disgustingly

      Чуя хмурится и недовольно хрипит-рычит, когда ему болезненно давят на один из засосов-укусов немного выше лопатки. — Кто тебя так? Искреннее любопытство в чужом голосе и очередное болезненное давление на отметину вынуждают Чую все же приоткрыть глаза. Раннее утро и, о чудо, выходной. Из-за приоткрытого окна в спальне ощутимо свежо, а пасмурное дымчатое небо за сдвинутыми в сторону шторами лишь еще больше нагоняют тоску. Дождь монотонно глухо стучит по стеклу, отчего сразу же хочется уснуть обратно, но чужие прохладные пальцы продолжают скользить от шеи до поясницы, навевая мысли о массаже. Пальцы Дадзая созданы для массажа, вот только тот предпочитает давить на болезненные точки с целью не помочь, а посмотреть на чужие мучения. — Съебись. Сухие губы касаются немного ниже уха, слегка выпирающего шейного позвонка и скользят ниже до самых лопаток. Узловатые пальцы гладят ребра и спускают одеяло ниже поясницы, холодная ладонь ложится на подвздошную кость, резко контрастируя с теплой кожей.       Холодные конечности Дадзая раздражают. Впрочем, подобное пробуждение было бы и прекрасным, случись оно часов через десять, а не спустя два от момента, как он уснул. Чуя не двигается, продолжая пластом лежать на кровати и обнимать подушку. Мантра “одно лишнее движение и долбоеб летит в окно” почти помогает уснуть обратно под усиливающееся дождливое тремоло, но именно в этот момент Дадзай опять с силой давит на один из засосов.       Конечно же, на тот, который граничит с синяком. Сука. И как только увидел в полумраке? Не спал и всматривался, пока глаза не высохли? Ужасно, но настроения вышвырнуть Дадзая нет. Слишком лениво, Чуя слишком уставший и сонный. И пока Дадзай продолжает умело чередовать раздражающее с приятно-интимным, почти правдоподобно нежным, прогонять его не хочется. Ветер завывает сильнее, волной поднимая штору вверх. Дадзай придвигается ближе, не прекращая смазанно целовать (точнее лениво скользить сухими губами). Все также гладит, массирует, опускает ладонь до бедра и поднимает выше до самых плеч. Изучает метки, которые оставил кто-то другой, трепетно прикасаясь к ним, проверяя. — От меня подобного не терпишь, — хриплый шепот теряется в дождливой дроби. – Не доверяешь? Где-то в Мэрин парке* неспокойно шумит прибой. Дадзай ложится сверху, придавливая своим весом — Чуя почти не напрягается, только смотрит тяжелым взглядом вперед, в пятнистую темноту комнаты. Ощутимо проводит ладонями по плечам, одновременно с этим глубоко вдыхая, Дадзай прикусывает кожу на шее, оттягивая ее. Двигается плавно и осторожно, не прекращая трогать и гладить, надавливать и сжимать. Он холодный, словно вовсе не лежал под одеялом, и от этого Чую бросает в дрожь. Это бодрит и одновременно бесит, но в контрасте с согревающими действиями постепенно раздразнивает. Погода вторит ему — ветер с дождем бьют по окну набатом, комната на мгновение становится ярче от сверкнувшей вдалеке одинокой молнии. Не дело Дадзая, с кем и как спит Чуя — это истина в последней инстанции, не подлежащая ни оспариванию, ни обсуждению. Ни раньше, ни сейчас, ни в будущем. Дадзай слишком далекий (и холодный) для Чуи, чтобы между ними было как-то иначе.       (для себя и то бывает далеким, что уж говорить про других людей?)       Дадзай смотрит на Чую со спокойствием смирившегося смертника. Чуя молчит, и это молчание лучше всех возможных слов говорит Дадзаю идти со своими расспросами к хуям. Молчание всегда лучше слов, ведь каждое из них — красивое увиливание и множество недосказанности, от которых пропасть между двумя людьми все шире и бездоннее. — Только не еби мозги, что ревнуешь. Чуя бывает удивительно проницательным. Особенно в отношении Дадзая, особенно когда не надо.       Но в деталях все же ошибается. Так уж вышло, что больше отметит на собственном теле Дадзай любит только отметины на теле Чуи.       Но что будоражит сильнее — отметины не на нем или то, что их оставил кто-то другой, — Дадзай не представляет.