Неспящие в Нью-Йорке

Майя говорили, что конец света грянет в две тысячи двенадцатом году. Почти случилось: читаури разнесли весь Мидтаун и кусочек Адской кухни под руководством бога Локи. Который из Асгарда и пришёл освободить мидгардцев от свободы. Если бы Кейт увидела это не в новостях, а в кино, решила бы, что сценаристы свихнулись. Это ж надо: смешать в кучу скандинавскую мифологию и инопланетян — и выставить против них так и не названную спецслужбу и горстку героев, среди которых обнаружились миллиардер и безымянный лучник. Тогда, в две тысячи двенадцатом, герои спасли мир — и ушли. Совсем юная Кейт была среди тех, кто носил футболки с символикой Мстителей — в основном, конечно, в летнем спортивном лагере, дочки медиамагнатов такое носить не должны — и тайком подкрашивал большое граффити с благодарностью. Оно возникло на металлическом заборе вокруг искалеченной башни Старка за одну ночь, яркое и оптимистичное, и оставалось там, пока раны Манхэттена не зажили. Раны, нанесённые в две тысячи восемнадцатом, кажется, больше не заживут. Тогда конец света наступил — ровно для половины мира, и снова удар пришёлся на Нью-Йорк, но уже на весь. И тогда на Манхэттене работали самые обычные пожарные, полицейские, спасатели. Не сверхсекретные спецслужбы. И героев было только двое: снова миллиардер и безымянный лучник. Герои-2012 сделали своё дело и ушли. Герои-2018 были вынуждены остаться. И достался им обескровленный город, который не способен исцелиться без половины своих жителей — и остальных защитников. — Два года, — говорит Кейт, пока Дэнни ведёт её строгий чёрный «порше» к Манхэттенскому мосту. Откупоривает бутылку «Джека» и наливает чуть-чуть себе в пластиковый стаканчик. — Подумать только, два года. Он молчит. Не делает ей больше замечаний про алкоголь: у городских героев слишком редко получается выпить. Пробок на дорогах нет, они одни — и даже не потому, что над Ист-Ривер едва занимается рассвет. Машин стало меньше, потому что людей стало меньше, бензин подорожал, да и автопром почти встал. Говорят, природа очистилась настолько, что в заливе кто-то видел китов. Всего-то за два года. Какими длинными были эти два года… — Будешь? — спрашивает Кейт. Дэнни мотает головой: — Я за рулём. — А когда остановимся? — Мне ещё надо будет вести обратно. — Да ладно. Тебя никто не заставит дышать в трубочку. И по прямой ты пройдёшь даже на бровях. Его действительно никто не остановит. Дэнни Рэнд — кумир, благодетель, герой, его скоро канонизируют, не иначе. Люди помнят тот майский день, когда он выскочил из офиса «Рэнд Энтерпрайзис» на обращённые в хаос улицы, засучил рукава дорогой рубашки и ещё до того, как смогли мобилизоваться городские службы, спасал пострадавших бок о бок с новым Хоукаем. Люди уважают его за то, что он быстрее всех открыл новый благотворительный фонд и ухнул огромные суммы на снабжение госпиталей. Кэтрин Элизабет Бишоп, конечно, тоже молодец: это она отдала распоряжение использовать ресурсы медиахолдинга «Бишоп Груп» для организации горячих линий, координации спасателей и экстренной психологической помощи, и денег в реабилитацию искалеченного Нью-Йорка вложила не меньше. Но её недолюбливают. В интернете все сходятся на мнении, что Дэнни Рэнд должен быть с Хоукаем, а не с этой богатенькой девочкой, с которой его часто видят днём. В телепередачах и газетных репортажах, на мероприятиях, на редких благотворительных тусовках. На работу Кейт каждый день ездит мимо плаката, где у её фотографии на лбу написано: «Шлюха». Люди бы удивились. Даже не тому, что она не шлюха; и не тому, что Хоукай — это она. Ничего нового, этим миллиардерам, как известно, делать больше нечего, только спасать миры или хотя бы города. У Дэнни Рэнда нет ничего такого ни с Кейт Бишоп, ни с Хоукаем. Между ними — больше, гораздо больше: гарь, шум и копоть первого дня после Щелчка, не всегда трезвые спонтанные поминки по исчезнувшим, безграничная взаимовыручка и понимание без слов, отсутствие злости на «настоящих больших героев», которые снова куда-то делись, объявив о своём фиаско. И, конечно, тайны. Например, они никому никогда не расскажут, что чуточку побили Дьявола Адской кухни, который целые сутки после катастрофы не брал трубку и они успели его оплакать. Как и действительно исчезнувших Коллин, Джессику, Люка, Уорда. Между ними — полный свежей зелени безлюдный сквер, несколько припаркованных машин, крошечная пустая детская площадка. Двум граффити у Манхэттенского моста — без недели два года. Кто-то нарисовал их на торцах одинаковых высоток, когда Нью-Йорк ещё был похож на разворошённый муравейник. Какая-то группа художников, так и оставшихся неизвестными. Может, стихийно образованная, как многое хорошее в те страшные дни. Хоукай — в своём супергеройском костюме, маске и очках; только собранные в хвост волосы развеваются за спиной. Дэнни — в белой полурасстёгнутой рубашке с закатанными рукавами, и на щеке у него кровь и копоть. Или пепел. Граффити подкрашивают, и поэтому фиолетовый костюм Хоукая ярче, чем на самом деле, а кулак Дэнни светится золотом. В то утро — не светился: Железным Кулаком ещё была Коллин. Точнее, уже не была, но они не знали. Тёмно-синее небо уже почти стало светло-серым. С реки тянет прохладой. Дэнни останавливает авто так, что видно и граффити, и мост. На нём два года не меняют подсветку, всем не до того, и она выглядит покоцанной. Половина лампочек не горит, а те, что горят, расплываются в слабой туманной дымке. Май в этом году прохладный и сырой. Кейт открывает дверцу машины и ступает на чёрный, не до конца просохший асфальт. Отстранённо и совершенно бесполезно гадает: а было бы легче, если бы в том мае шли дожди, и чёртов пепел скорее прибило к земле? Обходит автомобиль и забирается с ногами на капот. Её авто, что хочет — то и делает; и иногда кажется, что уже ничего не жалко. Машинально опирается на правую руку — и ойкает. Из последней мелкой заварушки они вылезли два часа назад, и Кейт была не слишком осторожна. — Давай подлечу, — предлагает Дэнни, садясь рядом и кивая на свежие эластичные бинты на запястье. — Не нужно. — Кейт отмахивается пустым стаканчиком. — Точно просто потянула. Фигня. К завтрашней ночи успокоится. Он не настаивает. Возможно, по меркам мальчика из шаолиней это действительно фигня. Или тоже чувствует себя живее благодаря физической боли, и оба это не озвучивают. Кейт замечает стаканчик и у него в руке — и молча наливает. Тоже думал, пока ехал. Обо всех и обо всём. С самого Щелчка они слишком много думают и слишком часто видятся по ночам. Но отдохнуть — ни от долга, ни друг от друга — не пытаются. — Может, вызвоним Мэтта? — предлагает Дэнни, не поднося стаканчик ко рту сразу. — Ты что. Он там один в своей Адской кухне. У него наверняка трудная ночь. Почему-то Кейт так и не задумывается, что на их плечах — весь остальной Манхэттен, и ещё краешек Бруклина, и иногда Квинс. Им как будто проще. В приличных районах всё ещё меньше организованных банд, а мародёры, шастающие по богатым домам и офисам, бестолковые. А ещё у Дэнни и Кейт есть быстрые автомобили, туннели и автомобильные мосты. За ночь можно накататься до тошноты. Они пьют молча. По глотку — за каждого, кто исчез в то утро и кого сейчас не хватает. По очень маленькому, потому что многих не хватает. Как в прошлом году на этом же месте. Как всегда, когда силы начинают иссякать. Приезжают сюда, смотрят на эти граффити. Пока они здесь, яркие, будто новые — значит, люди в них верят и нуждаются в них. — Выглядят лучше нас, — наконец вздыхает Дэнни. — Конечно. Эти двое уже на два года моложе нас. Кейт устраивает голову на плече Дэнни, на мягкой толстовке, и долго-долго молчит. Наблюдает, как он пьёт — когда ей уже не лезет. Что ещё делать-то, если у Дэнни нет ни вредных привычек, ни крепкого сна, ни привычки шляться по барам и клубам в поисках случайных связей? — Мисти хочет взяться за Гарлем, — сообщает он наконец. — У тебя никаких новостей? — У меня нет таких знакомств. Узнавала о Мстителях, они молодцы. Чёрная Вдова хочет открыть приют, Капитан Америка сам ведёт группу поддержки. Опустили руки. Живут в новом мире. Пытаются приспособиться к «новой нормальности» и приспособить других. Кейт ни черта не знает — но, наверное, они попытались сделать что-то ещё и потерпели последнее фиаско, о котором не рассказали. Иначе набирали бы новых рекрутов из уличных вигилантов. Иначе ощущалось бы какое-то движение. Но всё замерло, и сейчас это чувствуется острее обычного. Каждая минута, когда они ни с кем не дерутся, не мотаются по клиникам, занимаясь благотворительностью, не возятся с финансовыми документами — мучительно статичная и безжизненная. — Если ты хочешь успеть в какой-нибудь клуб, — вдруг говорит Дэнни, — надо выдвигаться сейчас. Уже почти утро. У Кейт внутри что-то стыдливо вздрагивает: значит, он в курсе, как она расслабляется, если вдруг есть время. Но вида она не подаёт. — Уже ни один не работает. Сейчас всё не так, как до Щелчка. Раньше закрываются. Типа, меры безопасности. — Покатаемся по городу? — Ты пьяный. Дэнни неодобрительно косится на неё. Потом на граффити. Потом — куда-то между них. Натягивает на голову капюшон толстовки. Плащ ему, конечно, шёл больше. Кейт ловит себя на этой мысли, когда Дэнни спрыгивает с капота и тянет её за собой. Но Дэнни больше не носит плащ с тех пор, как его стали замечать издалека, и не прячет под ним пистолеты — всё равно стреляет Кейт. Они вроде команды, только очень маленькой и усталой. — Значит, покатаемся на карусели, — заявляет Дэнни. Будто в нём проснулся задолбанный было делами «Рэнд Энтерпрайзис» ребёнок. — Меня укачает. — Не прибедняйся. — Ты переоцениваешь мой вестибулярный аппарат. — Ты недооцениваешь свою мощь. Кажется, Дэнни смеётся — и это очень странно, потому что за эти два года они оба почти не смеялись. А если и смеялись, то нервно. Когда отпускал адреналин. Сиденья узкие. Кейт устраивается кое-как, всё ещё обнимая полупустую бутылку; Дэнни разгоняет железную вертушку и только тогда запрыгивает сам. Они похожи на шпану и как будто наконец младше этих двоих, с граффити. Как будто у них обоих было нормальное детство и в него получилось вернуться на минуточку. Можно попытаться не думать о том, что за этой каруселью никто не ухаживает — и, возможно, на ней редко катаются, раз она так безбожно скрипит. И о том, что таким ранним утром скрипит каруселями только шпана. Дэнни напротив — чёткий. Весь остальной мир — размытый. И сейчас особенно легко представить, что мир — нормальный или однажды станет таким снова. Они же сделают для этого всё, просто оба не знают, куда бежать ради этого. Всего-то и остаётся, что защищать людей, оставаясь там, где нужны хотя бы маленькие и бестолковые герои. Карусель крутится. Но Кейт пытается сделать глоток прямо из бутылки. Получается. Может быть, она действительно недооценивает свою мощь. — Эй, осторожнее, — вырывается у Дэнни. — Мы за кого-то забыли выпить? — Мы всегда пьём за тех, кого нет рядом, — отвечает Кейт. — Это неправильно. Нужно же выпить и за тех, кто остаётся. Это за тебя. — Спасибо. А теперь закрой бутылку и отдай. — И за Мэтта. — Кейт щурится и снова подносит её к губам. — А как я должен выпить за тебя?! Дэнни протягивает к ней руку и требует бутылку. Хочет сказать что-то ещё, но начало фразы не слышно за скрипом, а конец — за криком откуда-то из окон разрисованных домов: — Хулиганьё! Полиции на вас нет! Из-за вас люди не могут спокойно спать! Из-за них оставшиеся люди спят спокойно — но возражать нельзя, выдавать себя нельзя. И правда, было бы порядочно слезть с карусели, но теперь смеются и Дэнни, и Кейт, и некому остановить вращение. Карусель продолжает вертеться. Планета продолжает вертеться. И с неё — как и со своего геройского поста — они не сойдут, даже если станет совсем тошно.