Огонь и я

Они не очень-то часто говорят, но, что уж там, могли бы ведь и реже. Могли бы - если бы Чёрный Рыцарь вёл себя ещё хоть капельку более безрассудно - и вообще никогда больше и не пересечься. Поднимать мёртвых Рыцарь-Призрак всё ещё не умеет, хотя, признаться, пробовал и даже брал книги из обширной библиотеки Чумного. Столькое уже произошло с ними со всеми, по причине чего глупо полагать, что в этом мире есть хоть что-нибудь невозможное; тем не менее, способ хорошо прячется. Призраку всё равно, но Донован ещё нашёл бы с кем из вернувшихся хоть на время поговорить, это точно. Если конкретнее, на нём висит всего одно обязательство, не дающее ему покоя. Если бы он увидел Луана и смог объяснить ему, что всё вышло случайно и что он был прав, но теперь, конечно, уже поздно, а выполнять обещания, к тому же, оказывается, так непросто... Ну и ещё что-то. Рыцарь-Призрак не должен уметь чувствовать, но если бы он знал заклинания по возвращению ушедших (хотя бы недалеко и недавно), то Доновану внутри него было бы немного спокойнее мириться с тем, сколько на Чёрном Рыцаре ран и трещин. С ранами всё понятно: суёшь пальцы в ловушку - она захлопывается, но героических глупцов, даже через горы ломящихся напрямую, это не останавливает. Они обвешиваются всадившимся в их плечи и спину мечами, стрелами, копьями, точно живым щитом, и прут напролом. Ладно, не недальновидные и не надменные, просто... ну, способные поверить в нечто абсолютно невозможное. Донован поэтому никогда и не считал себя рыцарем. Он так не может, да и не хочет. Чёрный забивается в тайный грот, разогнав призраков и прочую столь тщательно насаживаемую его собратом по несчастью нечисть, и неумело перевязывает раны, смазывает ожоги, в кои-то веки избавляясь от доспехов. На нём, кажется, живого места нет, но призраков не может волновать даже это - их по-настоящему задевают разве что собственные невыполненные обещания и принесённые клятвы. Между тем, этот конкретный экземпляр даже Чародейку беречь так и не согласился. Всё равно ему, как ни крути, не оставлено выбора – можно лишь не думать об этом (вообще не думать) и (хоть что-то человечное) быть скептиком. - Ты не спасёшь её. Чёрный Рыцарь вскидывает голову - наверняка израненную шею жутко щиплет от пота и обиды - и так же быстро успокаивается. Смотрит, что логично, сквозь Рыцаря-Призрака, возвращается к своим (правда ведь неотложным) делам, не сочтя нужным ответить на, по сути, прямой вызов. Это настолько он устал... Что угодно, только не потерял надежду. Лихорадочным огнём святая вера в собственную правоту и всесильность, в той или иной степени свойственная всем героям, растекается по его жилам. Вот оно - заклинание, поднимающее (почти) мертвецов? Донован перепрыгивает на следующий выступ, оказываясь ближе. - Ты даже себя не можешь спасти. - Не говори мне, что я могу, а что не могу, - слишком устал, чтобы голос срывался на крик. Жмётся к стене, оглядывается по сторонам не испуганно, но с такой трогательной внимательностью, что это почти слабость. Хватило бы одного врага, одного удара, даже самого лёгкого, чтобы... Но так не поступают даже с врагами - и тем более с вынужденным союзниками. Рыцарь-Призрак присаживается на нависающий над чужим логовом уступ и свешивает ноги так, как мог бы Донован. Чёрта с два он перестанет провозглашать мрачные пророчества. - Она ест тебя живьём. Играясь с тобой, она забирает твою силу, и я это вижу. Наверное, убедилась, что ты не присоединишься к ней, вот и ломает то, что не может получить. Чёрный Рыцарь отворачивается к стене, выгибается, чтобы достать до увёртливого местечка под лопаткой, тихо вздыхает от сосредоточенности. Всегда он так - не кряхтит и не пыхтит, именно, что еле слышно тяжело выдыхает, но это не назвал бы трогательным даже Донован. По правде говоря, он бы разозлился. Рыцарь-Призрак внимательно разглядывает свои костистые пальцы, ловит отражение то ли черепа, то ли шлема в кошкой примостившейся на коленях косе - ничего подобного. Вот то, как у Чёрного Рыцаря плечи дрожат от мучительного усилия души и тела, видно даже так. Даже когда увидеть в принципе нельзя. Даже на месте собственных полупустых глазниц. - Прекрати это. Рано или поздно всё это закончится и без твоего участия. - Её смертью? - да, вот так занятно. Чужая гибель задевает за живое. Вот в такие моменты и приятно не уметь поднимать мёртвых, потому что Рыцарь-Призрак бы не стал - ни по этой просьбе, ни по любой другой. А то, что, говорят, Ледяной Рыцарь приютил неведомым чудом выжившего Шипорога - мало ли, чего только не бывает в мире. - Да, - неподкупно обещает Рыцарь-Призрак, которого, занятно, многие путают со смертью. - Но она зовёт меня, Донован, - и столько тоски в этом голосе, сколько на теле незаживающих ран. Всё взаимосвязано и равномерно: там, у башни Чародейки, противники сражались на равных (даже странно, как одинаково воодушевляют любовь и ненависть), но если бы союзники вздумали схлестнуться сейчас, от Чёрного мало что осталось бы. Даже стараться не надо, ещё немного - и он совсем исчезнет. От Донована аналогично, должно было не остаться уже ничего; но мир полон случайностей. Например, от почти заботливого касания ладони призрака кладбищенский мох, которым так удобно стирать с тела кровь, начинает расти зеленее и гуще. - Если она – то не тебя, а если тебя, то не она, - но ответь мне вот на что: почему ты (один) зовёшь меня так, что хочется приходить?