В ее глазах

В ее личную гримерку Джейсон через окно без стука вваливается минут за двадцать до выступления — в подсвеченном зеркале рядом со своим накрашенного уже лицом Затанна видит отражение красной маски.  — Не смей являться сюда в этом ведре на башке и с оружием. — кривит она темно-вишневые губы. — Я предупреждала. — Ты хотела чтоб я пришел на закрытие сезона, — театральным жестом бросает Джейсон помятую маску на маленькую кушетку в углу. — И вот он я. Весь твой, Зи, дорогуша. — Ты должен был сидеть в зале, в приличном костюме и с цветами в руках. А не пачкать мою гримерку грязью. — Ничего я никому не должен. — он скалится на нее зло и весело. — А кому должен — прощаю. Переносица разбита, затекающие синяками глаза еще горят дурным адреналиновым огоньком. От него несет порохом, кровью и дождевой свежестью, язычки пламени ароматических свечей от сквозняка теперь дрожат, тени по стенам мечутся. У него и правда ботинки и перчатки в грязи, рукав кожанки клочьями подран — и весь он на черта похож сегодня больше чем обычно. Сорвавшийся с привязи озверевший мальчишка, потерянный Мышью и вернувшийся в Готэм однажды из небытия — ярость и яд под покрытой шрамами кожей, прерывистый пунктир воспоминаний о прошлом в больной голове. Друзья за нее беспокоятся искренне, говорят про нездоровую тягу не к тем парням. Но ей, пожалуй, играясь, касаться его темноты кончиками пальцев в бархатных белых перчатках даже на свой манер весело. Едва зазеваешься — по-звериному отхватит эти самые пальцы по самый локоть. (никто не заслуживает быть таким бесконечно разбитым, никто) Бросив взгляд на его самодовольную рожу, Затанна насмешливо цедит сквозь зубы: — А иди-ка ты к черту, Джейсон. — встает она на ноги. Даже без концертных туфель на высоченных шпильках, босая, умеет на кого угодно смотреть сверху вниз, наплевав на разницу в росте. — Уже там был: не понравилось. — заключает он. Выведенная из себя, она раскрывает рот для сотворенного уже в уме заклинания, но словно чутьем угадав, Джейсон смеется горячим, шероховатым смехом, от которого по спине ее под белой рубашкой и корсетом дрожь. — Какая же ты охуенная, когда бесишься. — хрипло и совершенно влюбленно шепчет он. А потом сминает ее губы поцелуем. Во рту теперь вкус ее же помады, им размазанной, руки больно стискивают ее плечи как стальными клещами. На чистой, белоснежной ткани рубашки теперь красно-грязные следы. Вне себя от злости Затанна со всей силы кулаком бьет его по плечу, отчего его словно током через все тело прошибает. Белый бархат перчатки пятнается влажно-алым, язычки пламени свечей дрожат, но не гаснут упрямо. Джейсон хохочет снова, шероховато и горячо, почему-то похоже на песок или на наждачку, такую же шершаво-грубую как его ладони на ее шее. (прежде чем обнаженной кожи коснуться измазанные грязью и кровью перчатки торопливо сдирает с рук) Запах пороха, дождя, уличной свежести и его лосьона для бритья проникают в легкие, отравой растекается по всему телу, отнимая у нее дыхание. Пальцы нежно и жадно путаются в ее волосах, оставляя от идеальной укладки только воспоминание, поцелуи мягчеют, из требования в безмолвную просьбу превращаясь. Он, конечно, бы не приходил, если бы только мог (находит ее как по расписанию и еще чаще). С наслаждением она вышвырнула бы его из гримерки и из всей своей жизни вон (почему-то не делает этого). Ближе друг к другу чем кажутся на тоненькой, хлипкой грани между светом и тьмой. Не катастрофически плох, не безупречно хороша — и друг друга не судят совсем уж жестоко, оба неправильные, слишком часто пусть и по-разному неправые. (может поэтому у нее с идеальными мальчиками и не вышло, те к промахам, к ошибкам самые беспощадные)  — У меня скоро выход, так что без прелюдий. — толкает Затанна его на кушетку, сверху устраиваясь. Резинки она регулярно из сумочки выкидывает — когда снова и снова говорит, что это в последний раз. (Парочка всегда остается где-то на самом дне) — Наверстаем потом. — прижимается он лбом к ее лбу. Колготки в крупную сетку рвутся, поцелуи на ее густо подведенных веках и тронутых румянами скулах невыносимо нежные. Поломанный мальчик с руками в крови по локоть, тонна таблеток слабой сетью рассыпающуюся психику едва сдерживает. На деле из ее любовников (бывших?) никто ванильнее не трахается. (о принятии кем-то не-безразличным фантазия самая сладкая, самая тщательно скрытая) Скомкано, наскоро, торопливо — она шире глаза распахивает и еле слышно шипит сквозь зубы. Между бедер чуть-чуть саднит, а потом все стирается волной быстрого, острого как нож удовольствия. Еще, еще чуть-чуть, еще немного — бессвязно из губ в губы перетекает горячечный шепот. Сейчас, вот так, да, да, все что хочешь. Объятия до трещин в ребрах и в душе самые пугающе нежные. Кушетка скрипит, словно вот-вот развалится. В дверь — деликатный стук, Затанна, не пытаясь быть тихой, вскрикивает в последний раз и голову запрокидывает, подставляя шею под последние же поцелуи. Джейсон еле слышно ее имя выдыхает, искусанными, горячими губами по ее влажной шее водит, ласкаясь. Глупый, больной, совершенно поехавший мальчишка со страшными, кровавыми снами и страшным же прошлым в анамнезе. За минуты до выхода растрепанная, разорванная, грязная, она до безумия злится. (должна бы. Вместо этого гладит его по темным с прядями белого волосам, неровность шрамов на коже ощупью запоминая) Ладонь в уже испорченной кровью перчатке она зачем-то к ране на его плече прижимает. Словно почувствовав немой вопрос, он вскидывает на нее еще затуманенные, уже злые глаза. — Ничерта я не сделал. — сквозь зубы шипит Джейсон, поправляя одежду. Во взгляде вызов: веришь-не веришь? Стук в дверь становится настойчивее, ей на сцену уже пора. Шоу вот-вот начнется. — Хорошо. — коротко лжет вдруг она прежде чем встать. Если вопреки безмолвному уговору натворил что-то непоправимое, сорвался из последних человеческих рамок, разрушил шаткое перемирие — она все равно узнает об этом из утренних новостей или же когда Бэт-семейство устроит очередную свару. (иной раз кажется — Джейсон сам за эти границы изо всех сил хватается, чтоб с концами в кровавую бездну не улететь) Заклинание — и одежда с макияжем вновь в идеальном порядке, прическа волосок к волоску, локон к локону. Лишь на щеке шероховатой полосой то ли кровь то ли грязь накрепко засохла. Углом рта Джейсон хмыкает. — Почему?.. — потянувшись, ловит он ее за руку. - Почему, черт возьми, ты мне веришь? Какое-то время Затанна тянет с ответом, пока надевает цилиндр и ослепительную улыбку на губы в вишневой помаде, и черный концертный фрак. — Понятия не имею. — и все равно напоследок оборачивается чтобы парой волшебных слов залечить его раны. — Просто не заливай кровью гримерку, пока я не вернусь. (наверное, это не те слова, совершенно не те) — Я тебе сам расскажу. — вдруг коротко и устало бросает Джейсон. — Все. Если спросишь. Внезапным порывом Затанна склоняется над ним, губами почти касаясь лба — а потом бежит к ослепительному сиянию своих софитов. Мальчик, вернувшийся в Готэм из небытия, мучительно ищет себя настоящего в разбитых зеркалах своей искалеченной памяти. Бывшая папина принцесса о благородных героях и рыцарях давно уже не мечтает, ведьмой, пусть и не злой, понемногу становится. (хоть на пару мгновений ему позволяет увидеть желанное отражение в ее глазах)