Мелодии наших душ

Losing my religion — R.E.M.

      Это был жаркий июльский день. Один из тех, когда хочется открыть окно, впустив прохладу с улиц и свежий влажный воздух, дабы перенести невыносимый зной. Именно в тот день я отправился в лавку близ моего дома, кажется, она была за углом. В этой лавке торговала моя старая знакомая Лори — чудесная женщина, по несчастью вынужденная проводить свои деньки в одиночестве, не имея возможности с кем-нибудь поговорить. Я редко спускался к ней, разбавляя едкую скуку своим обществом, но не буду хвастаться: собеседник из меня по природе не особо вышел. Почти всю болтовню Лори я пропускал мимо ушей, но знал, как сильно ей, настоящей девчонке в душе, хотелось поделиться со мной сплетнями о нашем городке.       Мерсбург — местечко, где мне посчастливилось родиться и прожить до глубокой старости — славился тем, что ни разу не попадал в новостные передачи и, если моя память меня не подводит, то даже в газетах о нем молчали. Самый юг Германии, совсем не привлекательный для туристов и обыденный для остальных жителей, так что ничего удивительного.       Вернее, удивительное есть, иначе, спрашивается, зачем ты сейчас, дорогой читатель, так резво бегаешь глазами по строчкам? Позволь извиниться — престарелые дураки, что с нас взять? — и продолжить свой неспешный рассказ.       Итак, я навестил Лори, а заодно успел засмотреться на графин с лимонадом. Он поблескивал в ярких лучах солнца и зазывал все моё внимание к себе, маня попробовать. В тот момент меня мучила жажда, и я просто не мог отказаться. Вишнёвый лимонад приятно отзывался в отголосках души, навевая воспоминания о беззаботной юности (стоит отметить, в тот летний полдень я был достаточно энергичен: мне было пятьдесят три).       Возвращаясь к бедняжке Лори, которую мы вновь упустили из виду, скажу, что в июльский день она выглядела по-особенному: румяные щеки, сверкавший капельками пота лоб, ловкие руки, перебирающие лёд в ковшике, и задорно сверкающие глаза. Как оказалось, лодочник Пьеро с утра улыбнулся ей, что непременно означало удачу в любовных делах моей знакомой. Она светилась, вытаскивая из печи пирожки и продолжая щебетать о возлюбленном. Почти без сожаления я признаюсь, что опять упустил половину её фраз, довольствуясь обрывками её сладостных речей.       Мой взор привлекла одна особа. Она не была похожа на других девушек, которые проживали у нас в Мерсбурге. Ей было на вид не более восемнадцати, она была достаточно скромна: почти не поддерживала беседу с Анной, что владела цветочной лавкой, улыбалась уголками тонких губ и отводила взгляд, иногда кивая. Но больше меня поразило, что она была одета в льняное белое платье, каких ни одна модница в городке не видывала. Многие женщины оглядывались на её фигуру, и я видел их зависть. Такая зависть присуща лишь девушкам: скрытая, ядовитая, стреляющая и убивающая наповал.       Платье не было вычурным, не выделялось кружевом или оборкой, но создавало вокруг незнакомки облако непорочности. Словно дотронься до неё, и твой грязный отпечаток въестся навсегда, запятнав невинное создание.       Наверное, именно этому и стоило завидовать — многие дамы теряют свой милый облик с годами.       Девушка выбирала ромашки. Учитывая недовольное лицо Анны, я уточню, что тогда любая цветочница могла получить хорошую прибыль с роз, но гостья была непреклонна. И с яростным фырканьем, покраснев от пекла и мимолетного гнева, подрагивающими загорелыми руками Анна вручила букет ромашек, выбранный тщательно и перевязанный белой ленточкой.       Мне стало интересно, и я отставил стакан с недопитым лимонадом в сторону, чем вызвал изумление Лори. Заметив, куда я неотрывно смотрел, она лишь покачала головой и пролепетала:       — Ох, чудная, чудная Ребекка! Дитя, ещё не успевшее созреть, но уже познавшее все горести жизни, — Лори грустно вздохнула и, отклонившись обратно к печи, продолжила бормотать себе под нос. — Ребекка, бедная Ребекка. Всего лишь дитя!       Моё любопытство, не утихнувшее с течением времени, зажгло во мне интерес и подтолкнуло к вопросам.       — А разве она местная? Не встречал её раньше, — наш городок был крохотным и тесным, поэтому появление незнакомки озадачило меня. Мне казалось, что я знаю каждого соседа, каждого сапожника, каждого лавочника в Мерсбурге, но не эту девушку.       — Ребекка из семьи Шлоссеров, — ответ пояснил многое, заставив меня опрокинуть граненый стакан, отпивая до конца.       О, я знал Шлоссеров. Они жили в двух кварталах от меня, слыли образованными и обеспеченными людьми. Продавали клубнику на рынке, торговали лимонами, а глава семейства Йозеф работал в ателье. Спокойные и дружелюбные, на них ни разу не поступало жалоб, они не были окружены гнилыми сплетнями и не находились в центре обсуждений, даже от Лори я почти ничего не слышал.       Умерли рано, не оставив завещания. Кто-то поговаривал, что от старости (то были странные женщины с северной части городка, не знающие и половины правды. Шлоссерам было около сорока (старость не успела и начаться), кто-то шептался о загадочном отравлении, а кто-то предполагал пневмонию. После смерти семья стала объектом всевозможных разговоров, судачили и так и сяк все, кто мог открыть рот. Но потом всё поутихло, растворилось в других людских заботах.       Я решительным шагом направился к девушке, но остановился в паре метров, раздумывая, как завязать беседу.       Она неожиданно обернулась и испуганно вытаращила глаза, прижимая к груди букет, будто боясь, что я его отберу.       — Добрый день, господин…       — Мюллер. А лучше обращайся ко мне Вилберт. Договорились? — я протянул ладонь, наблюдая, как собеседница слабо улыбнулась и подрагивающими пальчиками уцепилась за мою руку.       — Я Ребекка.       Некоторое время мы стояли в полном молчании, оба не зная, что сказать. Неловкость нарастала, пока девчушка не выпалила:       — Господин Мюллер, вы не знаете, как добраться до улицы Нойхаузер?*       — А зачем тебе так далеко, дитя моё? — то была улица, находящаяся почти в часе ходьбы от нашего тогдашнего местоположения. На ней начиналась граница с деревней, там отсутствовали любые лавки, жилые домики попадались с феноменальной редкостью, люди лишний раз не высовывались. Одним словом, улица Нойхаузер была практически необитаема.       — Что же… У меня важная встреча, — заволновавшись, пробурчала Ребекка, оглядываясь по сторонам, а затем наклонилась ко мне. — Я боюсь ехать одна. Давно не была в здешних краях, могу заблудиться. Не могли бы вы, господин Мюллер, сопроводить меня?       Я задумался. День был жаркий, дома меня ждала недочитанная книга, но также дома меня ждала гложущая тишина. Я жил один, а потому решил, что крохотное приключение мне не помешает.       И согласился.

***

      Час дороги пролетел незаметно, пока мы мягкой поступью приближались к границе Мерсбурга, болтая обо всем и ни о чем. Именно болтали — несмотря на то, как ужасно не симпатизирует мне это словечко — и вдруг жуткий зной сменился лёгким ветерком, а солнце перестало безжалостно припекать. Я повторюсь и напомню своим читателям о том, что мне было за пятьдесят лет, и в том возрасте я, в противовес своим сверстникам, ощущал прилив сил. Ходьба не утомила меня и мою спутницу тоже. Она значительно повеселела, шутила и смеялась во весь голос, не став больше стесняться меня.       — Знаете, хоть это и мой родной город, но в Мерсбурге я не чувствую себя как дома, — призналась она, перебирая ногами в причудливых сандаликах по душистой траве. Словно ребёнок, пытающийся впитать в себя как можно больше тепла, исходящего от внешнего мира.       — Почему же? — Я был скуп на слова и предпочитал слушать, нежели разговаривать.       — Не знаю, — задумалась Ребекка, сморщив нос и помотав головой, будто ей в голову ударила какая-то омерзительная мысль. — Всё это… Давит на меня. Люди знают о смерти моих родителей, смотрят с такой отвратительной жалостью, чешут языками за спиной, называя меня сиротой. А мне, в конце концов, уже двадцать, и я смирилась. В жизни не всегда все идёт так, как нам бы хотелось, иногда жизнь преподносит нам испытания. И наверное, в этом особая прелесть жизни. Как вы думаете?       — Прелесть в том, что все может пойти не по плану?       — В неприятностях. Они делают нашу судьбу уникальной. И ты никогда не предугадаешь, что случится сегодня: прольешь кофе на рубашку, потеряешь любимую шляпу, забудешь сумку дома или подвернешь ногу. Это как своеобразная лотерея, и в ней везёт далеко не каждому.       — И что же, позволь спросить тебя, дитя моё, делать, если мне не везёт? — её искренность и непосредственность, с которыми она рассказывала мне эти вещи, поразили меня.       — Смириться. Выпить горячий чай и встретить следующий день с улыбкой. Когда-нибудь повезёт.       Она печально усмехнулась.       Я был относительно молод (всего пятьдесят три года, так ли это много?) и не придал значения её фразе. А сейчас, дописывая этот рассказ в тёмной гостиной у камина, я понимаю, что она была права.       Она говорила правильные вещи и говорила глупости и потому осталась в моей памяти цветной печатью.       Дорога все не кончалась. Я наслаждался солнцем, не слепящим глаза, а моя спутница с нежностью поглядывала на ромашки, которые осторожно несла в руках.       Дорога все не кончалась.

***

Oh life… it's bigger О, жизнь… это гораздо больше It's bigger than you Гораздо больше, чем ты And you are not me И ты не моя. The lengths that I will go to Длинен путь, который мне надо пройти, The distance in your eyes Чтобы ты заметила меня

      Сам того не замечая, я согласился не только проводить девчонку до деревни (как выяснилось, улица была лишь ориентиром), но и дойти до поля. Я не знаю, зачем согласился, но мне не хотелось расставаться с ней. Она напоминала мне мою любимую Нэнси: та была такой же веселушкой, прячущейся за маской скромницы. Совру, если скажу, что Ребекка не задела потаенные струны моей души. Возможно, будь мне тридцать, я бы влюбился.       Но тогда я смотрел на нее с умилением, подобно дедушке, которые смотрит на повзрослевшую внучку. И непонятное тепло окутало меня, когда я ловил её улыбку.       Мои дети и внуки разъехались по разным местам, изредка навещая меня и присылая небольшие посылки, отчего холодными зимними вечерами я ощущал себя одиноким. Но тем летним днем я будто стал юнцом на несколько часов, пока шёл до деревушки, пока пробирался через кустарники к полю, пока видел закатные лучи.

That's me in the corner Загнанный в угол, That's me in the spotlight На всеобщее обозрение, Losing my religion Теряя свою веру, Trying to keep up with you Пытаюсь удержаться рядом с тобой And I don't know if I can do it И не знаю, по силам ли мне это. Oh no, I've said too much О нет, я сказал лишнее I haven't said enough И не сказал всё, что следовало бы

      Перед нами раскинулось поле. Обширное, засеянное тысячами ромашек, сияющее в свете розовых облаков и синего неба, отливающего всеми оттенками океана, насыщенными и воздушными. Будто переместившись в иное измерение, я сделал шаг навстречу полю, подходя ближе. И ещё один. И ещё. Ещё. Я приближался к ромашкам, чувствуя дивный запах, сладковатый и наполненный чем-то новым. Чем-то диковинным.       Счастьем. Радостью. Восторгом.       Цветы словно склонили свои головушки, обрамленные белыми лепестками, в почтении, здороваясь со мной. Я склонил голову в ответ и заметил, как Ребекка повторила за мной.       — Знакомьтесь, господин Мюллер. Это ромашковое поле, моя настоящая обитель. Мой дом, — с этим словами она выпорхнула на землю, сбрасывая сандалики и оставляя их на выступе. Как будто сняла обувь, прежде чем войти в прихожую.       Я видел, как загорелись её аквамариновые глаза, сливаясь с небом, когда она ступила на листья, которыми были устланы проходы между цветками. Она тихо засмеялась, наклонилась и поочерёдно погладила пять ромашек, касаясь стебельков с таким трепетом, что моё сердце забилось быстрее. Я стал свидетелем поистине прекрасной картины, и на миг мне показалось, что это была Нэнс. Та самая Нэнс, которую я любил всю жизнь, чьи фотографии хранил в бумажнике и чьи вязаные игрушки никак не мог выбросить, складывая на полочки в шкафу.       Этот вечер пробудил во мне давно забытое чувство первой влюблённости, окуная в те времена, когда мы с Нэнси сбегали из дома, видясь украдкой. Я дарил ей одуванчики, сорванные около дома, потому что был молод и беден, но она принимала их с широкой улыбкой и отвечала поцелуем в щеку.       Я стоял посередине поля из ромашек и обливался слезами, подобно мальчишке.

I thought that I heard you laughing Я думал, что слышал — ты смеёшься I thought that I heard you sing Я думал, что слышал — ты поёшь I think I thought I saw you try Полагаю, мне казалось, что я вижу твоё стремление

      Ребекка кружилась меж цветов. Её белоснежное платье слилось с ромашками, создавая единую гармонию, правильную и накатывающую волнами.       Она позвала меня с собой.       Я оказался в водовороте аромата пыльцы, зелени, блестящего солнечного зова, уносящего моё сознание далеко.       Моя спутница присела, раскладывая купленные ромашки на колени, и я присел рядом, утирая оставшиеся слезы. Ты, мой читатель, можешь сказать, что мужчины не плачут, но разве есть на свете что-то лучше, чем плакать от счастья? От несоизмеримого чувства внутри, бьющего по венам и распускающегося лотосом в груди?       — Манфред любил ромашки, — начала девушка, вглядываясь вдаль и чуть двигая плечами в такт неслышимой, но явственно ощутимой мелодии. — Он часто дарил их мне, приносил на встречи и говорил, что я ассоциируюсь у него с ними. Такая же хрупкая. А я все смеялась и подшучивала над ним, сказала ему однажды, что он скорее женится на них, чем на мне.       Я не произносил ни слова, боясь нарушить то волшебство, поселившееся в сердце.

Every whisper Каждый шепот, Of every waking hour Ежечасно бодрствуя, I'm choosing my confessions Посвящаю исповеди, Trying to keep an eye on you А глаза всё ищут тебя Like a hurt, lost and blinded fool, fool Больно заплутавшему, слепому глупцу, глупцу

      — Мы приходили сюда по субботам. Лежали на спине, разговаривая о будущем, бегая и играя в догонялки. Он мечтал сделать фотокарточку со мной, подарил это платье, сказав, что оно подойдёт для прогулок. С тех пор я надеваю его каждую субботу и прихожу сюда. Бегаю, лежу на спине, мечтаю о будущем. И знаете, так становится гораздо проще. Я вижу его. Он здесь, и он всегда рад мне.       — А где сейчас Манфред? — несмело подал голос я.       — В лучшем мире. Он стал моим хранителем, я знаю, — убеждённо прошептала Ребекка, стеклянным взглядом впиваясь в собственные ладони, возящиеся с ромашками. Она переплетала листики и стебельки вместе, образуя венок. — Я не скучаю по нему, потому что он со мной. И мне никто не нужен, я люблю только его. Манфред был моим первым возлюбленным, и мне не хочется влюбляться в кого-то другого. Я не могу.       — И ты приходишь сюда, проводя часы на поле?       — Чаще всего ночую тут. Даже не беру плед, ведь Манфред согреет меня. Я ощущаю его любовь и сейчас, пока мы сидим с вами. Придёт время, я встречусь с ним. А пока буду приходить по субботам и плести венки, как ему нравилось.

Consider this Рассматривай это The hint of the century Как очень явный намёк Consider this the slip Рассматривай это как промах, That brought me to my knees, failed Который заставил меня пасть на колени

      Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я распрощался со своей спутницей. Мы сидели в тишине, она плела венки и рассказывала мне о Манфреде, а я поведал ей о Нэнси. Я узнал о потрясающей любви двух юных душ, разлученных слишком рано. Эта любовь заслуживает отдельного места в романе, и я бы, безусловно, написал его, да только воспоминания подводят меня.       Ребекка сделала венок из ромашек для меня, нацепив мне на затылок и хлопая в ладоши. По её словам, мне очень шло. На том мы простились, а венок я сохранил, не сумев и допустить мысли о том, чтобы его выбросить.       Прошло много лет с того дня, и вот мне уже восемьдесят девять. Больше Ребекку я не видел, но в городе ходили слухи о том, что она погибла, но то были слухи, лживые и устрашающие. Мой друг поделился со мной тем, что девушку, похожую на неё, заметили на границе Мерсбурга. Она стояла с чемоданом и букетом ромашек, ждала автобус.       И я, говоря тебе по секрету, дорогой читатель, верю в то, что она уехала. На поиски Манфреда, надеясь отыскать любимого и отрицая его смерть, на поиски другой жизни или по иной причине, но уехала. И теперь живёт свободно, собирая цветы по утрам.       И если мне когда-то скажут, что любви в нашем мире не существует, то я достану засохший венок из ромашек, сделанный нежными ручками в июльский жаркий день, и поведаю эту историю.