день
22 января 2021 г., 20:31
Шерил приглашает его на бранч в кофейню аккурат напротив штаба Пандоры — богемное место, облюбованное сотрудниками, эфиопское зерно, турки, воронки, картонная табличка «не курить» на двери. Жизнь, думает Руфус, хороша, пока в ней есть диалоги с Шерил, интересные книги и работа, стабильность его второе имя, проверку временем никакая любовь не выдерживает, а вот дружба — вполне, друзья остаются.
— Как поживает исследовательский отдел? — спрашивает Шерил. Чашку она с тихим стуком отставляет на кипенное блюдце, неодобрительно смотрит на Руфуса, который загибает края салфетки — гармошкой, по два раза в каждую сторону, распрямить и заново; дурная привычка, совсем не присущая великому герцогу, но что-то с самого утра нервно ворочается у него в голове, и приходится считать собственные шаги и покрашенные в красный трамваи, пытаясь унять чувство. Шерил накрывает его ладони своими. Тяжелый взгляд ощущается на метафизическом уровне.
— Трудятся, — нехотя отвечает он, — на днях оперативники наткнулись в развалинах Сабрие на еще одну нетипичную цепь, как будто нам одного Шалтая Найтреев мало.
— А помнишь времена, когда мы с тобой сами контракторов ловили?
Полдень греет его руки, впитываясь чёрной тканью фрака, а под ней на коже — мерзкий ноябрьский дождь, и волосы липнут к скулам, и где там ненастье, а где слезы, и почему слезы — уже не разобрать. Кто бы стал — тут же пожалел, но никто не стал бы. От револьвера холодно — отдача провоцирует нервную дрожь: он не хочет попадать в цель.
— Это было славно, — улыбается Руфус.
Кевин, насмешливый добрый Кевин — отчего-то не смеется. Они стоят друг напротив друга, а позади Кевина стоит еще и цепь, у нее огромный меч и пустота за забралом, Руфуса тошнит, и он не понимает, как все до этого дошло; опускает револьвер дулом в серую брусчатку, и Кевин зябко ежится в своем легком весеннем плаще, дурак, на улице же холодно, уже конец года — скоро придет пора выбирать подарки, Руфус хотел купить ему красивый драгоценный гребень и потом долго расчесывать длинные светлые пряди.
Не сложилось.
Это не было славно.
Он отстраненно смотрит в окно — за белыми рамами плещется белое солнце, стоящее в зените. День на удивление хорош — май обещал быть полным ливней и шквалистых ветров, но кажется, штатные синоптики зря получают свои премиальные. Снаружи люди торопятся по своим делам, закрываются от света зонтами и шляпами — изжившая себя мода на снежную бледность, но Руфус давно смирился. Умиротворенность кофейни успокаивает, поздняя осень отступает на дальний план вместе со звоном колокольчика и скрипом открывшейся двери — и тут же обрушивается на него обратно дарящим мигрени западным фронтом, или жестоким цунами, сносящим с пляжа рыбацкие лодки, богатые виллы, маяки, храмы и апельсиновые деревья.
Пришедший garçon в оперативной форме Пандоры что-то тихо говорит, склонившись к Шерил. Она кивает, сдержанно улыбается — а он вытягивается по струнке.
У него пушистые мельхиоровые волосы.
У него ломаный, выдающийся вперед профиль, слабый подбородок, тонкий розовый шрам на тыльной стороне ладони, заросший прокол в левом ухе.
И усталый рыжий глаз, внешним уголком клонящийся вниз.
— Что-то случилось? — спрашивает Шерил на французском, — ты побледнел.
— Ничего страшного, — отвечает Руфус, — кажется, на днях будет гроза — у меня голова разболелась.
— Хватит мне врать, — она кивает сотруднику и тот мгновенно исчезает, — только и делаешь сегодня, что врешь и нервничаешь, нервничаешь и врешь.
Он снова хватается за салфетку, как за спасительный плот. Нил плещется у самых берегов, и красная вода жадно лижет камни, за которыми начинаются сады и поля.
— Возможно, это мой давний… друг, — слова даются с трудом, — мы расстались на драматической ноте, а потом я был уверен, что он погиб. Как будто призрака сейчас увидел. Но, может, это и не он вовсе, а просто я на старости лет решил сойти с ума.
— Хочешь, проведем расследование? — лукаво предлагает она.
— Нет, спасибо, я воздержусь.
— Руфус Барма отказывается от своего статуса главного сплетника Пандоры?
— Отказываюсь. Прости, нервы ни к черту. Я пойду.
И действительно уходит, практически трусливо сбегает, снова вниманием цепляя табличку «не курить» — и даже жаль, что такой привычки за ним не водится, герцог Безариус говорит — помогает привести мысли в порядок.
Это нечестно, так нечестно по отношению к моей доброй подруге, думает он — но не возвращается.
День никуда не девается и солнце не трескается на части, но сквозь безмятежно-синее небо цвета чистейшей лазури глядит на него тысячей мутных красных глаз поздний ноябрь.
