Tunes Without Words

      С болью Лютик понимает, что уже никогда не будет так, как прежде.       Он уже переживал расставания, но ни одно из них не било прямо в центр его неуверенности, разрывая саму суть его жизненных планов. Наверное, потому, что до Геральта все, с кем он был прежде, были лишь мимолётными, немного забавными и бесцельными развлечениями.       Весело, легкомысленно, увлекательно.       Тоскливо, одиноко, пусто.       Бессмысленно.       Тогда он воображал себя влюбленным, но на самом деле он не знал, что такое любовь. Не чувствовал ничего, кроме страсти. Конечно, его никто не любил. Он метался между любовниками, как бабочка между цветами — не насыщаясь. В любом случае никто не мог полюбить его. Осесть где-то навсегда казалось несбыточной мечтой. Тогда он встретил Геральта.       Геральта, с его невероятно запутанными волосами, угрюмыми взглядами и дикими наклонностями. Геральта, который обожает свою лошадь, одержим порядком и, несмотря ни на что, пытается поступать правильно.       Постепенно, после бесчисленных ночей, которые он тратил на заштопывание ран Геральта, после тех ночей, когда их вышвыривали из постоялых дворов, и ночей, когда он пытался заставить его улыбнуться, постепенно, он понимает. Любовь. Преданность. Желание навсегда остаться с одним человеком. Мысль о том, чтобы оставить Геральта, никогда не посещала его голову, он думал, что проведет с этим человеком остаток своей жизни.       И хотя Геральт никогда прямо не говорил, что они лучшие друзья и что бард ему небезразличен, Лютику не нужны были слова. После двадцати лет, проведенных вместе, они находились в таком негласном взаимопонимании и привязанности, что Лютик понимал Геральта с полуслова — тому даже не нужно было особо что-то говорить. И как бы ни была велика привязанность Лютика, ему было достаточно того, что он получал от Геральта. Он действительно искренне был доволен этим, был рад заботиться о нем и чувствовать молчаливую заботу в ответ, потому что он знал Геральта.       Или он думал, что знает.       И все же он снова здесь, тоскливый, одинокий, опустошенный.       Это кажется неправильным — то, как ярко и жизнерадостно на небе светит солнце, как весело плывут облака, как громко щебечут чёртовы птицы, будто Лютик не потерял все, что было ему дорого, будто не потратил впустую двадцать лет. Как будто жизнь просто… продолжается.       Его ноги горят от натертых мозолей, но он не может остановиться. Он не знает, что делать, но продолжает идти, потому что, если он остановится и подумает о том, что же дальше, подумает о беспросветном одиночестве, о боли, обо всем том, что ждёт его, он не знает, сможет ли он когда-нибудь снова встать и продолжать идти. Птицы щебечут громко, сладко и насмешливо.       Двадцать лет. Двадцать лет. Двадцать лет.       Двадцать лет он был круглым дураком, унижая себя. Лютик думал, что знает Геральта, когда его глаза наблюдали за ним из-за костра с теплотой, замаскированной под раздражение, или когда они получали только одну комнату и просыпались, свернувшись вместе, и Геральт выдавал свои оправдания, что это ради экономии денег, но Лютик знал. Он нежно перебирал эти моменты, но теперь он видел их в другом свете.       Оглядываясь назад, он сомневается, переосмысливает каждый случай, когда Геральт оскорблял его, а он отмахивался от этого, думая, что тот слишком любил его дразнить.       Обдумывая это, он чувствует, как в смущении краснеют его щеки от того, насколько все было очевидно. Как редко Геральт думал о нем как о человеке - от его музыкальных способностей до его личности. Это даже не было секретом, он просто вел себя как беспечный ребенок.       Это знали все? Могли ли все в тавернах увидеть, насколько жалким он был, чтобы следовать за кем-то, кто всегда хотел быть в одиночестве? Они просто решили ему не говорить? Он чувствует, как горячее унижение накаляется у него в желудке, кислое и едкое.       А птицы поют все так же сладко. — Заткнитесь! — кричит он в лес. — ЗАМОЛЧИТЕ!       Чёртовы птицы. Тяжело дыша, он чувствует вину и стыд, которые пронзают его, как копьё — это вина не птиц. На самом деле это даже не вина Геральта. Как он смел хотя бы думать, что может нравиться Геральту, когда тот оскорблял его каждый день и прямо говорил, что они не друзья? Геральт не мог быть более ясным в своих чувствах. Как Лютик мог подумать, что был чем-то большим, чем просто обуза? Это вина не Геральта. Он не может позволить себе горевать.       Это все он сам, и посмотрите на него сейчас, он ещё и ноет из-за этого. Он просто… не знает что, черт возьми, делать. — Простите, пташки, — бормочет он.       Все это имеет гораздо больше смысла, чем альтернатива, которую он создал в своей голове — что они друзья. Может быть, когда-то они и смогут быть больше, чем друзьями, если Геральт когда-нибудь избавится от ведьмы. Черт, как он может быть таким наивным?       У него болят ноги. Он может почувствовать натертую мозоль на каждом пальце, а от жажды начинает болеть голова. Обычно Геральт давал ему немного мази и они разбивали лагерь. Он не хочет останавливаться сейчас, чтобы встретиться со своей первой ночью в одиночестве.       «Это напоминает старые деньки, ты снова можешь играть во дворцах и спать с королевскими особами», думает он, пытаясь поднять себе настроение. Но он не хочет порхать, прихорашиваться и трепетать как неоперившийся птенец. Он построил гнездо в своем сердце для того, кто не хочет этого, и это больно.       Кажется, благословение Геральта — это проклятье Лютика. По уши в дерьме. Глаза колет от слез. Спровадить тебя подальше от меня. Спровадить, как будто он был неуправляемым ребенком, досадной неприятностью, за которой нужно присматривать, а не другом. Как будто все это ничего не значило. Как будто он был ненужным. Его зрение размывается из-за слез, и, даже не видя, он все равно продолжает идти.       С другой стороны, Лютик рад, что Геральт сказал это. Потому что в противном случае он действительно мог навсегда остаться с ведьмаком рядом. Если годы намеков не могли помочь, единственным выходом Геральта было быть с ним жестоким, таким, каким он и был. Вероятно, он пытался быть вежливым, намекая на все раньше, но после того дерьмового дня на горе он просто сорвался и сказал то, что сказал, так что по этому поводу не могло быть никаких сомнений. Геральт уже нес не одно тяжелое бремя, и Лютик рад не быть ещё одним, чтобы не добавлять ему боли. Лютик понимает. Правда понимает.       Но он не знает, что собирается делать. Истощённый и ослеплённый слезами, он спотыкается о камень и, прикрывая лютню руками, падает коленями на каменистую землю.       Он вытирает глаза, шмыгая носом. Его ободранные, пыльные колени вяло кровоточат в том месте, где встретились с землёй, и он садится прямо посреди тропы.       Что он должен делать сейчас?       Он беспомощен без Геральта. Он не может идти вечно. Его ноющее тело и содранные колени кричат, чтобы он это признал. Лютик вздыхает, чувствуя, как силы покидают его. Он может остановиться здесь на ночь, расстелить свой спальный мешок на листьях и надеяться, что никто его не сожрёт. Не все сразу. По крайней мере, он сможет пройти через это сегодня вечером, и утро, возможно, принесет ясность.       Он пробирается к пушистому от мха бревну и садится рядом; немного вещей, которые он прихватил с собой, он кладет на дерево, а свой спальный мешок расстилает напротив бревна. Он ужасающе заметен. Если он будет съеден хищниками или его обворуют — пусть будет так. Он закрывает глаза, чтобы немного отдохнуть под светом раннего дня и пением птиц, и он на самом деле, действительно одинок.