Tunes Without Words

      Лютик не знает, что Геральт имел в виду под «поработаем над этим», потому что все, что Лютик делал, — это работал над этим, пока не начался тот мучительный разговор, который он помнит лишь наполовину, когда просыпается после лихорадки. Собирая вещи утром, Геральт ничего не говорит. Не говорит и тогда, когда идет дальше, а Лютик едет на Плотве, чтобы поберечься. Так что Лютик думает, что они больше не будут об этом говорить.       Но очевидно, что «работа над этим» подразумевает застигание Лютика врасплох странными неловкими признаниями, за которыми следует молчание, что он и замечает, когда они устраиваются ужинать.       Геральт сует ему приготовленную белку с большей силой, чем это было необходимо. — Ешь, — говорит ведьмак, прежде чем Лютик успевает открыть рот для возражений. — Все это.       Лютик берет мясо и хмурится, но у него урчит живот, потому что мясо пахнет просто потрясающе, и Геральт велел ему съесть все это. Лютик откусывает кусочек, в то время как Геральт, словно ястреб, наблюдает за ним — будто, если он отвернется, Лютик просто выбросит еду или сделает ещё какую-нибудь глупость в этом роде. Геральт отворачивается только для того, чтобы сунуть руку в сумку и достать оттуда небольшую баночку с вареньем, и садится рядом с Лютиком.       Некоторое время они сидят в тишине. Лютик не говорит, потому что у него полный рот еды и потому что у Геральта такое выражение лица, будто ему есть что сказать. Наконец Геральт, словно открывая какой-то темный секрет, который всегда должен был быть сокрытым, застенчиво говорит: — Я даже не люблю варенье.       Он снова замолкает, и Лютик сглатывает. — Ладно… — Я покупаю его только потому, что знаю, ты найдешь и съешь его, когда будешь лазить в моих вещах. — Ты не думаешь, что это как бы… Вторжение в твое личное пространство? Что, если я залезу туда, куда не должен был, и облажаюсь? — Мне это нравится, — признался Геральт, избегая взгляда Лютика. — Я верю, что ты не облажаешься.       Лютик знает, что Геральт скорее подавится собственным языком, чем станет говорить о своих чувствах. Сейчас, когда ведьмак пытается признать, что ему вообще-то нравится то, что Лютик делает, особенно что-то, не приносящее реальной для него выгоды, Геральт выглядит таким смущенным. И никто, не считая Геральта, не был рядом с Лютиком так долго, не требуя ничего взамен. Сердце Лютика смягчается. Геральт старается.       Это… необычно. Он вспоминает, как Геральт говорил, что не считает Лютика источником проблем. Даже сейчас он признается, что делает добрые вещи, и ничего не просит взамен. Люди обычно так не делают… а Геральту нравится, что он таскает его варенье. Ведьмак оставил эту баночку только для Лютика, и Геральт хочет, чтобы он ел приготовленную им еду. За все эти годы Геральт определенно не говорил ничего хорошего, только смотрел на Лютика так, будто слова волшебным образом передадутся ему в голову.       Это заставляет Лютика чувствовать себя особенным, чем-то большим, чем просто незначительная проблема, чем-то ценным. — Что ж, Геральт, ты сегодня ужасно странный. Тебе нравится, когда у тебя воруют варенье? Скажи это вслух. — Мне нравится, когда у меня воруют варенье, — монотонно говорит Геральт, и Лютик в восторге от этих слов. Но голос Геральта полон решимости, и Лютика снова настигает неуверенность. Они переглядываются, и бард по глазам Геральта пытается понять его и быть понятым в ответ.       Как же просто он мог бы сейчас наклониться вперёд, протянуть руку, чтобы провести ладонью по его лицу, или выпросить успокаивающие объятия.       Но Лютик не может. Все так хрупко. Если он перейдет эту черту сейчас, он не уверен, что Геральт протянет ему руку в ответ. Лютик не знает, что будет делать, если после всего произошедшего все рухнет, если окажется, что все так хрупко, потому что Геральт только делает вид, что все нормально, пока они двигаются дальше.

***

      Геральт платит за одну комнату, глядя Лютику в глаза, словно ожидая его возражений. Лютик играет до поздней ночи, и от ожидания того, что может сказать Геральт, у него скручивает живот. Будет ли он продолжать этот спектакль или нет?       Когда Лютик заканчивает выступление, он тихо прокрадывается в комнату, стараясь не разбудить Геральта. Конечно, он терпит неудачу из-за глупого превосходного слуха ведьмака. Геральт поднимает голову, нервно улыбаясь, будто ему есть из-за чего нервничать.       Лютик раздевается до нижнего белья и, напряжённый до предела, осторожно ложится на край кровати, боясь пересечь огромное двухдюймовое пространство между ними.       Это делает Геральт, перекатываясь на спине, пока они не касаются друг друга.       Они прижимаются друг к другу. Геральт, не говоря ни слова о монетах и щекоча дыханием ухо Лютика, прижимается к нему своими крепкими мышцами, как будто так и надо. И когда Лютик испытывает это чувство защищённости, он уже больше не знает, что реально, а что нет.

***

      Пролетают недели, они проходят через города.       Лютик, заканчивая петь, пьет воду, пытаясь избавиться от боли в горле, а затем направляется к Геральту, который сидит за дальним столиком, и делает глоток его эля. — Как я пел? — дразняще спрашивает он, ожидая сухого саркастического ответа. Лютик говорит себе, что в любом случае не будет возражать, в конце концов перед всей этой путаницей он не имел ничего против его поддразниваний.       Но это не совсем так. Лютик думает, что должно пройти некоторое время, прежде чем он сможет услышать подобные вещи от Геральта, не воспринимая их всерьез. — Хорошо. — Тебе не нужно говорить это только потому, что мы теперь друзья, — Лютику нравится, как это слово звучит на его языке. Друзья. Геральт сказал это во время своего приступа выпаливания милых вещей. И едва ли Лютик хочет, чтобы Геральт начал притворяться с ним, изменяя самому себе, чтобы успокоить Лютика. — Ты можешь сказать, что ненавидишь мои песни. Пошутить или не пошутить, я знаю, что ты не имеешь в виду что-то грубое. — Это ранит твои чувства.       Лютик садится рядом, даже не удосужившись это отрицать. — Не хочу лезть не в свое дело, но это не твоя вина, что я не принимаю подобных шуток. — Чья же тогда? — резко спрашивает Геральт.       Моя — хочет ответить Лютик. Геральт возненавидел бы подобный ответ, у них уже был этот разговор раньше, когда бард понятия не имел, что делать из-за неестественно милых попыток Геральта заставить его открыться.       Лютик хотел открыться, но это не имело большого значения, потому что он может справиться только с одним ударом за один раз, и он осознавал, что это может быть немного чересчур для него — начать рассказывать свою длинную историю. И Геральт вел себя так, будто кто-то причинил ему непоправимую боль, будто с ним жестоко обращались, что совершенно не соответствует действительности. Из всех людей Геральт должен знать, что несколько грубых слов вряд ли можно назвать оскорблением. Встретившийся барон слишком незначительный человек, чтобы нанести Лютику серьезный ущерб.       Тем не менее это вызвало заметный бум на дороге, и Геральт считает, что об этом стоит поговорить.       Лютик не знает, чья вина в том, что он такой, что его трудно полюбить. Это кажется простым жизненным фактом, который он заведомо знал и который высекает каждую грань его жизни. — Это не имеет значения.       Геральт издает неодобрительный звук и недовольно откидывается назад. — Все равно скажи мне.       Звуки таверны заглушают их разговор, и Лютик расслабляется, потому что здесь нет никого, кто мог бы подслушать его. Так что он притворяется, что говорит сам с собой. — Я не знаю. Так было всегда. До того, как я стал бардом, никто никогда не любил меня, даже мои друзья. — Барон. — Я… Да, когда мы были моложе, — признает он. — Это были просто глупые шутки и поддразнивания… — Мне помнится, он натравил на тебя пчелиный улей.       О, он это помнит, ладно? — Это было всего один раз, и то случайность… Ну, на самом деле, может, не совсем случайность, но всё было не так уж плохо. Это не важно. То, чем мы занимались - играли, не всегда было чем-то плохим. И я точно не отказывался от игры, — смеётся он. — Ты соглашался?       Лютик закатывает глаза, резко пожимая плечами, и не отвечает. Это в прошлом. Это ерунда, говорили они тогда. Это даже не беспокоит его, говорит Лютик самому себе сейчас. — Хм, — бард избегает взгляда Геральта, ему становится некомфортно от его недоверчивого тона. В то время это казалось нормальным. Он к этому привык. — Я могу легко его убить, — мрачно говорит Геральт. — Нет, не надо, — если необходимо, Лютик готов спорить, потому что он знает, что Геральт действительно может это сделать, если подумает, что Лютик этого хочет. Потому что Геральт так или иначе заботится о нем, и в последнее время ведьмак повторяет это так часто, что Лютик неохотно начинает в это верить. И как бы ему не был неприятен барон, ему бы не хотелось его смерти. Геральт легко мог бы решить все сам и несогласно зарычать на Лютика. Или все равно сделать по-своему. Но Геральт просто кивает. — Дай мне знать, если передумаешь.       Лютик ждёт, когда Геральт надавит на него, потому что его руки по-прежнему крепко сжимают кружку, вероятно, желая высвободить куда-то свою неугомонную энергию. Лютик знает, что, когда он в таком настроении, расслабиться ему поможет только битва. И Лютик знает, что Геральт думает, что барон плохой человек, что то, что он сделал, неправильно, даже если он смехотворно неопытен в этой области.       Но Геральт не спрашивает снова. — Серьезно? Вот так просто? — Ты сказал «нет», — говорит Геральт, будто это самая простая вещь в мире.       Лютик не тупой, он знает, что если кто-то сказал «нет», то это значит то, что значит, он просто никогда не думал… ну, подобные вещи не всегда применимы к нему. Потому что, если да, то что это скажет о людях, которые игнорировали его собственные слова?       Тогда они были бы плохими людьми, и это абсолютно бессмысленно, потому что Лютик любил их, и он не хочет становиться жертвой, потому что он не жертва, и не важно, что об этом думает Геральт.       Но то, как легко Геральт говорит это, делает все таким простым, что становится странно, потому что Геральт едва ли воплощение социальных навыков.       Это не честно, Геральт, может, и не сильно социально одарен, но он яркий пример элементарной порядочности, он действительно самый порядочный человек, которого Лютик когда-либо встречал. — Но ты понимаешь, что это было неправильно с их стороны.       Геральт формулирует это как утверждение, а не вопрос, но он явно ждёт ответа. — Это глупо. В основном это были просто разговоры. — Ты едва ли не единственный человек, которого можно ранить словами.       Черт. Он идиот. Геральта ранили гораздо больше раз, чем самого Лютика, и он действительно должен держать все это в себе, независимо от того, как Геральт подстрекает его рассказать. — Верно. — Я ненавижу, когда люди говорят… — Геральт делает небольшой жест рукой, и Лютик понимает, что тот имеет в виду. Лютик тоже ненавидит то, что люди говорят Геральту, все это жестокая клевета и ложь, они говорят, что Геральт не более, чем животное. — Но ты никогда так не делаешь. Ты постоянно изо всех сил стараешься, чтобы мне было комфортно. Я не прочь вернуть услугу. — Я делал это не как одолжение, мне не нужно… — Лютик. Мы друзья, для меня не в тягость, черт возьми, быть добрым с тобой.       Лютик помнил, как точно такие же слова сказал Геральту несколько лет назад и по реакции ведьмака можно было подумать, что его убивают.       Он не назвал его другом тогда. Друзья Лютика до Геральта тоже не придерживались этого правила, поэтому Лютик хотел удостовериться, что Геральт знал, что он не будет относиться к нему так же, потому что Геральта было совсем не сложно полюбить. Интересно, когда Геральт начал считать его своим другом. — Как долго мы друзья? — Я не знаю. — Я думаю, ты мой единственный друг. — Ты заводишь друзей в каждом городе, в котором мы бываем.       В Лютике вспыхивает горечь. — Сколько из этих друзей остаются рядом? — Да ладно. Ты знаешь, что все твои друзья и любовники тебя любят. Ты очаровываешь всех, — нервно говорит Геральт. — Я знаю, что ты это знаешь. — О, конечно всех. Только не тебя, верно? — бормочет себе под нос Лютик, и это несправедливо по отношению к Геральту. Он не может требовать от ведьмака большего. Геральт называет их друзьями, и этого должно быть достаточно. — Включая меня, — так тихо говорит ведьмак, что Лютику кажется, что ему это показалось. Скорее всего. — Слушай, если бы я не хотел быть здесь, меня бы здесь и не было. Это не из-за чувства долга. Мне нравится заботиться о тебе, потому что мы друзья, и если мне придется говорить тебе это каждый день… я, блять, буду. Итак, — Геральт пьет свой эль, — отъебись, — заканчивает он. — Сам отъебись, — игриво говорит Лютик и пихает ведьмака. Геральт пихает его в ответ, и в итоге они проливают эль на рубашки.       Лютик не сообщает Геральту, что он, возможно, на самом деле, буквально должен говорить ему это каждый день. Он не говорит, во что тот ввязывается. Потому что это уже слишком, и он не знает, где заканчивается терпение Геральта.

***

      Лютик доводит Геральта, просто чтобы посмотреть, с чем ему придется столкнуться. У каждого есть точка кипения, и Геральт, притворяющийся, что у него ее нет, просто оскорбление для интеллекта Лютика. — 139 бутылок пива на стене, 139 бутылок пива, — поет он на протяжении часа, пока они идут по тропе. — Возьми одну, пусти по кругу, 139 бутылок пива на стене. 140 бутылок... — Лютик, — выпаливает Геральт. Лютик ждёт выговора. Ведьмак смотрит прямо перед собой, даже не глядя на барда, и Лютик чувствует себя по-детски наказанным. Он позволяет этому случиться, просто ускоряет неизбежное, лучше не откладывать все это. Геральт притворяется, что не лжет самому себе и Лютику. Но Лютик устал притворяться, а Геральт продолжал говорить ему хорошие вещи, и он сыт этим по горло. — Что? Я тебя раздражаю? — Лютик тоже смотрит прямо. — Очень. — Ох. Ясно, — часть Лютика хочет покончить с этим, погрузиться в следующий стих и посмотреть, сколько бутылок пива понадобится, чтобы Геральт понял, что удерживать его было ошибкой. — Полагаю, я был раздражающим.       Лютик понимающе вздыхает, чувствуя как щиплет глаза. — Лютик. — Что? — Ты по-прежнему мне нравишься. — Конечно нравлюсь, я никогда и не говорил, что нет. Я выше тех классификаций, вроде нравиться или не нравиться, — бормочет бард, но ему становится намного легче. — Разумеется, я бы перестал тебе нравиться, продолжи я хоть на секунду дольше, но я великодушен и воздержусь во имя… — Нравился бы.       Брехня. Добрая, во благо, но все равно брехня. Лютик медленно кладет пальцы на струны, считая что ведьмак блефует. Геральт выгибает бровь, и Лютик осмеливается попробовать. Он просто не может отступить.       Он доходит до двухсот, а затем и до трехсот бутылок, прежде чем утомляется, а Геральт за все это время ни говорит ни слова, терпеливо ожидая, пока Лютик закончит. Когда бард откладывает свою лютню и в тишине поворачивается к Геральту, он просто неспособен оставить свой глупый рот закрытым. — Ты… — Да, — огрызается ведьмак. — Спроси меня в любое время и ответ будет — да. Если бы ты переставал мне нравиться каждый раз, когда раздражал меня, я бы, блять, убил тебя много лет назад. — Я собирался спросить, не хочешь ли ты разбить здесь лагерь, но твой вариант тоже хорош, — врёт Лютик, пытаясь обработать новую информацию. Геральт только кивает. Лютик не может выкинуть эту песню из головы до конца дня.

***

      Собирается дождь.       Лютик сидит во дворе, надеясь, что Геральт не так уж сильно расстроен из-за ссоры.       Лютик только что пропустил несколько стаканчиков с Геральтом и рассказал ему забавную историю о том, что графиня всегда просила его о чем-то, когда он был пьян, потому что так он проще поддается влиянию. Это был всего лишь глупый анекдот о тех нескольких вещах, которые Лютик — он был в этом убежден — должен был сделать, но которые он никогда бы не сделал трезвым.       Но Геральт не смеялся. Он плохо воспринял эту историю и очень грубо высказался в адрес графини. Все это развеяло хорошее настроение Лютика, он стал защищать графиню, а потом они с Геральтом начали ругаться, но Лютик этого не хотел, поэтому и ушел.       Так что он сидел на улице и думал.       Лютик все ещё любил графиню. Они никогда не могут быть вместе — у него слишком много недостатков, он ветреный и его слишком просто расстроить, а она идеальна… Ну, может быть и нет, шептал ему голос Геральта, который совсем недавно использовал очень красочные выражения. Возможно, она и не идеальна. Если подумать, она вроде как пыталась… Как Геральт говорил? Манипулировать. Временами она была такой, но Лютик всегда объяснял это своим трудным характером. Он знает, что он сложный человек, и в том, что она имела с ним дело таким образом, был смысл.       На самом деле Лютик много об этом думал. Он думал о себе, о том, как он приспосабливается к вещам, о том, как Геральт говорит с ним и как это делают другие люди. Думал о том, что знает, чего он стоит. Его трудно любить и ради любви он должен был чем-то жертвовать, это обычные факты из его жизни.       Но Геральт сказал, что он не доставляет неудобств.       Геральт сказал, что ему не трудно быть добрым с ним, потому что они друзья, и он перестает убегать, когда Лютик спрашивает его об этом, и ему нравится Лютик, даже когда он его раздражает, и он понимает, когда Лютик говорит нет и да, и он слушает, сейчас действительно слушает, как никогда раньше. Возможно, он делал так всегда, но Лютик был слишком слеп, чтобы заметить это. Лютик думает, что мог бы рассказать Геральту что угодно, и тот не стал бы над ним насмехаться. Ведьмак ясно дал понять, что не станет. Как будто быть другом Лютика просто. Как будто оскорблением является сама мысль, что Лютик должен быть кем угодно, но только не тем, кем он является на самом деле. И черт бы со всем этим, если бы Геральт не пытался заставить Лютика думать так же.       С того дня в лесу устои разума Лютика разрушаются, он буквально чувствует, как они крошатся. Возможно, Лютик на самом деле неправильно понимает очевидные вещи. О мире или о себе, о том, кем люди должны быть друг для друга, и он думает, что, может... Может быть, история о пьянстве и графине не была такой уж и смешной.       Начавшийся дождь приносит некоторую ясность его духу.       Он с грохотом распахивает дверь комнаты. Геральт молча переодевается. Ведьмак почти не обращает внимания на промокший комочек, в который превратился Лютик, когда тот раздевается и, дрожа, забирается в постель. Может быть, Геральт злится из-за того, что они поругались. Может быть, он ждёт, что Лютик заговорит первый.       Из-за Лютика простыни становятся влажными. Единственный звук в комнате сейчас — это шуршание одежды. Зубы Лютика стучат, но он все равно садится, потому что он должен это сказать. — Ты был прав, — говорит Лютик одновременно с Геральтом. — Мне не стоило давить.       Лютик неловко откашливается, потому что Геральт снова проявляет деликатность и это только подчеркивает то, как много барду нужно сказать. — Я… Я лгал себе очень долго. Я думаю, что графиня причинила мне боль, и часть меня считает, что я не должен никому прощать все это, потому что они знали, что я был молод и не знал, какой должна быть любовь.       Он знает теперь. — Она была такой доброй, но… это звучит так неблагодарно. Пожалуйста, останови меня, если ты не хочешь слышать… — Нет, я хочу, — Геральт садится на кровать все ещё наполовину одетый, и Лютик хочет рассмеяться, но смех застревает у него в горле. — Я чувствую себя дураком. Я позволял ей делать все, что она хотела, — Лютик проводит рукой по своему лицу. — Она манипулировала тобой. — Полагаю, да, — впервые признается бард. — Я думаю, со мной что-то не так. Я даже не могу поверить, что ты заботишься обо мне, хотя я знаю, что ты хороший человек и ты бы не стал мне врать, чтобы сохранить мои чувства. Я не могу в это поверить, потому что я просто... Просто не могу. Это не из-за тебя, пожалуйста, пойми, я знаю, что все это началось на горе, но едва ли это то место, где все завязалось, и это моя вина… я имею в виду это не… в смысле… — Я знаю. — И ты помогаешь. Ты такой чертовски невозмутимый и… Я никогда не знал, насколько беззащитным я себя чувствовал, пока не перестал чувствовать себя так, и это из-за тебя, ты постоянно говоришь, что я тебе нравлюсь таким, какой я есть, и я знаю, что это глупо, но это помогает.       Геральт качает головой, и Лютик видит, что он тщательно подбирает слова. — Я не могу тебя заставить. Это не из-за меня, ты все сам сделал.       Геральт смотрит на барда тем же взглядом, которым на него самого так часто смотрит сам Лютик, как смотрит на весь мир. Лютик и не думал, что возможно хотеть Геральта ещё больше, чем он уже его хочет, но теперь он знает, что это возможно, потому что он чувствовал, что был самим собой и был…       Лютик рассказывает ему все.       Они не покидают постель до конца вечера, разговаривая до тех пор, пока Лютик не засыпает, только чтобы снова проснуться от голоса Геральта. — Ты цепляешься за меня, когда спишь, — Лютик замирает, на его языке вертятся извинения, но Геральт только притягивает его ближе. — Я не могу спать без этого. Я испугался, когда ты начал спать один.       Лютик посмеивается над этой мыслью, откидываясь назад, чтобы смерить Геральта недоверчивым взглядом. — Чего тебе бояться? Темноты? Мне припоминается, что ты охотник на монстров. — Я думал, ты собираешься меня оставить. Ты заплетал чужие волосы, — глубоко вздыхает Геральт, выглядя крайне смущенным. — Ты не захотел сопровождать меня на охоте. Я вернулся, а все твои вещи пропали.       Лютик ничего не может с собой поделать, он протягивает руки к Геральту, и тот обнимает его. Ведьмак не хотел, чтобы он уходил. Он хотел его здесь, таким, какой он есть. И Лютик позволяет себе поверить в то, что его можно так лелеять и любить. Так же, как любит он. Всего на мгновение, но это уже больше, чем он когда-либо позволял себе раньше. Это большой шаг для Лютика, и сейчас его переполняют эмоции.       Геральт напряжен и выглядит расстроенным, потому что расстроен Лютик, и это заставляет барда расстраиваться ещё больше. — Прости, что заставил тебя так думать. Я бы не оставил тебя. — Не извиняйся, — кратко говорит Геральт. — Я не хочу слышать, как ты извиняешься передо мной. — Ты заслуживаешь извинений, — он все испортил, да? Это не вина Геральта. Ведьмаку постоянно причиняли страдания. Люди, которых он любил, оставляли его, и Геральт не виноват в том, что подумал, что это случилось снова с Лютиком. — Не от тебя. Все в порядке, — честность этого утверждения укутывает Лютика как в одеяло, и он проваливается в объятия Геральта, позволяя ему держать его. Он не уверен, что сможет вынести все трудности, связанные с верой во все это. Но того, что они сейчас здесь и это происходит на самом деле, достаточно. — Будет неправильно… — Лютик подыскивает правильные слова. Все слишком хрупко, и он не может позволить себе спросить. Но он должен. Геральт открыл свои карты, переступил через эту пропасть, и Лютик должен спросить кое-что еще. Геральт не оставит его, он уже много раз это говорил. Лютик верит в то, что это правда. — Ты не будешь возражать, если я заплачу? — шепчет он в плечо Геральта, где покоится его щека, и кажется, весь его мир вверен в этот закоулок между плечом и шеей. Геральт чуть встряхивает головой, и Лютик, прижимаясь ближе к его шее, плачет, потому что с ним все в порядке, с таким, какой он есть, все в порядке. Геральт успокаивающе поглаживает его плечи, и Лютик цепляется за Геральта, словно он спасательный круг. Это не сон, это реальность. — Я… — Не говори, что тебе жаль. — Ты тоже можешь поплакать на мне, если хочешь, — шмыгает носом Лютик. — Может, в другой раз, — на самом деле Лютик не знает, сарказм это или нет. Может, он шутит, но и это правда. Он знает, что это правда. Потому что Геральт не лжет ему.       Он плачет, и это мечта, ставшая явью.