Неспящие в Нью-Йорке

Как себя чувствует Настоящий Герой, когда выходит в обманчиво спокойную ночь или отправляется на задание? Как Соколиный Глаз стал Соколиным Глазом? С чего начал тот же Дьявол Адской кухни? Дадут ли ей самой какую-нибудь идиотскую кличку в газетах? Или вообще ничего не заметят, пока она случайно — или намеренно — не заденет какую-то важную шишку или не влезет в сферу интересов той же мафии, будь она неладна? Кейт не думает ни о чём из вышеперечисленного, вылезая через окно, возле которого точно нет камер. Её беспокоят другие вещи. Заметит ли папа ночной побег из собственного особняка? Придётся ли встретиться с кем-то лицом к лицу и драться врукопашную или получится, как у Соколиного Глаза, мелькнуть пафосным силуэтом на крыше и загадочно исчезнуть? А костюм, за который она отвалила кучу бабок — он действительно будет хорош "в деле"? А если ей только кажется, что она ко всему этому готова? А если на Манхэттене именно сегодня ничего не случится? Не, чушь какая-то. На улицах ночами постоянно случается какое-то дерьмо, просто об этом часто не говорят. Просто не все это замечают: с виду всё здесь хорошо и почти празднично — яркие огни, отражённые в сверкающих величественных небоскрёбах, весёлая музыка из клубов, баров и круглосуточных кафе, гул двигателей ярких спорткаров, чей-то весёлый смех. Неспящий город, его золотое сердце в вечном движении... Ложь. Яркий фантик. Кейт выросла здесь, и её больше не обманешь. И она хотя бы попытается. Правда ведь, лучше хотя бы попытаться, хотя бы попробовать, сделать хоть одно маленькое доброе дело? Ладно. Лучше не накручивать себя. Лучше думать о ерунде какой-нибудь — всё полезнее, чем волноваться. И думать задним числом, что можно было не вылезать в окно так киношно и тупо. В следующий раз, если он будет — а он будет, даже если сегодня Кейт бесполезно прошатается по улицам, — лучше перетаскать снаряжение в багажник, уехать куда-нибудь из дома и переодеться уже там. В конце концов, с её способностями к гимнастике переодеться в "Жуке" — раз плюнуть. Благополучные внешне дорогие особняки остаются за спиной. Они только внешне благополучные — но беды здесь не те, с которыми может и хочет справиться Кейт. Разбитые годами семьи, склеенные только брачными контрактами на миллиарды — как треснувшие стены скотчем, ей-богу, — любимые сыновья и доченьки, такие послушные и идеальные, а на деле торчащие на наркоте и не знающие, куда податься в этой жизни. Сыновьям завещают компании, лишив их права выбора своего пути; дочерей выдадут замуж, как бесправное имущество, как породистых собак, чтобы скрепить выгодные сделки и обрести влияние. И никто не будет к этому готов, потому что мало с кем здесь случалась настоящая дрянь. Парадокс. Кейт Бишоп уже не вернётся к этой жизни. Нет. Она удаляется от дома, она убеждает себя, что ничего особенного не происходит, что она давно это планировала, что ещё, может, ничего и не случится и вообще... И вообще. Ничего не изменится, потому что она остаётся самой собой. Но на самом деле — уже всё изменилось. Больше не получится быть кем-то другим. Чёрт знает, как все эти нью-йоркские герои так легко находят себе работу. Как можно уследить за бурлящим городом, страдающим бессонницей? Ну не слышат же они на десять миль вокруг, да? Но за маленьким районом уследить можно. Вот этот — вполне себе нехороший. Кейт знает его: раньше она подкармливала тут после занятий бездомных собак, пока их, доверчивых, не потравили догхантеры. Никто даже не обращал внимания на девочку в дорогих тряпках, заворачивающую средь бела дня по ту сторону нарядных фасадов в кричащих вывесках баров; на то, что творится здесь ночью, уж точно никто не обращает внимания. Такие слепые пятна — чертовски удобны для нехороших дел. Кейт старается не волноваться, неслышно идя по низким крышам, почти сливаясь с ночью: ночь чёрно-фиолетовая, подкрашенная неоном и световой рекламой, и она сама — тоже. Пока костюм хорош, не жмёт и не мешает; в очках можно не бояться внезапного ослепления от вспыхнувшей где-нибудь сбоку очередной вывески... Её никто не видит: люди поздно ночью не смотрят наверх, если там не происходит ничего необычного. Они глазеют на своих спутников, с которыми вот-вот доберутся до кровати, опасливо оглядываются по сторонам, устало пырятся под ноги, мечтая уже наконец выспаться. Может, она просто везучая. Типа, израсходовала запас невезения раньше. Это, конечно, чепуха, но воодушевляет. И стоит думать о фигне. Непременно о фигне, потому что если разволноваться — будут трястись руки, а она — стрелок. С пустой головой как будто легче и спокойнее выйдет сосредоточиться, а обо всём остальном Кейт, как Скарлетт О'Хара, подумает завтра. По итогам вылазки, так сказать. Главное, когда освободила голову — не начать подпевать музыке, льющейся из ночных клубов. Хотя можно было бы представить себя героиней блокбастера — пафосный костюм, заедучая музыкальная тема, шарфик вот на лице. Может, надо заказать маску? А как в ней разговаривать? А ей надо разговаривать? А у супергероев должны быть какие-то фразочки, ну как в комиксах? Ладно, у Соколиного Глаза не было никакой, когда он вмешался и спас её. К чёрту лишний пафос. И она ещё не супергерой. Может, ничего не получится. Сейчас пошляется по ночному городу, как косплеер хрен пойми кого, который ищет давно прошедший Комик-Кон, а потом вернётся домой и будет наливаться кофейком. Или проспит занятия в академии. Так, не волноваться. На изнанке Манхэттена для неё наверняка найдётся работа. Работа находится. Хотя за два часа блужданий по крышам между барами-клубами-забегаловками Кейт успевает в этом разувериться. Две девчонки-официантки из ночного клуба, чуть постарше Кейт, курят у служебного выхода, рядом с закрытым мусорным баком. Смеются, кому-то перемывают кости — их можно понять, работа нервная. Кейт сама не работала, но сотни раз видела, как достают симпатичных официанток клиенты и их ревнивые спутницы. Из приоткрытой двери грохочет ритмичная бодрая музыка: можно даже представить себя героиней весёленького боевика. Только это пока не боевик и уж точно не весёленький. — Это служебный выход, — громко заявляет одна из девчонок, когда из двери высыпается подвыпившая компашка из четверых парней. — Да ладно? Мы не заметили. Кейт, притормозившая и присевшая на краю крыши пару минут назад, заметив официанток, затихает. Компашка что-то говорит девушкам, но не разобрать: музыка гремит, ещё громче грохочет в такт битам сердце, отдаётся прямо в ушах, учащает биение. Четверо — не много, нет, совсем не много. Они же трусы; они пристают к этим девушкам потому, что чувствуют себя безнаказанными. Потому что музыка громче их криков — проулок безлюден, кричи не кричи, а из клуба никто не услышит; потому что на одном из них, которого лучше всего видно, пиджак от Тома Форда. Хочется выстрелить уже сейчас. Превентивно, так сказать. Рань одного — и остальные зассут, скорее всего. Но пока они не напали, нельзя. Наказание не должно опережать преступление или хотя бы явные преступные намерения, хотя сейчас почему-то очень хочется. Приходится ждать — но стрела всё равно ложится на тетиву, локоть плавно уходит назад, и пальцы совсем не дрожат. В голове вдруг становится пусто и ясно. Она знает, как действовать. — Да тебе понравится, — обещает чувак в пиджаке от Форда и тянет руку к короткой юбке девушки. Их пытаются обступить. Прижать к перилам низкого крылечка. Этого допустить никак нельзя. Всего один момент, после которого дороги назад уже нет, вот теперь — определённо нет: официантка отбрасывает коснувшуюся её ладонь, и обозлённый урод заносит руку для удара по лицу. Музыка ещё грохочет, и свиста стрелы он не слышит — даже не понимает сначала, почему так больно, откуда кровь. Просто воет, как пожарная сирена: в запястье торчит обагренная стрела, навылет. — Что за нахер! — кричит кто-то из его дружков и оглядывается. Кейт приседает за парапетом крыши, едва выглядывает из-за него. Перекатывается, решив сменить позицию. Когда она поднимается на ноги, успевает увидеть, как утекают из проулка трое "друзей" раненого; как тот, дезориентированный, пытается следовать за ними, но слишком оглушён незнакомой болью и внезапным наказанием. Рукав пиджака от Тома Форда стремительно темнеет; музыка затихает, оставляя вместо себя сдержанное "туц-туц". Официантки, не будь дурами, проскользнули внутрь клуба и захлопнули дверь. Раненый не смотрит наверх. Бессмысленно орёт и пытается позвать сбежавших матом. Сердце всё ещё колотится у Кейт в ушах, и она не в силах стронуться с места. Она впервые ранила живого человека — но его не жаль. Совсем не жаль. Будет знать. Чей-то сынок, наверняка. На него бы и в полицию не заявили, в лучшем случае бросил бы в лицо девочкам измятую наличку за "пользование". Её никто не поблагодарил — а и чёрт с ним. Сейчас совсем кристально ясно, что она вышла сюда не за этим. А если нападающие отвлеклись — лучше всего бежать. Всё правильно. Нет, сейчас вообще всё правильно. Что-то получилось, хотя не так эпично, как могло бы быть. Без драматичных схваток, без лишних криков. Без супергеройских фразочек и имён. Как тогда спас её Соколиный Глаз. В один момент. В момент, который — Кейт ещё не понимает этого, вдыхая полной грудью и удивляясь правильности происходящего, своей собственной внезапной цельности — изменил вообще всё. Уверил её в выборе. Но об этом Кейт Бишоп подумает завтра. А пока лучше всего перескочить с помощью троса на соседнюю крышу и последовать за теми тремя. А то как бы они, обозлённые, не натворили ещё чего-нибудь. Не выместили обидку, как привыкли хорошие сынули с Манхэттена. И теперь Кейт верит, что ей удастся уберечь от плохих вещей хоть кого-нибудь. Уже удалось. Это ведь тоже должен кто-то делать.