disgustingly

      — Тебя когда-нибудь трахали? Не сказать, что вопрос не удивляет, но Чуя слишком привык к внезапным фразам, которые может выдавать чужой рот. И отвечает он потому почти сразу: — Да, — делает долгую затяжку, по-пижонски выдыхает дым через нос, — каждый день. Тупые подчиненные, запросы босса и ты. Морально двадцать четыре на семь. Дадзай не выглядит впечатленным. Продолжает лежать на животе, устроив щеку на прохладной подушке и засунув под эту самую подушку предплечье. Пришлось перевернуть, ибо наволочка на другой стороне пропиталась слюной и потом. — Почему нет? Двигаться не хочется от слова совсем, пока приятная тяжесть наполняет все тело, но Чуя все же поворачивается лицом к Дадзаю, отводя руку с сигаретой в сторону — все же прожигать пеплом постельное белье жаль, пока есть надежда как следует отстирать его. — У тебя проблемы? Вопрос тупой. У Дадзая всегда проблемы. Дадзай сам по себе проблема. На часах полпятого, близится рассвет. Опять сон под самое утро, и это еще если повезет. Чуя каждый раз задается вопросом, какого черта меняет возможность выспаться как нормальный человек на компанию ублюдочного Дадзая, после ночи с которым хочется только разлагаться, не выходя из квартиры. Мори, к сожалению, секс с предателем достойной причиной опоздания (или полного проеба рабочего дня) не сочтет. Может, оценит, с легким наигранным удивлением приподняв брови. Может, даст какое-то всратое задание, типа в назидание, но по факту чисто для галочки, будто бы Чуя не его правая рука, а все еще шкет под присмотром Анэ-сан. В такие моменты Чуе интересно, как давно сам Мори занимался сексом, и может ли тот из зависти приписывать такие смешные “наказания”. — Ты же любишь, когда тобой командуют. У Чуи дергается глаз. Он едва не физически давит желание отвесить Дадзаю увесистую оплеуху — такую, чтобы тот долбанулся об изголовье, или об тумбочку позади, уж как получится. Вот только после секса с Дадзаем настолько охуенно, что через несколько секунд Чуя уже не так сильно и против простить ему раздражающий пиздеж. — Дебил. Чуя делает еще одну затяжку и с легкой грустью думает о том, что еще несколько лет назад курил очень редко, только при стрессе или раздражении. Казалось бы, одна из главных причин и стресса, и раздражения съебала в неизвестность, все. Живи себе спокойно и доставай сигарету только из-за наглости долбоебов, упрямо лезущих против мафии, но нет. Спустя четыре года причина объявилась вновь, и было бы все так же плевать, ведь стороны теперь разные, но какого-то черта Чуя дал слабину и пустил ублюдка к себе в постель. Справедливости ради, чужие пальцы взломают любой замок, и ремень с ширинкой и пуговицей нихуя им не преграда. Еще справедливости ради, сказать «нет», когда Дадзай работает ртом, кажется равносильным отказу Элис в сладком. (очень точная аналогия, надо сказать) — Мне не нравится исполнять команды. Мне нравится защищать. Приказы, направленные на насилие ради насилия, Чуя не понимает. Приказы, направленные на защиту его людей и его организации, он исполняет без вопросов. Чуя знает, что зря отвечает. Он не любитель поговорить после секса, это кажется чем-то смешным. По этой причине он предпочитает шлюх: трахнулись и разошлись, вопросов ноль, проблем ноль, все довольны, а обычная девушка может и сразу настойчиво намекать на продолжение отношений (особенно если приметит его кошелек). Правда, если шлюха уже знакомая, Чуя может и предложить остаться перекусить, отказываются те редко. Почему-то поедать полуфабрикаты или остатки обеда в компании представительницы древнейшей профессии легче, чем… со всеми другими. — Ах, в смысле, «быть использованным». Прости, не так выразился. Дадзай, пока его не тянет попиздеть после секса, напоминает кота. Приходит, когда хочет, делает, что хочет, иногда жрет его еду и проваливает. Или это больше похоже на шлюх, которых он приводит? Вот только Дадзаю не надо платить. А еще появляется он не только в запасных хатах, которые используются для отвода глаз и приема вот таких ночных гостей, но и в его основной квартире, о которой знают лишь самые близкие. Приподнявшись на локте, Чуя неспешно, со скрытым удовольствием тушит остаток сигареты о дадзаевское плечо, точно между растрепавшимися бинтами. Медленно проворачивает окурок — почти все бинты валяются на полу, осталось лишь несколько лент, прикрывающих свежие раны. Дадзай едва заметно напрягается, смотрит огромными черными глазами, не отрывая щеки от подушки. — Сейчас используют только тебя, — низко, хрипло, предупреждающе. Чуя щурится и хмурится, на что Дадзай широко улыбается. — Не ври себе. — Он смотрит в ответ почти зачарованно. Каплю безумно. А через пару секунд, вальяжно перевернувшись на спину, ловко выхватывает окурок. — Думал, ты умнее. Смотрит лениво и делает затяжку, зажав фильтр между пальцев ближе к ладони, скрывая насмешливую улыбку. Было бы красиво, если бы при всем при этом в зрачках не зияла стеклянная пустота.