Маяк

Небо окутали серые грузные тучи,

Ветер бушует, солёную пену вздымая,

Волны, разбившись об скалы, назад отступают,

Чтобы наброситься снова, забыв повороты излучин.

Шторм никого не щадит, и у самого края

Палубы ты, за канат ухватившись, стоишь.

В серую мглу неотрывно с надеждой глядишь,

Вдруг огонёк хоть один вдалеке засияет.

Ветер шумит и с корабликом бедным играет:

Крутит и вертит — пытается всё потопить.

Но ведь ни волны, ни ветер не могут убить

Тот огонёк, что прекрасной звездою сияет.

В том маяке безустанно в фонарь подливает

Твой керосин, что под лестницей старой лежал,

Девочка. Ярко и жгуче сверкает сигнал:

«Возращайся скорее домой», но корабль уплывает.

Злая стихия не даст курс держать вам к причалу,

Сильнее, сильнее всё тянет корабль на дно.

Но в страхе, отчаиньи ты всё желаешь одно:

Чтоб звезда не утихла, чтоб песня всё так же звучала.

Тихая песнь той девицы с живыми глазами,

Песнь, что любила та петь для тебя одного.

Песнь, как казалось теперь, про тебя самого,

Смотрящего в даль, где маяк и твой дом за волнами.

*** Вы когда-нибудь испытывали страх перед океаном? Широкий и необъятный в глубине он таит лишь кромешную тьму и разрывающую сердце тишину. Там нет воздуха, туда не проникают лучи солнца… Опустившись на самое дно вы никогда уже не найдёте дороги обратно… Вокруг вас будет только вода, вода, вода… Так моря боялась и девушка, сидящая сейчас на краю утёса. Холодный осенний бриз развевал её серые короткие волосы. Её печальные золотые глаза, окружённые ореолом выцветших ресниц, устремлялись вдаль за горизонт, туда, где была лишь синяя гладь и ничего более. День был тусклым и холодным, ветер подвывал и крупные волны разбивались об камни, обдавая девушку солёными брызгами. — Что, опять?.. Рядом с девушкой, чуть позади, остановились кроссовки с босыми ногами. Ноги были длинными, а выше них было бледное доброе лицо с ямочками на щеках и выразительные красные глаза. — Сестричка, — Красноглазая села рядом, заправив прядь рыжих волос за ухо, — Давно здесь сидишь? Простудиться не боишься? Холодно ведь. — Кто бы говорил… — Фриск посмотрела на почти босые ноги сестры, прервавшей её раздумья. Та в ответ лишь пожала плечами и улыбнулась. Над ними летали чайки, громко крича, но девушки уже привыкли, и этот пронзительный вопль уже не бесил, как раньше, когда они только приехали сюда. Сёстрам тогда было лет по десять, их привёз сюда мужчина с пшеничными длинными волосами, бородой и пивным пузом. Сперва он показался довольно строгим, и Фриск его испугалась, но Азгор оказался милым и добродушным, и его борода приятно щекотала лицо, если покрепче прижаться, а глаза так и светились добротой и счастьем, когда он сидел с Чарой, Фриск и… Девушка поджала колени, обняв их и уткнувшись в них своим веснушчатым лицом. Сестра приобняла её за плечи. — Пойдём, Тори нас ждёт…

*** В камине тихо потрескивали дрова, то и дело с них взлетали искорки, кружась перед глазами Фриск маленькими огоньками. Рядом на ковре стояла тарелка с крошками от недавно съеденного коричного пирога. Успокаивающе поскрипывало кресло-качалка. В нём сидела красивая женщина с седыми волосами, ложащиемися локонами ей на плечи. Глаза у неё были добрые-придобрые и очень глубокие. В них будто скопилась вся усталость мира, но, несмотря на это, Ториель улыбалась. На её лице уже появлялись небольшие морщины, но назвать старой её было нельзя. Она читала книгу об улитках, свою любимую. Она часто перечитывала её, а иногда просто смотрела в страницы, заполненные мелкими буквами и детскими карандашными каракулями на полях, и думала о чём-то. Ториель шумно вздохнула, будто сдерживаясь, чтобы не расплакаться, поднялась и укрыла рядом сидящих девушек тёплым шерстяным пледом. Чмокнув обеих в затылки, она ушла на кухню. — Фриск… — Бледная тонкая ладонь коснулась плеча сестры, — Ты же знаешь, что Тори переживает, когда ты ходишь к маяку… Фриск не повернула лица, всё так же смотря на огонь и вытянув ноги к нему. Чара же лежала на животе и грызла орешки, задумчива смотря на сестру-близняшку. — Но должна же я зажигать маяк… Пока я ещё хоть что-то вижу… За последний год зрение девушки стало сильно ухудшаться. Никакие очки не помогали, и казалось, вместе со зрением Фриск теряет и жизнь. С каждым днём она всё слабела, но неизменно каждый вечер ходила на берег моря, чтобы зажечь маяк на ночь. Смотря на неё, Чара всё больше переживала и пыталась заботиться. От старой эгоистичной и вредной маленькой Чары остались только ярко-рыжие волосы, уложенные в привычное каре. Она смирилась с тем, что произошло год назад, смирилась и продолжила жить дальше. А Фриск начала увядать… Чара сжала в ладони орех. — Прекрати это. Он не вернётся. Я не хочу потерять ещё и тебя, если ты вдруг простудишься и умрёшь, — Девушка встала, взгляд её был холоден, — Если плевать на меня, подумай хотя бы о Ториель с Азгором. Тонкие бледные ноги шумно взбежали по лестнице, на второй этаж, и через пару секунд громко хлопнула дверь. Золотые глаза так и продолжили смотреть в камин, но стали ещё более печальными.

*** — Девочки, познакомьтесь. Это Азриель, мой сын. От женщины, вышедшей их встречать, приятно, по-родному пахло корицей и пряностями. За подолом её длинной сиреневой юбки — в своём старом городе близняшки никогда такой не видели. Будто они вернулись на несколько сотен лет назад в прошлое, где все крестьянки носили подобные юбки с передником — прятался светловолосый мальчик со смущенными зелёными глазами. Он робко кивнул, но вновь закрыл своё личико подолом матери. — Азри, не стесняйся. Девочки теперь тоже часть нашей семьи, — Её голос был нежен и согревал, как чашка имбирного чая в промозглый дождливый день. Она прижала девочек к себе, к своей тёплой уютной груди, гладя их по волосам. И тогда близняшек прорвало. Они плакали, плакали долго, выливая всё накопившееся в их хрупких детских душах за это время. После смерти их родителей им так нужна была материнская забота, так нужны были эти тёплые и надёжные объятья. Тогда с другой стороны их обнял мужчина, привёзший их сюда, а сбоку примостился и сын этой доброй пары, тоже почему-то заплакав. В тот момент Фриск действительно почувствовала себя счастливой, её будто ограждала большая прочная стена от всех невзгод и бурь… Неужели, они с Чарой снова могут обрести любимую семью?..

*** — Фриск. Эй, Фриск. О чём задумалась? Чара села рядом с сестрой на холодный подоконник с облезающей краской. Подоконник был большим, так что спокойно умещал их двоих и рыжего кота с вечно недовольной мордой. Девушка почесала кота за ушком, но тот лишь недовольно прошипел и спрыгнул с подоконника. — И почему Бургерные Штаны меня так не любит? — Может потому, что ты дала ему такое тупое имя? Снова повисла тишина. Фриск смотрела в окно, куда-то вдаль, где была полоса моря, и на холме одиноко возвышался маяк. Солнце было закрыто тучами, лишь кое-где пробивались бледные лучи. Один луч падал девушке на лицо, подсвечивая её выцветшие белые ресницы, которые придавали тусклому взгляду ещё большей тоски. — Фриск, ты злишься?.. — Нет, я не злюсь. Веснушчатое лицо упало сестре на плечо. Глаза были влажными. Фриск прижалась покрепче к подруге, всё её тело дрожало, а серые волосы будто были тусклее обычного. — Чара… Я больше не вижу… Я больше не вижу маяк…