Полночь

      Хотелось подохнуть, как забитому, больному ослу. Как загнанной лошади. Их ведь пристреливают?       Маринель чувствовал себя больным истощенным животным. Выглядел так же: кожа едва не просвечивала, прежде яркие зеленые глаза походили цветом на тусклое бутылочное донышко, медные волосы спутались и на ощупь напоминали сухую траву, выжженную солнцем. Цвета не осталось ни в губах, ни в скулах — нигде. Сидя на придорожном камне и щурясь на то самое, недоброе солнце, он разглядывал руки с бесцветными нитками вен и россыпью черных точек на сгибах локтей. Как блохи, подумалось ему. «Блохи» сидели в бордовости синяков и будто сосали из него крохи жизни, которой в теле его, в свечном огарке, оставалось не так уж много. И никто не был в том виноват, разве что он сам, слабовольный и зависимый.       Маринель кашлянул, сплюнул в пыль под ногами сгустком крови и осел на землю. Нужно было вставать и идти, преодолеть несчастные десятки метров до моста, а там все просто — много их таких было и будет, бабочек-однодневок, для которых жизнь промелькнула одним слитным мгновением. Несколько лет назад все городские девки готовы были вешаться на него, стоило только голову повернуть, а мужики… Мужики били морды, да. И где это все теперь? Распалось хрустальным стрекозиным крылом на ветру.       Нужно было идти.       Башни старинного замка, выглядывающие неподалеку из-за крон, расплывались мутными полосами. Говорили, что недавно его выкупил какой-то неслыханного богатства аристократ, поэтому все чаще и чаще к нему приезжали машины с рабочими для реставрации залов. Маринель не понимал, кому захочется жить в темноте, холоде и сырости. Он вот жил. И теперь сплевывал сквозь зубы соленой кровью. Какая глупость.       Он закрыл глаза, и ему почудился стук лошадиных копыт. Наверное, кто-то из конного клуба выбрался на прогулку. Только вот лошадь, кому бы она ни принадлежала, остановилась, и голос сверху сказал:       — Не лучшее время для смерти, вы не находите?