утро
22 января 2021 г., 20:27
Рассвет будит нежным прикосновением ладоней утра. Кевин широко зевает и трет заспанные глаза, переворачивается на спину — рядом никого нет. Вторая половина кровати давно пустует — Руфус сидит за письменным столом, и перо в его пальцах едва слышно скрипит.
— Доброе утро, соня, — говорит он смешливо.
— Его светлость уже весь в делах? — паркет холодит босые пятки, в комнате свежо, и Кевин заворачивается в одеяло, которое волочится за ним тяжелым плащом — не тяжелее доспехов, конечно же, но что-то по их образу и подобию, как когда в детстве, прячась от монстров, накрывался с головой, уползая в темную духоту, веря, что их это остановит, — спи, пока молодой, потом это счастье покинет тебя.
— Ты, безответственное создание, вчера отвлек меня от задания по латыни, и мне приходится доделывать его сейчас! Если бы ты знал латынь, я бы разбудил тебя с утра пораньше — работать вместо меня. А сам лег спать дальше.
Голос возмущенный, но все еще — такой же легкий. Наследнику весело. Солнечные лучи красят его шею и скулы в розовое золото, выцвечивают летающие в воздухе пылинки до теплого белого. За окнами трескуче поют птицы. Рассвет — персиковый, и покои одного с ним цвета, полные экзотических восточных растений с красными листьями, похожие на сады Семирамиды, куда Кевин пробирается, словно в башню дракона, под покровом темноты, и не стыдится — жить на два дома, любить юного мастера одного из них.
Острые буквы сливаются в непонятный, нечеловеческий, мертвый язык — взгляд цепляется за знакомые черты, но разобрать хоть слово не выходит.
— Я рыцарь! — оправдывается Кевин, — рыцари не обязаны знать латынь.
— Тогда зачем мне такой рыцарь нужен?
Руфус разворачивается к Кевину лицом, испытующе щурит раскосые глаза. Их вечная игра — кто кого переспорит. Докажи мне, что с тобой все еще интересно.
— Рыцари, молодой человек, служат, чтобы защищать интересы своих господ, быть их мечом и щитом, их верными цепными псами, — Кевин делает два павлиньих шага к столу, принимая лекторский вид. Только очков не хватает — он быстро низводит это упущение, стаскивая их с носа Бармы.
Руфус хохочет.
— Жизнь сейчас такая спокойная, что тебе остается только гоняться за воронами.
— Но в час опасности, — Кевин падает на одно колено, целует ладонь Руфуса мягко, трепетно, — я буду рядом, и мой клинок будет твоим клинком, и моя клятва будет твоей клятвой.
— А как же Синклеры?
— Я сумею спасти вас обоих. Я ведь ваш рыцарь.
— Рыцарь, рыцарь, — деликатное прикосновение к платиновой макушке, — хоть бы причесался…
Тема сходит на нет. Руфус, окончательно отвлекшись от учебников и свитков, наклоняется всем телом вперед, обвивает шею Кевина руками и затихает. От него пахнет куркумой и корицей, солнцем и травяным шампунем, и Кевин, кажется, мог бы целую вечность сидеть вот так, у его ног, греясь горячечной сухостью его ладоней и его смеха, но долг зовет вдаль, к югу, с другой семьей, не менее важной и ценной — стук колес, лучащиеся любопытством глаза Эмили, которой предстоит впервые в жизни увидеть море. С каждым утром летние каникулы подбираются все ближе, и Кевин уезжает сегодня вечером, чтобы в уютном палаццо вместе с юной наследницей ждать графскую чету.
Просто он еще не знает.
Пусть не знает. Пусть целуется с Бармой, помогает ему поливать цветы, мечтает об отдыхе, жалуется на поскверневшую в конце мая погоду, обещает привезти с лилового берега ракушки и вино.
Всему свое время.
