disgustingly

      Когда они впервые собираются трахнуться осознанно, а не спонтанно из-за адреналина или алкоголя, Чуя хрипит, отстраняя Дадзая от себя: — Без бинтов. Дадзай на секунду тормозит, приподнимая бровь в знак удивления, но тут же вновь наваливается и прижимает его к стене, целует в шею, кусает и лапает, спеша избавить от одежды. Скидывает с него шляпу и плащ, выдергивает рубашку из брюк. Этот кусок дерьма его игнорирует. Даже больше — отталкивает от себя, переворачивает их обоих, теперь сам прижимает его к стене. Надавливает предплечьем на чужую шею и повторяет, злобно щурясь: — Без бинтов, ублюдок, оглох? Дадзай молчит. Смотрит черти каким взглядом, чуть изогнув брови, и дышит тяжело. В гэнкане, не включив свет, сейчас можно выколоть себе глаза, но Чуя не сомневается, что видит тот даже в темноте до ужасного отчетливо. Осознав, что Чуя говорит серьезно, Дадзай злится, выплевывая: — Какая разница? — Не хочу лишнего напоминания, что ты больной. Это не возбуждает. Гадкая кривая ухмылка на чужом лице вырисовывается моментально, Чуя не столько угадывает ее контуры в темноте, сколько предсказывает из-за давнего знакомства с Дадзаем. — Уверен? — и, потянувшись, грубо хватает Чую за пах. Чуя не подает виду, но от этого бесстыдного действия член твердеет только сильнее. Впрочем, Дадзай и так это наверняка, сука, чувствует. — Уверен, — упрямо повторяет Чуя низким голосом, полностью сосредотачиваясь на контроле над своими движениями. В лице не меняется, продолжает стоять непоколебимо, как исполин, предплечьем упираясь точно над чужим кадыком. Дыхание контролирует, как на изматывающих тренировках Хироцу. Надавить на перебинтованную шею в этот момент хочется сильнее, чем секса. Как и обычно, впрочем. Это с условием, если сексом можно назвать то, как они используют друг друга, чтобы получить разрядку. Всегда быстро, грубо, до сраных звезд перед глазами, едва не теряя сознание от резко ударившего оргазма и боли от травм после миссии, кусая до крови губы, но так ни разу и не поцеловавшись. Будто если замедлятся хоть на мгновение, то одумаются. Совсем как сейчас. Маска самоуверенности дает трещину, вновь показывая дадзаевское злое раздражение. — Раньше не волновало. — Раньше до постели не добирались. Привыкнув к темноте, Чуя видит на чужом лице привычную бесящую смесь удивления и наивности. — И все? Так давай прямо здесь, у стены. — Мудак уже расстегнул его ремень и залез под белье, жестко сдавив пальцами член, отчего у Чуи появляются те самые пресловутые ебаные звезды и круги в придачу. Чуя не знает, почему так держится за это "без бинтов", не желая уступать. Почему именно сейчас, когда давать заднюю кажется чистым мазохизмом, он собирается с силами, чтобы приструнить ненормального напарника (совсем как в бою, когда мозги у того отключаются; хотя у них весь секс — непрекращающееся сражение с беззвучным приказом оставить в живых). (кое-кто об этом жалеет) Почему не подумал об этих гребаных бинтах еще каких-то пятнадцать минут назад, или когда там в их сомнительно адекватных мозгах родилось предложение попробовать переспать как нормальные люди. У Дадзая шершавые сухие ладони, которые обжигают сквозь рубашку на пояснице. Мозолистые пальцы сжимают ствол, на что Чуя болезненно шипит и дергается, и давление предплечьем на шею непроизвольно становится сильнее. Дадзай хрипит, резко хватаясь за его руку, но не пытается отстранить от себя. Чуя выдыхает раскаленный воздух, пока в глазах окончательно не темнеет, медленно вдыхает кисловатый запах пота и задерживает дыхание. Три. Дадзай, как ни пытается забыться, не может потонуть в похоти и желании. И все из-за сучащегося придурка, который неожиданно решил встать в позу. Ему нужно прямо сейчас, без промедления, чтобы все чувства и ощущения снесло водоворотом, чтобы каждый вздох — как последний, как у утопленника. В противном случае мог и правда пойти этой ночью топиться. Два. Он смотрит в темнеющие яркие глаза, жадно запоминая каждую деталь. Как капля пота стекает по виску, пара локонов прилипает ко лбу и губам, в каком беспорядке всего за несколько минут оказались все волосы и как алеют чужие скулы и щеки. Смотрит на нахмуренные тонкие брови и горящие глаза — такой взгляд как ножом, и Дадзай не понимает, какого черта на нем все еще нет колотых ран (или хотя бы ранения вскользь, чтобы плоть вспороло и кровь пролилась, словно полотном накрыло). Один. Дадзай в тихом бешенстве, но все еще продолжает держать себя в руках. Чужой член тоже, потому, перевернув ладонь, большим пальцем отводит крайнюю плоть, гладит головку и ногтем проходится по уздечке. Приоткрыв рот, Дадзай самым кончиком языка еле заметно скользит по губам. Ведет по чужому предплечью другой рукой, щекоча подушечками, и проскальзывает под плотную перчатку. Дразнит чувствительную вспотевшую ладонь и ловко освобождает кисть, после чего сцепляет его пальцы со своими в замок. Ноль. Чуя выдыхает, когда от такого простого действия дрожь пробивает сильнее, чем от первого прикосновения к члену. Это отрезвляет. Это действие мерещится первым по-настоящему интимным. Пошлым. Продуманным, чтобы увлечь и отвлечь. Чтобы взять, что хочется, дав в ответ лишь то, что сам посчитает нужным. В этот момент Чуя осознает, в чем подвох ситуации. Он нужен сейчас Дадзаю сильнее, чем тот — ему. — Снимай бинты или проваливай. Дадзай уходит, до смешного громко хлопнув дверью. Чуя, стоя под душем, получает оргазм куда более слабый и менее расслабляющий, чем мог бы получить этой ночью. Гаденькое чувство радости от глупой победы черт знает в чем все равно кажется отравляющим проигрышем.