disgustingly

      Иногда Чуя слишком добрый для своей профессии (или жизни). И, тем более, он слишком добрый по отношению к Дадзаю. Чуе кажется, что эта мысль приходит в его голову слишком поздно, когда уже ничего не поделаешь и остается только принять произошедшее постфактум.       (будто бы, пойми он это раньше, что-то можно было исправить) Оказавшись на другой стороне, Дадзай становится еще более частым ночным гостем, чем был в мафии. Это веселит и вызывает смешок, потому что прекрасно показывает, каково Дадзаю было последние несколько лет. Тяжело, находясь на стороне света, быть прогнившей до почерневших костей мразью и не спалиться? Раньше бинтов на чужом теле было больше и сменялись они чаще. Всегда где-то были пропитаны кровью, беззастенчиво раскрывая, где же в этот раз находится очередной шрам или след от пулевого ранения. Для человека, который не любит боль, Дадзай слишком часто провоцировал и подставлялся. Раньше секс с Дадзаем — это дрочка где-то в подворотне, в машине или в стенах резиденции Портовой мафии; минеты до ноющих челюсти и кожи на голове; засосы, равные укусам; и редко — проникновение (только в душу каждый раз тот проникал легко и незаметно, как в любимый бар, на что Чуя отвечал очередными синяками и сбитыми костяшками). Раньше, понимает Чуя с каким-то легким ошеломлением, было проще.       Ему нужно время, чтобы заметить, что почти все синяки и травмы, которые в настоящем Дадзай бинтует со слепой безмятежной осторожностью, оставляет именно он, а не кто-то другой. Он вспоминает, какие следы остались со времен мафии, легко замечает те, какие появляются из-за миссий Агентства, и едва не роняет сигарету, видя целую свежую россыпь отвратительно интимных меток, принадлежащих ему одному.       Лишь пару раз замечает исцарапанные плечи и лопатки (скорее всего, девушками), и это настолько невинно, что Чуе хочется неверяще-весело спросить: “Бордель сменил на более щадящий?”.       Один раз он чуть не интересуется: “А раньше тебя так дико пятнал тот приятель из бара?”, но, спасибо, мироздание, вовремя сделал затяжку. Чуе всегда было поебать, с кем трахался Дадзай, даже если нередко видел на том такие следы, что хотелось обратиться в полицию из-за жестокого обращения с животным. Главное, чтобы какую-нибудь заразу не передал и лично с ним всегда пользовался резинкой (без резинки, если честно, Чуя отказался бы его даже целовать). (ладно, зато разрешал делать минет без резинки, здесь он грешен) Раньше было проще, думает Чуя, когда сам тянется, чтобы спустя столько лет все же поцеловать. Раньше Дадзай не провоцировал так часто, чтобы ему причинили как можно больше боли, а Чуе не хотелось разбавлять жестокость чем-то более спокойным. Раньше Дадзай смело трахался, с кем захочет, теперь же панически тянется лишь к нему одному. Оказавшись на стороне света, отравляет действиями и словами хуже, чем раньше.       Тяжело, наверное, сдерживать весь свой яд на протяжении нескольких рабочих дней, кусая собственный язык и отравляя себя же, пока наконец-таки не будет возможности выплеснуть все на Чую?       (жаль что яд змеи не действует на саму змею) Чуе нужно время, чтобы понять: иногда после секса Дадзай не просто так поворачивается к нему спиной. Нужно время, чтобы заметить, как тот обхватывает себя руками и не двигается.       Не дышит.       Лежит обманчиво расслабленный, а на деле — тверже карбонадо и веры тупых фанатиков. Чуя говорит себе, что это не его дело. Дадзай точно не помрет, элементарно не сможет теперь сам на себя наложить руки, и похуй.       Чуя делает вид, что не замечает. Трахает жестче и несдержаннее, лишая всех сил, чтобы Дадзай после забывал, зачем ему голова на плечах.       Чуя уверяет себя, что это не связано, пока сам не спит всю ночь, следя, как равномерно приподнимается чужая грудная клетка под одеялом. Он слишком добр, понимает Чуя, когда протягивает застывшему Дадзаю сигарету прямо к губам, не глядя на него, а тот спустя время моргает, будто бы впервые осознанно, и с ломаной улыбкой-ухмылкой все-таки делает вдох, расслабляясь.