Однажды в Рио

Небо плавно перетекает в голубой бездонный океан. Сквозь перистые облака в маленьком окошке иллюминатора виднеются живописные пики острых гор, покрытых свежей зеленью, так ярко отличающиеся от пастельных красок вокруг. Чонгук нервно стучит пальцем по подлокотнику своего кресла. Он уже трижды поклялся, что больше не пойдёт на поводу у сумасшедшего друга и на следующих пол года забаррикадируется у себя дома и не будет выходить. Перелёт с Сеула в Рио-де-Жанейро с тремя пересадками длился почти сутки, выматывая его до предела. Парень поднимается с кресла, накидывая на плечо лямку кожаной сумки-планшета и вальяжной походочкой плывёт в сторону туалета, попутно хватаясь за спинки кресел руками и нарываясь взглядом на тучного мужика, лежащего в кресле, как поросёнок на блюде и стирающего рукавом дорогой фланелевой рубашки пот со лба. Усталым взглядом он скользит по другим пассажирам элитного самолёта, отмечая их смертельно нудные выражения лиц, морщинистые лбы и занудно представительный вид. Цветущая молодость Чонгука бросается в глаза среди серой массы и привлекает; две стюардессы смущённо шепчутся и хихикают, прикрываясь крошечными ладошками, когда Чон смотрит на них. Без особого интереса и энтузиазма, но всё же смотрит. Его чёрные глаза сверкают подобно золотому ролексу у него на запястье, ведь в небольшой кабинке туалета Чонгуку удалось взбодриться парочкой глотков крепкого бренди со своей волшебной сумочки-помощницы. Он безразлично вскидывает бровь и хмыкает, в ответ на жалкую попытку блондинистой девчушки в форме экипажа сказать ему хоть что-то. Та заметно мрачнеет и отворачивается к своей подруге, будто её опозорили и пристыдили. Хоть она и красива, с кукольными голубыми глазами, серебрянными кудрями и стоящими домиком бровями, но Чонгуку уже наскучило достигать целей, которые сами идут к нему в руки. На глаза ему спадают чёрные волосы, которые он то и дело заглаживает ладонью назад или нервно сдувает со лба. Острые скулы, идеальные брови, скульптурная форма лица и идеальный фарфоровый цвет кожи делают его серьёзным и модельно прекрасным. Разбросанные по лицу родинки, небольшие пухленькие губки, огромные чёрные глаза и заячья улыбка делают его обворожительно милым. Самолёт надрывно рыкнул, входя в зону турбулентности, заставляя Чона впиться пальцами в подлокотники и стиснуть зубы. В кожанной сумке в метре от него произвольно булькнула бутылка, а затем заворчал живот, напоминая о том, что Чон отказался от люксовой еды в самолёте и теперь вынужден жать ладонь к бушующему желудку. Чонгук никогда не понимал в чём радость двухнедельного викенда, если ты тащишься на другой край Земли, даже если летишь дорогущим бизнес-классом на одно из грандиознейших событий года. Он чувствует себя намного комфортнее в привычной обстановке: на диване за приставкой и видеоиграми, в ничем не примечательной кофейне возле дома и даже в своём рабочем кабинете среди стопок документов и отчётов. Вот только сидящий на соседнем кресле друг так не думает. В отличии от Чона он авантюрист с головы до пят, мистер непостоянство, отрыв всего, вынос мозга и просто ходячая ядерная бомба. Рыжий парень ворвался в жизнь Чона как одно сплошное стихийное бедствие, сметая под чистую привычные устои, стереотипы и вообще всё, к чему Чонгук привык, внося свои правки. Но он искренне его любит и ценит таким, какой он есть. Как Чонгук любит говорить «со своими приколами». Пак Чимин удобно разлёгся в кресле, закидывая ногу на Чонгука, изредка подёргиваясь во сне и посапывая с наушниками в ушах. Ему в перелёте совершенно комфортно и ничего его не беспокоит, он летает отдыхать почти каждый месяц, а если это не путешествие, то обязательно летает по работе в командировки. Ну, а кто бы сомневался? Удивительно, как он вообще может спать, игнорируя потряхивания самолёта из-за скорой посадки и слушая тяжёлый рок. На вид милая булка-плюшка, а в душе сумасбродный дурачок. Хотя знает, что Чон боится летать и обещал, что будет его поддерживать. Ну ничего, ничего, Чимин, возмездие прийдёт, только будь готов. Чонгук пихает его в бок, попутно скидывая с себя его ногу и вытягивая наушник из уха. Он раздражённо пищит ему на ухо что-то вроде «Проснись и пой, принцесса», ведь сам за эти сутки уснуть так и не смог и вот-вот выпадет из реальности. — Ой, Гук-и, неужели прилетели? — Чимин потирает сонные глаза, словно ангел и причмокивает губами, заглядывая в иллюминатор. — Смотри скорее, — Он берёт Чонгука за подбородок, разворачивая к небольшому окошку. Самолёт кружит над неописуемой красоты пейзажами, как ястреб парящий на потоках тёплого ветра свободы и рассекает вату невесомых облаков своим стальным корпусом. Уже через десять минут, самолёт, слегка кряхтя двигателями, мягко касается взлётно-посадочной полосы, постепенно замедляя движение и останавливаясь посредине разжаренного клочка асфальта. Чимин в своей необычайно громкой манере начинает собираться, вытаскивать вещи и переворачивать самолёт вверх дном, на выходе успевая игриво подмигнуть стюардессе. Все дипломаты, богачи и просто зануды с удивлением смотрели на то, как этих двоих пустили в салон бизнес-класса. Глаза жмурятся от ярких лучей высокостоящего солнца. Среди нескольких десятков пассажиров самолёта, беспорядочно топчущихся по раскалённому бетону, мелькает рыжая голова потерянного Чимина, под палящим солнцем она будто сама горит и переливается. Хорошо, что он такой яркий, а то Чонгук бы взорвался, вылавливая этого коротышку в толпе. В тёмно красных шортах чуть выше колена и заправленной белой оверсайз футболке, он почему-то напоминает Гуку садового гнома. Но ему об этом не будет говорить, а то разъярённый Чимин и за пятку укусить может. Горячий и тягучий как лава воздух покалывает кожу и лёгкие при глубоком вдохе, Чонгук сухо покашливает, откидывая с глаз надоедливые чёрные пасма волос. — Не понимаю, ради чего мы летели через весь земной шар? — Чон скептически оглядывается вокруг и изгибает бровь. — Лучше бы сходили в новый бар или в боулинг. Чем Сеул хуже? Чимин горько вздыхает, упрекая друга в его недалекоглядности и занудливой одомашненности. — Карнавал, горячие девушки и парни, — Пак подмигивает и хохочет, напоминая Чонгуку о событиях не столь давних, когда тот неплохо тяпнул и полез с поцелуями к пареньку в клубе. Чонгук потом высказал длиннющий монолог по поводу того, что чувства — это чувства, к кому бы ты их не испытывал. И на такой романтичной ноте захропел на заднем сидении чиминового гоночного лексуса. — А ещё танцы, весёлье, океан, красоты природы, достопримечательности. — Он продолжает, шаркая колёсиками своей дорожней сумки по земле и проталкиваясь через толпу. — Здесь всё прекрасно, Чонгук-и. Чего уж точно, так это обещанных Чимином неземных красот не видно и близко, сколько не всматривайся по сторонам. Здание аэропорта отдаёт холодным блеском голубоватых зеркальных стёкол. Оно своим видом не приветствует прибывших и не проганяет — просто безразлично стоит посреди шума турбин самолётов и возгласов туристов, пропуская по несколько тысяч человек через себя ежедневно. На бескрайне голубом небе развивается зелёное полотно флага Бразилии. Ощущение, будто ты стоишь на распаленной сковороде, со всех сторон подогреваясь и плавясь, как воск в секунду отступило. Прозрачные двери аэропорта разъехались в стороны, приглашая внутрь. Толпа людей блаженно вздохнула — светлый и просторный холл здания принимает в объятия прохладного воздуха кондиционеров и в ряд стоящих кресел, для уставших от перелёта гостей Рио. — Переход из адской жаровни в райское блаженсво выполнен успешно, — сияет Чимин, залпом выпивая стаканчик воды из кулера и отправляя кусок пластмассы в урну. Он продолжает лепетать о планах и местах, которые они должны посетить, что-то о местной культуре и ломано выговаривает пару слов на португальском, хвастаясь познаниями за несколько лет регулярных путешествий в Бразилию. Но Чонгук уже прикрыл глаза и раскинулся в кресле, всем своим видом, на сколько это возможно, выражая радость завершившегося перелёта. Недолгое ожидание, регистрация, возвращение багажа — и занавес, прежде ограждающий от приключений жаркого Рио-де-Жанейро опущен. Чонгук смотрит из окна такси на то, как монотонно море сменяют зубчатые горы и наоборот, пока серебристая машина несётся по главной дороге мегаполиса в самое сердце Рио. Чимин тоже смотрит в окно, где вдалеке уже мелькают здания города. — Хоть ты и смотришь, будто я привёз тебя на каторгу, я рад, что оторвал от работы и заставил прилететь сюда. Тебе понравится, — Чимин откидывает голову назад, располагая её на специальной подушечке для шеи. Сколько добра этот маленький человечек готов сделать для Чонгука, на душе приятно расползается тепло, подобно сахарной карамели. — Угу, — Чон поглядывает на пейзажи бразильского города, про себя отмечая, что всё-таки постарается расслабиться на все сто процентов и хоть на время опустить свои барьеры. Работа в фармацевтической компании отца выжимает из него все соки. Он уже и забыл, что такое веселье без обязательств и безумный отрыв, пока набирался опыта и кропотливым трудом зарабатывал доверие отца. Хоть Чонгук частенько посещает сеульские клубы и дорогие тусовки, но сутками засиживается в кабинете, посещает разнообразные курсы и вводит инновационные идеи он в сотню раз чаще. Так в свои двадцать три он заработал первый миллион и репутацию будущего лидера «ДжейКэй Индастрис». Только вот мама его сейчас не видит, она бы им гордилась. Миссис Чон была мудрой и невероятно красивой женщиной, она очень любила Чонгука, поощряла его наклонности к искусству, а именно к пению и танцам, не смотря на то, что отец семейства был против и называл это «мимолётными увлечениями», настаивая на курсах экономики и администрирования. Чон несколько минут придаётся воспоминаниям о матушке, отошедшей на тот свет из-за поздней беременности и роковой ошибки врачей, с грустью думает о неродившейся сестричке и хрустит пальцами, снова глядя в окно. Чимин замечает его хмурый взгляд и накрывает своей ладошкой руки Чонгука, ей богу, на фоне его рук, будто детской. — Тебе понравится «Шератон» — это лучший отель в Рио, я уже дважды в нем останавливался, — Чимин размеренно повествует, подставляя другую ладонь под лучи бразильского солнца, льющегося через приоткрытое окно. — Там всегда много людей. Я забронировал за три недели и то, один двухместный номер остался. Ну ничего, Гук-и, в тесноте, да не в обиде, — Он шутливо тыкает Чона мизинчиком в щеку, умиляясь с его реакции. Чонгук сидит молча. Всеми фибрами души он проникается солнечной атмосферой неприхотливого Рио и яркими улыбками случайных прохожих. Не так и плохо, главное открыться навстречу этому. Шум такого близкого, но, кажись, далёкого моря смешался со звуками людей, машин и неудержимой самбы в каждом уголке. Удивительно, как в этом месте звуки природы сливаются и переплетаются со звуками огромного города, в восхитительной и такой непостижимой разуму приезжего симфонии жизни. *** Расположившись в южной части Рио-де-Жанейро, на эксклюзивном пляже Леблон, «Шератон» врастает в скалы, стоя на берегу небольшой бухты, и возвышаясь подобно могучей горе над ровной линией золотого пляжа. Над пляжем нависает бассейн, окружённый пустующими и не совсем шезлонгами, зонтиками-грибами, укрывающими прохладой гостей отеля Шератон. Солнце в зените. В спасительной тени лениво покачивающихся пальм, тропических растений и цветов, разворачивается шикарный ресторан и забитый дорогим алкоголем на зеркальных полках бар. Со всей своей пышной дороговизной и идеальной ухоженностью он идеально вписывается в обстановку. Чонгук приоткрыл рот, глазами впитывая красоту места и его искушённую эстетичность, так и застывая возле такси с клетчатым чемоданчиком в руке. — Осторожнее, а то комарик залетит, — Чимин мягко приставляет ладошку к побдородку, захлопывая рот словно люк и звонко смеясь. — Да иди ты, — Чон шутливо отвешивает ему рукой по затылку. Загорелый бразилец — работник отеля подхватил чемоданы, как только заприметил гостей, белоснежно улыбаясь и сверкая на солнце бейджиком с выгравированым по серебристому металлу «Лукас». Чимин завёл с ним беседу о погоде на ломаном португальском и предстоящем карнавале. Тот ничего не понимал, но кивал и всё так же ярко улыбался, отрабатывая свои чаевые. Бедняга уже наслушался всяких «мамма мия» и «амиго», и ещё одно промывание мозга перенёс стоически. Чонгук шёл позади, всунув руки в карманы свободных чёрных шорт, наблюдая за размеренным темпом жизни в этих краях, отмечая полную противоположность суетливому Сеулу. Люди неторопливо прогуливаются по пляжу, Завороженно глядя по сторонам, он в третий раз лишь губами шепчет: «Рио, Рио, Рио…» Холл отеля просторный и буквально дышит дороговизной. Мраморный пол, пастельная мебель, свисающие подобно кристаллам люстры, столики из стекла и лакированного дерева — сидящие за ними перебирают пальцами глянцевые страницы журналов и расслабленно потягивают коктейли из высоких стаканов. Люди привыкшие к роскошной жизни, просто проживают свой день в отеле, в котором оплата за ночь может покрыть чей-то кредит. Пальмы восседают в кубических вазонах и трепещут листвой от дуновений кондиционера. Освежая глубоко изумрудным цветом всё помещение. За широкой стойкой расположился парень — администратор. Он мастерски переходит с английского на португальский, принимая гостей и выдавая ключи от номеров с солнечной улыбкой, желая всем приятного пребывания в отеле. Загорелый и статный — молодой человек стоит, как в своём собственном царстве порядка и окутан запахом тропических фруктов. Рубашка-гавайка расстегнута на одну верхнюю пуговицу, рукава заканчиваются чуть выше локтя, показывая подкачанные руки. Тёмные волосы с выгоревшими на солнце прядями мягко рассыпаются по лбу, спадая на глаза с двойным веком, подобные на орех миндаля. Чимин неловко приветствует его на португальско-английском, дружелюбно протягивая листок с данными о бронировании номера, растягивая свои пухлые губы в улыбке, в надежде, что тот поймёт. — Чонгук, ты ведь умеешь по английски, не стой как столб, — Чимин пихает друга локтём, пока тот продолжает рассматривать холл. — Я понимаю по корейски, — Администратор указывает пальцем на золотистый бэйдж. — Джей Хоуп? — Чимин удивляется идеальному произношению и необычному имени. — Чон Хосок, — Хоуп протягивает руку из-за стойки для рукопожатия, широко улыбаясь. — Так гостям понятнее. Я из Кванджу. — О, я бывал в Кванджу по работе. Кстати, я Пак Чимин, — Теперь он протягивает руку Хосоку, представляясь. — А это Чонгук, — Он кивает в сторону Чона, который облакотился на стол рэсепшена в блаженной тишине и прохладе и вот-вот уснёт. Но всё же лениво салютирует рукой и мягко улыбается, даже не прислышиваясь к разговору. — Мы прямо из Сеула к карнавалу. Ну как прямо, несколько пересадок… Чимин во всю тараторит с новым знакомым, будто они знают друг друга не первый год. Чонгуку вдруг кажется, что они очень похожи — у них обоих очень доброе сердце и безграничная душа. Как-то незаметно разговор с обсуждения перелёта и погоды перешёл на личное знакомство. Наверное они бы и простояли так весь день, если бы один из гостей отеля деликатно не покашлял, возвращая Хосока к работе. — Тут все такие разговорчивые? — Чонгук с Чимином следует за швейцаром, доставляющим их вещи прямо к номеру и блаженно выдыхает, уже представляя себе, как упадёт в кровать и уснёт часов так на двадцать. — Люди здесь счастливы, они едины с Рио, они — его душа и в ней бессмертие этого райского уголка, — Чимин усердно жестикулирует, дабы придать Чонгуку уверенности в своих высказываниях. — Счастье этих людей не в изъезженных вещах, как у нас. Они счастливы, прожигая жизнь в танцах, музыке, океане и солнце. Они счастливы жить, и делятся этим с другими. Не сколько люди строят города, а города перестраивают людей. Побывай в Рио хоть однажды и обязательно душа позовёт тебя сюда снова, — Чимин загадочно улыбается, заправляя рыжую прядь за ухо. - Вот увидишь, зануда, ещё вернёшься в Рио, и тем более не раз. Загорелый бразилец разобрав пару слов из монолога Чимина одобрительно кивает, разводя руками по сторонам в непонятных жестах, и получая свои несколько долларов, пропадает за дверью, бросая на выходе: «Obrigada!» — Когда ты начинаешь толкать философию, мне становится не по себе, — Чонгук хлопает по плечу Чимина, проходя в просторный номер люкс, размером напоминающий квартиру. Приятные кофейные оттенки действуют успокаивающе. Белоснежная широкая кровать стоит в центре спальной комнаты. Руки сами тянутся к мини бару за бутылкой освежающего и шипящего наслаждения. Две огромные плазмы — одна в спальне, а одна в зале. Интерьер выдержан в современном стиле для бесспорного комфорта проживающих. Огромные окна выходят на синеву моря и зелень гор. Настоящая красота начинается за их стёклами. Волны с грохотом разбиваются у подножья скал в серебристую пыль, перекатываюся в свете солнца, уже начавшего спускаться с наивысшей точки. Далеко — за зелёными вершинами, к небу стремятся белые зубья небоскрёбов. Рио стремительно меняется на глазах буйством красок и ощущений — показывает свой характер. Он, кажется, влюбил в себя Чон Чонгука. Усталость накатывает подобно морской волне и Чон опускается на кровать, не отводя взгляда от живописной красоты за окном. Даже самый талантливый художник не изобразил бы лучше. Под едва слышные звуки прибоя Чонгук прикрывает глаза, погружаясь в сладкий сон в городе мечты. *** — Проснись и пой, принцесса, — визжит Чимин падая на кровать, перекидывая сонного и ничего не понимающего Чонгука. — Солнце садится, а тебе пора вставать, - Он прыгает на кровати, как на батуте, прессуя задницей Чона до состояния лепёшки. Чонгук что-то ворчит, выбираясь из-под присевшего сверху Чимина и душного одеяла. Вот бы замотать Пака рулетом, воткнуть что-то в рот и продолжить спать, но он послушно подымается и сонно моргает. — Мы с Хосоком уже съездили по магазинам, я даже тебе что-то прикупил, — тот шуршит огромными пакетами разбросанными у кровати, настолько большими, что туда можно было бы упаковать одного надоедливого Чимина, идея уже и не кажется такой безумной. — С Хосоком? — Чонгук трёт глаза руками, проганяя состояние полудрёмы, пока друг тонет в пакете шаря по нему руками. — Да, я собирался устроить шоппинг, ну, ты меня знаешь, — Он расплывается в безоружной улыбке, протягивая Чону квадратный свёрток, упакованный в бумагу и перевязанный золотистой нитью. — А у Хоупа как раз закончилась смена и он составил мне компанию. И сегодня вечером поведёт нас в одно интересное местечко. Чонгук смотрит на Чимина не моргая. Как тому вообще всё так просто удаётся. В двадцать четыре попасть в самую процветающую компанию столицы главным по кибербезопасности, управляя несколькими десятками подчинённых, а при этом оставаться таким тусовщиком. Когда случаются атаки на базы данных или документы, он становится сверх серьёзным и по несколько суток сидит без сна, чтобы ликвидировать проблему. Зарывается в систему, выискивая малейшие лазейки, литрами выхлёбывает кофе и много-много матерится. Чонгук даже в шутку называет его «компьютерный червь», на что тот безумно злится. А потом кибер гений Чимин уходит в отрыв так, что позавидует кто угодно. Ему легко заводить знакомства, общаться, шутить, пропивать дни напролёт и летать в другие страны на шоппинг — совершенно не типичный айтишник. — Не спи, а то замёрзнешь, — Чимин всматривается в его застывшее лицо. — Ну же, открывай. Это мой небольшой подарок в честь твоего первого путешествия. Под декоративной упаковочной бумагой мягкое синее полотно, украшенное пальмовыми ветвями и тропическими цветами. Чонгук разворачивает рубашку с укороченным рукавом и примеряет к себе. — Она хороша, спасибо, — Чон пропускает меж пальцев приятную ткань — выглядит дорого и стильно. — Тогда надевай скорее и пошли, Хосок нас уже ждёт, — Чимин сбегает в ванную наводить красоту. — Носишься со своим Хосоком… — Чонгук шумно выдохнул, стягивая с себя футболку и разворачиваясь к окну. — Я сделаю вид, что ничего не слышал. Алое солнце, обрамлённое короной лучей уже клонится к закату, бросая красновато-розовый свет на крутые склоны сбегающих к воде гор. За ними начинают загораться светлячки — окна домов огромного города, возбуждённого беззаботностью и отплясывающего под мотивы сказочной самбы. Вечерний воздух уже не раскалён — он приятно ласкает открытые участки кожи. Хосок встречает у выхода из отеля, одетый в пеструю футболку, короткие шорты и постоянную улыбку. Похоже Рио сделал своё дело — окунул с головой в свою атмосферу, из неё не выбраться. Город живёт в каждой клеточке его тела, заставляя двигать бёдрами в такт льющейся отовсюду музыке. — Мы разве не в бар? Я хотел расслабиться. — Чонгук устало переступает с ноги на ногу, когда Чимин пихает его локтем в бок, мол «Мы рады, что ты не в духе, но не порть веселье». Хосок приподнимает указательный палец вверх, проделывая в воздухе маршрут от правого виска к левой груди. — Мы отправимся в самое сердце Рио… И как любое сердце оно стучит и бьется, пульсирует и колотится в бешенном ритме. На огромных площадях и маленьких улочках захлёстывает веселье и восторг. Девушки в ярких платьях распускаются, как цветы и зазывают всех присоединиться к зрелищу. Плавные и страстные, порой резкие и обжигающие — они привлекают и разжигают любопытство. До заката солнца, Рио работает и тянет существование как может. А после уходит от горькой действительности, будничности и скуки. Живой и грешный Рио-де-Жанейро. — Что это за место? — Чон облокачивается на барную стойку, указывая ничего не понимающему по английски бразильцу на бутылку за его спиной, обращаясь с вопросом к Хоупу. — Каждый год школы самбы готовят выступления на карнавал, а при каждой школе есть клуб. Здесь зрители становятся участниками и могут хорошо провести время. А карнавал уже послезавтра, - Хосок хищным взглядом обводит аппетитные формы девушек и лижет нижнюю губу. Чонгук подхватывает пальцами рюмку с прозрачным алкоголем и дольку лайма. Огненная жидкость обжигает язык и немного бьёт в голову, поскольку выпита на голодный желудок. — Мм, Кайпиринья? — Хосок с любопытством оглядывает порозовевшего Чона и переводит взгляд в танцующую толпу. Где-то там затерялся Чимин, горячими ладонями изучая податливое тело какой-то бразильянки. — Что, пиранья? — Чонгук хлопает глазами не понимая, что вообще услышал. — Кайпиринья — напиток из местной водки и лайма, я когда первый раз попробовал, то меня снесло в далёкие дали, — Хосок крутит пальцем у виска, хихикая, а затем заказывает себе коктейль, на прекрасном португальском. — Я спросить хотел, а Чимин — он… я… Чонгук не даёт ему договорить, понимая, что причина его покрасневших щёк — совершенно не алкоголь. —Да, попробуй, — Чонгук с улыбкой смотрит на просиявшего Хоупа, вот какая она… Надежда. — Почему ты решил из Кванджу переехать в Рио? Язык наверное долго учил? Чон просит повторить напиток, чтобы расслабиться окончательно, он всё равно запомнит его как «пиранью», остальное слишком сложно для его воспалённого последними событиями сознанния. — Я закончил экономический и решил всё лето путешествовать. Первым делом полетел в Рио. Солнце, пляж, алкоголь — это надоедает, — Хосок тянет коктейль через трубочку, жуя её зубами. — Но все деньги я потратил. Устроился в отель швейцаром, чтобы подзаработать на билет. И остался здесь. — Он смахивает волосы с лица, продолжая смотреть куда-то вперёд. — Со временем город открывается совершенно с другой стороны. Пляжи и выпивка — это для богатеньких, которые забудут, воспоминания смешаются с десятками других. Вся прелесть города открывается для местных жителей и тех, кто приехал не просто посмотреть, а чтобы увидеть. — Слова давались ему сложнее, чем обычно, но он всё так же улыбался. — Я лишился всего ради Рио и всё в Рио обрёл. Толпа принимает Хоупа в свой безудержный хоровод, как волна пещинку в буйное море, растворяя и утаскивая в свои пучины. Он в этом круговороте находит того самого парня с рыжими волосами, прижимаясь грудью к его спине. Загорелые руки обнимают и гладят, проскальзывают под одежду. Тела двигаются в такт звукам ударных инструментов и шальных струн. Где-то в средине толпа расступается, освобождая место. Там, в могучем ритме барабанов мечется танцующий Бог. Исполняя танец, который нельзя сравнить ни с чем увиденным ранее. В лице одухотворённый и прекрасный. Движения пластичнее любой девушки, любой хищной кошки, Чонгук его насквозь взглядом пронизывает, теребя пальцами серьгу в ухе. Каштановые волосы рассыпаются по лбу от каждого движения, открывая невероятный профиль. На лице играют тени в своих причудливых образах, расползаясь по скулам, щекам, подбородку… Глаза полумесяцы сверкают в хмельном угаре под светом круглой луны и цветных прожекторов. Чонгук выпивает неизвестную по счёту рюмку алкоголя, направляясь в эпицентр событий. Этот Бог манит его. В сладкой дымке запаха фруктов руки Чонгука встречаются с гибким телом, но удержать его не могут. Тот вьётся в страстном танце, распаляя в Чоне дикое желание сжать это невероятное тело в руках, взмокшее от пота и пропитанное сладким манго. И он начинает двигаться сам, ни разу в жизни не танцевав, но его контролирует сердце, уповающее в аромате и стучащее в такт чужому. Незнакомец ловко разворачивается в крепких руках Чона к нему спиной и присаживается ниже, всем телом трётся об него и снова отходит, сводя зверя с ума. Толпа танцующих вокруг одобрительно вопит и следит за каждым движением тех, кого объединила музыка. Глаза цвета янтаря пьяно смотрят в глаза Чонгука раззадоривая и выводя из терпения. Пока мелодия не закончится есть ещё несколько блаженных секунд. — Как тебя зовут? — Чон влетает пальцы в шелковистые каштановые волосы и мажет мягкими губами вдоль линии челюсти к самому уху. Тёплые ладони оглаживают плечи и сцепляются за шеей. Незнакомец приближается к лицу Гука, которого уже коробит от предвкушения и бросает то в жар, то в холод. Тот готов поклясться и тысячу раз помолиться своему танцующему Богу, что одного поцелуя хватит, чтобы снять напряжение. Горячий воздух опаляет ухо, а губы оставляют на щеке невесомый поцелуй. Этого хватает, чтобы по телу пробежало немыслимое количество мурашек. — Ви, — Сладко тянет он, выпутываясь из объятий и упорхая в толпу. Будто не он только что подарил ледяному Чон Чонгуку самый трепетный в его жизни поцелуй. И хотелось бы сорваться с места, но ноги к земле приросли и голова идёт кругом. Будто весь мир сошелся в нескольких минутах, сжался в точку и вцепился Чонгуку в мозг, проедая там ходы. «Постой» Слово срывается с его губ в след исчезающему, как призрак запаху манго и растворяется в десятках других, теперь Чонгуку неприятных. Ещё несколько стопок «пираньи» выпиваются легко, под чистую стирая усталось и хлопоты уходящего в ночь дня. Перед глазами всё плывёт, краски перемешиваются, звуки теряются. Хосок, жарко целующий Чимина, прижимая к себе и гуляя руками по его ягодицам — маячит на краю сознания, пока оно не затихнет от огромного количества алкоголя. *** — Гук-и, мама не учила, что напиваться до свинского состояния не надо? — Чимин заботливо накрывает Чона одеялом, но лицом выражает глубочайшее недовольство. Они с Хосоком едва дотащили его до отеля — знатно набравшись Чонгук спотыкается даже об воздух и становится чересчур задиристым и шумным. Сейчас же он лежит неподвижно, заглядываясь в своё отражение на натяжном потолке. Хотя совсем недавно, чуть не обложил благим матом сотрудника отеля, любезно согласившегося помочь доставить Чона в номер. — Ви, — Чонгук вздыхает. — Ui? — Ты когда пьяный, ещё и по французски балакаешь? Есть вообще хоть что-то, что ты не умеешь? — Чимин падает на кровать рядом, оставляя включенными только бра у изголовья. Хосок На часах почти три часа ночи. — Ви — это имя, — звучит как-то жалко и совсем обречённо. Чонгукт вздыхает и поворачивает голову к Чимину. — Тебе нравится Хосок? Тот смотрит прямо в чёрные глаза напротив, но не смущается и не улыбается. — Мы улетим через неделю, а он останется тут, — Чимин переворачивается на спину, глядя на очертания своего тела в отражении. — Это как... Курортный роман? — Пак в лице совершенно не меняется, будто говорит очевидные вещи. — Ты ему нравишься, не разбивай Хосоку сердце. — Чонгук отворачивается к краю кровати, смотря в окно. Без искусственного освещения ночь черна, хоть глаз выколи. — Спокойной ночи, ЧимЧим, подумай об этом. Тихое «Сладких снов» слышится в ответ. Чонгуку стоило бы узнать, что Чимин едва держится, чтобы не сказать «Это ты не разбивай сердце мне». Чимина Чонгук никогда не замечал, поэтому, тот тоже отворачивается в попытках уснуть. Для Гука он лишь весёлая обёртка, цветной фантик, под который он никогда не заглянет и не узнает, что у Пака внутри. Как первые месяцы он жалобно скулил по ночам, представляя их вместе, а затем улыбался, когда Чонгук целовал кого-то другого у него на глазах. Чимину тоже больно, он душит всхлип в кулаке и втыкается лицом в подушку. Пора забыть. Предметы вокруг Чона слегка колышутся под действием алкоголя, текущего по венам. Но под закрытыми веками темно, спокойно и очень сонно. На языке слегка горчит, а виски пульсируют и постукивают. Чонгук засыпает, прикасаясь пальцами к невесомому поцелую на щеке. «Ви» *** Утреннее солнце мягко щекочет кожу, пробуждая от неги сна. В душе шумит вода и на пол падает какой-то тюбик, а Чонгук потягивается на кровати, щупая место возле себя. Чимин уже проснулся — долбаный жаворонок. Не мог закрыть шторы и не шуметь. Виновник раннего пробуждения появляется в комнате через пару минут. На коже блестят капли воды, на бёдрах висит полотенце, мокрые волосы натёрты полотенцем и торчат по сторонам. — Доброе утро, — Чимин широко улыбается, прикрывая глаза. — Голова не болит? Раздражение проходит и голова действительно начинает ныть. — Ладно, по твоему лицу вижу, что болит. — Чимин снова ныряет в одну из бездонных сумок и протягивает Чону упаковку кругленьких таблеток. — Хорошо, что ты сам проснулся. Завтрак мы проспали и обед, похоже, тоже. Но у нас на сегодня великие планы. Чон вдыхает во всю грудь солёный воздух: — Снова сердце Рио? — Снова сердце Рио. На вершине горы Корковадо ветер несёт солёное дыхание океана в лицо. Волны переливаются в далеке бирюзовым, изумрудным, зелёным, а у самих низов разбиваются в белую пену. На выразительном тёмном пике гордой горы водружена статуя Христа Искупителя. Он широко распахнул руки, благословляя мир, раскинувшийся у подножья. Освещенная солнечным светом, статуя обладает невероятной энергетикой — исцеляет душу. — Рио ведь уже не столица? — Чонгук обращается к Хосоку стоящему неподалёку, Чимин положил ему подбородок на плечо, обхватывая торс руками и внимательно разгядывая постамент. — Спроси у кого угодно, живущего в Бразилии и они скажут, что Рио-де-Жанейро — столица мира, — Хосок становится перед статуей разводя руки, подобно Христу. — Хоть ещё недавно, повсеместно шумели кроны величественных деревьев, распускались и покачивались от влажного бриза диковинные цветы, дремали хрустальной гладью бесчисленные озёра и сверкали золотом пески пляжей. Он шумно выдыхает и оглядывает мир полный кипящей жизнью в каждом уголке. — Теперь здесь гнездятся небоскрёбы, петляют дороги, строятся улицы и носятся тысячи тысяч машин, целые горы срываются в бездонный океан, уступая новым зданиям и людям. Но этот город всё так же невероятен и красив — отличается ото всех в мире. Одна горячая слеза скатывается по лицу Чонгука, он тоже разводит руки в широком жесте мира и чувствует, как ветер дует ему в спину и окрыляет, придавая сил. Хочется сорваться с крутого обрыва и пусть он нест тебя в неизведанные дали. Местные жители говорят, что восхождение на Корковадо приравнивается к благословению, душа его очистилась в этой одинокой слезе растёртой по щеке.