой прохладный воздух. Как и у любого нормального по его мнению человека, у него не было зонта, поэтому прежде чем пройти дальше, он стряхнул с одежды воду, оглядываясь по сторонам. Парень из Тиндера написал, что будет ждать за самым дальним столиком, который не было видно со входа. Его загораживал высокий стеллаж, уставленный растениями разных мастей: монстерами, фикусами, пальмами и даже крошечными кактусами. Это была ловушка, Чангюн понимал, что взглянуть тайком и сбежать не получится. Он мельком бросил взгляд в небольшое зеркало в плетеной золотистой рамке: влажные волосы растрепались от ветра, под глазами тёмные круги, — писанный красавец. Чтобы как-то приободриться, он похлопал по бледным щекам и решительно завернул за угол. Парень сидел к нему спиной, сложив друг на друга тонкие ноги, и меланхолично наматывал на палец длинную рыжую прядь. Он явно скучал, рассматривая узоры на мраморном подоконнике. Чангюн не мог сообразить, но что-то подозрительно знакомое было в его очертаниях и грациозных движениях рук. “Главное, чтобы не препод!” — промелькнуло в голове у Чангюна. Парень, словно прочитав его мысли, плавно обернулся, представляя его взгляду точёное лицо с острыми, высокими скулами. Сердце в панике билось с ненормальным для живого человека ритмом: они точно были знакомы, но Чангюн даже приблизительно не мог вспомнить где и при каких обстоятельствах. — А, Чангюн~а, явился? — заговорил парень, его глаза были плутовски прищурены, а на губах расплылась лукавая улыбка. В памяти возникали события разной давности, как будто-бы Чангюн пытался разгадать великую тайну вселенной, только паззл не складывался. Приёмная комиссия? Нет. Вечеринка на Каннаме? Нет. Парень галантно привстал, чтобы проводить оцепеневшего Чангюна к столику. Его долговязая фигура напомнила первый день на кампусе — это был друг Кихёна, тот самый, что сидел с ним, а потом сбежал, забыв кошелёк и поругавшись с ним. Имя крутилось на языке. — Минхёк?! — Чангюн непроизвольно сделал шаг назад, — Что? — А что ты так удивлён? — он наклонил голову, выражая плохо прикрытый интерес. — Кстати, я взял тебе кофе, надеюсь ты пьешь чёрный? Только, наверное он уже остыл. Чангюн потупил взгляд, он опоздал минут на десять и тайно надеялся остаться незамеченным: — Прости. Минхёк добродушно улыбнулся и махнул рукой, чтобы тот присаживался, располагаясь напротив него. Они разговорились, попивая порядком остывший кофе, но лёгкая и приятная беседа сглаживала этот несущественный недостаток. Он был практически воздушным в своей манере изящно жестикулировать, и настолько обворожительным, что привлекал к себе внимание не только своего спутника, но и всех, кто проходил мимо столика. Этот Минхёк, кокетливо смеявшийся и светившийся улыбкой, был совершенно не похож на того — затюканного, печального, что Чангюн встретил в баре тот злополучный день. В сознании саднило неприятное ощущение, что Чангюн упустил существенную деталь — тот маленький кусочек паззла, который остаётся последним и завершающим полноту картины. Ему не удалось поразмышлять об этом, все его мысли были направлены лишь на Минхёка. Этот плут легкомысленно рассказывал дурацкую историю, пока его тело рассказывало совершенно другую. Он нахально облизывал губы, испепеляя взглядом, а иногда он наклонялся настолько близко, что Чангюн чувствовал на коже его жгучее дыханее. Припечатать бы его к стенке, чтобы не выпендривался прямо на глазах у всех. Чангюн нервно сглотнул, исследуя глазами довольно мужественную челюсть и тонкую кожу на выступающем кадыке. — Может пойдём ко мне? — неожиданно спросил Минхёк, покачивая в руке пустую чашку.