Истинность бывает неистинна - 3

На улице шумит совсем не зимний дождик, с первого этажа пахнет чем-то невероятно аппетитным, а я продолжаю лениво валяться в постели в надежде досмотреть приятный сон. Но заснуть снова не получается, и похоже пора вставать и топать умываться. Мокрое полотенце висит в ванной комнате на сушилке, и я вдыхаю чистый аромат своего омеги, против воли растягивая губы в улыбке. Я так сильно прижимал его к себе ночью, что и сны мне снились соответствующие. По своему обычаю муж сбежал с утра, лишив меня удовольствия лицезреть его сонную мордашку и другие соблазнительные части тела. Прохладный душ дарит заряд бодрости и избавляет от утреннего стояка — можно двигать вниз. Буквально четыре десятка шагов, и вот я уже минут пять подглядываю за тем, как Мик кружит по кухне в каком-то странном танце и подпевает песням, льющимся из телефона. Мне, конечно, попадет за это, но так приятно следить за радостным и воодушевленным мужем! — Give me the right to call you all mine*, — подпеваю я неожиданно для самого себя, шагаю в кухню и перехватываю Мика в очередном танцевальном «па». Он в начале пугается, вздрагивает, но тут же расплывается в улыбке. Моя казнь на время отложена, и муж тянет очень мелодичным голосом, разрешая мне вести в танце: — And I'll be true till the ending of time*! Заканчиваем мы уже вместе, глядя друг другу в глаза: «Give me your kisses, I'm willing to start And I'll give you my heart»*. Покачиваться в ритм музыки вдвоем в утренней дымке в большой кухне оказывается очень приятно, если учесть, что мы нигде до этого раньше не танцевали. Один раз в Японии Мик исполнял для меня что-то чувственно-эротическое в клубе, но это было частью умелой игры омеги. Я ощущаю себя как-то по-особому в этот момент, как будто в мюзикле пятидесятых годов. В соответствии с каноном на последних аккордах музыки я крутанул мужа на месте и, поймав под спину, достаточно низко нагнул, подхватывая под колено. И, конечно же, поцеловал. — Доброе утро! — Доброе утро, ангел! Ты снова сбежал от меня из постели, — я вернул Мика в вертикальное положение. — Зато печенья напек! — Кулинар ты мой. Действие мюзикла продолжается, и мы тепло завтракаем, перебрасываясь незначительными фразами, а потом еще и посуду моем бок о бок, толкаясь у раковины и плеская водой друг в друга. Отвлекает нас Вильям, он интересуется, приеду ли я сегодня в офис и, получив ответ, что лучше меня не ждать, замечает, что отправит ко мне курьера с каким-то важным пакетом из мэрии. — Там даже написано: «Вскрыть до пятнадцати ноль-ноль». — Ну так и вскрыли бы, — я слежу, как муж протирает сухим полотенцем тарелки, и мне не до пакетов от мэра. — Да вы что, мистер Баркер! — возмущенно удивляется секретарь. — За кого вы меня принимаете! — Ладно-ладно, Вильям, я пошутил, извините! — Мик оборачивается и грозит мне пальцем, как бы говоря: «Эй, приятель! Полегче!» — Хорошо, курьер будет у вас через тридцать минут. — Я предупрежу охрану. Пусть поднимается в квартиру. — Ты опять подшучиваешь над Вильямом? — расправляя полотенце для просушки, недовольно спрашивает муж. — Ну я же извинился. — Ммм, дорогой, не надо так делать. — Извиняться? Я моментально жалею об этой очередной глупой шутке, получая в ответ красноречивый взгляд из-под поднятых бровей. — Можно я тебе кое-что скажу? — Мик подходит вплотную и обхватывает меня одной рукой за талию, увлекая в гостиную. — Конечно. — Ты никогда достоверно точно не узнаешь, на что обиделся омега. Твои слова для тебя самого могут быть совершенно нормальными, а другого могут задеть или ранить, — муж подтолкнул меня к дивану, и сам сразу же устроился у меня на коленях, положил ладошки на грудь. — Особенно, когда твоя шутка задевает личные или профессиональные качества. Ты же знаешь, что некоторые относятся к омегам очень пренебрежительно. Я просто молча киваю под внимательным взглядом Мика. Без сомнения, он и себя имеет в виду. — Тяжело жить и работать, ожидая очередной насмешки. Даже если ты все делаешь правильно и стараешься изо всех сил, найдется умник, который решит, что ты хуже его просто потому, что омега. Вот, например, в редакции, где я работал, был один верстальщик-альфа, очень неприятный тип. Он всегда отпускал разные шутки про омег, говорил какие-то сальности, нарушал личное пространство, но считал это чем-то совершенно нормальным. Он даже не замечал, что именно говорит. Мог пренебрежительно хмыкнуть, смотря на работу других верстальщиков-омег, мог достаточно громко сказать: «Здесь вообще-то нужно делать по-другому, но откуда омеге знать, как правильно». Мог начать отпускать шуточки о течке или омежьих гормонах. И это было просто ужасно, он был просто ужасен. К счастью, я встречался с ним крайне редко. Или старший редактор, который был ко мне приставлен. Он был достаточно добрый, лишнего себе не позволял, но постоянно ронял фразочки типа: «Ого, никогда бы не подумал, что омега так может!», «Успокойся, какой ты нервный!», «Помой чашки, тебе же не трудно» и все остальное в таком же духе. Вроде бы, что тут такого? Он же в открытую не домогается. Но иногда такие слова ранят сильнее. Муж говорит все это с жаром, твердо и уверенно, и я вижу, что его сильно волнует затронутая тема. В его примерах нет ни слова про отца, но он здесь подразумевается. А еще его истинный, что одной лишь фразой обидел омегу и оттолкнул от себя. Мик ждет моей реакции, пытливо всматриваясь в мое лицо. — Я не подумал обо всем этом, родной. Извини! Я впредь буду тщательнее обдумывать свои слова. И попрошу прощения у Вильяма. — Умение признать свои ошибки — очень хорошее качество, — муж улыбается, довольный, что наставил меня на путь истинный. — Но лучше не по телефону, а при личной встрече. В завершение Мик чмокнул меня в лоб, в нос и в конце в губы. Но увлечься нам не дал пришедший курьер. — Я открою, — муж соскочил с моих коленей и стремительно скрылся в прихожей, а я остался задумчиво сидеть на диване. Муж поднял непростую тему, что касалась непосредственно его. Сколько всего пришлось вытерпеть моему омеге в жизни. Да еще всплыли какие-то верстальщики и редакторы, будь они неладны! — Рон, танцуй! — кричит Мик, появляясь на пороге гостиной с увесистым пакетом в руках. — Тебе письмо! — А можно зачесть предыдущий танец? — я сбрасываю оцепенение, делая в голове пометку «найти верстальщика». — Не думаю. Это будет не честно. — Ладно, — пришлось подняться с дивана и изобразить руками пару волнообразных движений, вызвав хихиканье мужа. — Так сойдет? — Ты прирожденный танцор! — Мик запечатлевает поцелуй у меня на губах и вручает конверт. — Пойдем откроем, а то до пятнадцати ноль-ноль не так уж много времени осталось. Так уж повелось, что всю корреспонденцию я открывал в кабинете. Муж подошел к окну: поразглядывать серый двор и капли дождя на окне — и оставил меня наедине с мэрской почтой. Из большого плотного пакета я достал конверт поменьше, а уже из него пригласительный билет на сегодняшний благотворительный рождественский вечер. А это значит коктейли, музыка, разговоры, чиновники всех мастей, лесть и натянутые улыбки. — Родной, хочешь сходить на выставку змей? — Что? — удивленно тянет омега и подходит со спины, обнимает высокую спинку кресла, заглядывая мне через плечо. — Благотворительный вечер в мэрии. Сегодня. — Фух! Я и правда подумал, что ты зовешь меня в террариум. — Ты боишься змей? — я чуть откатился от стола, чтобы муж устроился у меня на коленях. — Не знаю. Но мне кажется, что при встрече в восторг не приду. Так что за вечер? Все настолько плохо? — Это встреча так называемой элиты. Там никогда хорошо не бывает. Сплетни, пересуды, козни… — Не ходи. — Но там будет мэр… Он конечно прохвост, но благодаря первой нашей встрече я получил городские стройки. А это прибыльное дело, надо заметить. — Ты меня запутал, — Мик читал приглашение. — Бла-бла-бла, вечер, угу, благотворительная лотерея, поддержка онкобольных, начало в… в восемь! Подтвердить участие, ага, дресс-код black tie**. Ну, если верить написанному, то это нужный вечер. — Думаешь? — я все еще в сомнениях, а муж энергично кивает головой. — Ведь я могу просто послать чек. — И тогда мэр увидит, что ты пренебрегаешь его приглашениями, и не даст тебе больше ни одной стройки! Я невольно рассмеялся этому умозаключению. — Да, малыш, в этом ты прав. Придется пустить пыль в глаза. Ты ведь пойдешь со мной? — Ну конечно, — муж тоже улыбается. — Ни за что не упущу возможности посмотреть живьем на самого мэра. И его сына. Конкурентов надо знать в лицо! Мои протестующие и негодующие вопли заглушаются радостным хохотом омеги, что удирает от меня по коридору, но удачно спотыкается и падает на большой и мягкий диван в гостиной. Я сжимаю бока Мика в щекотке, проходясь по ребрам, а он отбивается и даже начинает хрюкать от смеха. — А-ха-ха! Прекрати! — муж ерзает и мотает головой, уходя от быстрых поцелуев. — Хватит! А то я … ха-ха-ха… не буду тебя одевать! И ты пойдешь не в black tie … ааа! А голый! Один быстрый и болючий тычок мне под ребра, и мы уже на полу. Мик сидит сверху и выглядит злым. Он по-настоящему хмурится, а я моментально затихаю, понимая, что в очередной раз за сегодня перегнул палку. — Я сказал — хватит! — указательный палец с довольно острым ногтем тыкается мне почти в нос, рука у омеги слегка трясется, и ноздри подрагивают от напряжения. Несколько секунд ничего не происходит, а потом Мик быстро поднимается и также быстро убегает наверх. — Бля… — протяжно выдыхаю и тру ладонями лицо, что-то меня сегодня заносит. — Ангел… — зову я и аккуратно проникаю в нашу спальню. Мик сидит перед окном на низком пуфике, зябко обняв себя за плечи. Вот я и мудак! — Малыш… — я подбираюсь совсем близко, опускаюсь на колени и не решаюсь его коснуться. Муж все делает сам: порывисто разворачивается и кидается на грудь. Он беззвучно всхлипывает и сглатывает слезы. — Любовь моя, прости меня! — Я испугался, так испугался! Это как будто воспоминание из детства. Я все прошу перестать, не мучить меня, но ничего не получается, ничего не меняется. Да еще и разговор недавний все всколыхнул. Страшно, как же это страшно! — Родной мой! Прости! Пожалуйста, прости! Я не хотел тебя напугать, я не рассчитал силы. Прости! — я готов сам себе набить морду, за то, какой я урод! — Меня опять замкнуло. Не делай так никогда больше. Я боюсь, что рано или поздно просто не смогу вернуться оттуда… — Мик посмотрел на меня влажными глазами, наполненными ужасом, и снова спрятал лицо. *** Здание мэрии светится огнями рождественских гирлянд, развешанных на фасаде, и желтыми прямоугольниками окон. Мы довольно быстро доехали на такси: когда со мной Мик, я не сажусь за руль, если предстоит пить алкоголь. Муж все еще немного грустный, хоть и заверил меня, что он в полном порядке. Черный классический смокинг сидит на нем идеально, лишь лицо почти сливается по цвету с белой рубашкой. Я просил прощения бесконечное количество раз, получая неизменный ответ: «Все в порядке», но все еще чувствовал свою вину. На входе в зал для торжественных приемов гостей встречает та самая беспроигрышная лотерея. Я опустил два банковских чека с нашими именами в некое подобие копилки и получил два номерка. — В конце вечера будет проходить розыгрыш. Внимательно следите за своими номерами! — предупредил на всякий случай служащий и сразу же потерял ко мне интерес. — Спасибо. Какой возьмешь? — я протянул мужу раскрытую ладонь с двумя кругляшками. Мик непроизвольно дернулся от одного лишь мимолетно брошенного на цифры взгляда. — Вот этот, — он берет дальний от себя, кажется, с номером тридцать шесть, оставляя мне пятнадцатый. — Родной, все хорошо? — я прячу в карман номерок и приобнимаю омегу за плечи, заглядываю в лицо. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? — Да-да, — он улыбается, сгоняя с лица легкую тревожность. — Все хорошо. Не обращай внимания. Пойдем, кажется, там весело. И муж увлекает меня в открытые двери, откуда слышится гул голосов и музыка. «Прямо как в октябре», — всплывает вдруг у меня давнее воспоминание. Я максимально собираюсь, обращаясь мыслями к Кевину Смиту. Он ведь тоже может оказаться здесь. Людей на вечеринке много. Вся верхушка власти, бизнесмены, журналисты, кто-то из знаменитостей. Я скольжу взглядом по залу, изредка киваю знакомым и дежурно улыбаюсь. — Ты знаешь всех этих людей? — удивляется Мик. — Не всех. Только избранных. Шучу! Кого-то я знаю лично, про кого-то только слышал. Познакомить тебя с кем-нибудь? Муж не успевает ответить, потому что нас прерывает мэр, незаметно подкравшийся сзади. — Мистер Баркер! Рад вас видеть. — Господин мэр, — я пожимаю протянутую руку. — Позвольте представить, мой муж Микаэль. — О, весьма-весьма рад, — фальшиво улыбается мэр, пожимая и омеге пальчики, а я наблюдаю, как муж преображается просто на глазах: расправляет плечи, выпрямляется, наклеивает на лицо радостную улыбку и сверкает глазами. — Господин мэр, очень приятно с вами познакомиться, — даже голос у мужа меняется с невыразительного на кокетливо-томный. — Вы же участвуете в нашей лотерее? — Конечно, и планируем получить самые лучшие призы! — Мик светится под хитрым прищуром политика. — В таком случае желаю вам удачи! — Спасибо! — отзываемся в один голос и следим, как мэр перемещается к другой группе отдыхающих. — Родной… — Что? — муж легкими касаниями поправляет мне бабочку и светит улыбкой, задерживая руки на моей груди чуть дольше, чем надо. — Что это? — Это политика, родной. Не волнуйся, я знаю, что делаю, — он поглаживает меня пальцами и легко-легко улыбается, словно не хандрил до этого и не плакал у меня на груди от испуга. — Познакомь меня с кем-нибудь. — С кем? Выбирай! — Кто здесь самый нужный тебе? Я оглядываюсь в поисках хоть кого-нибудь нужного, но не замечаю пока никого достойного нашего внимания. — Меня никто не интересует здесь. Я бы поговорил со строителями, но их пока нет. — Ну тогда пойдем туда, — кивком головы муж указывает на разношерстную тусовку, в которой можно заметить и глав районов, и каких-то чиновников, и еще не пойми кого. Я и глазом не успеваю моргнуть, как оказываюсь втянут в спор о городском коммунальном хозяйстве и совершенно не понимаю, зачем мне это. Это все Мик, заметивший, что некоторые улицы как раскопали три года назад, так обратно закопать и забыли. Слово за слово, и вот уже омега с коварной улыбочкой отступает в тень, а я выслушиваю пространную лекцию о том, что я дебил от какого-то мало приятного субъекта. И муж меня не подставил, нет, наоборот, благодаря его маневру в дураках остается мой оппонент, на которого окружающие начинают коситься с легким недоумением. — Бетон долговечнее асфальта, — с терпеливым вздохом тяну я ему в ответ. — Плюс обладает лучшей изностойкостью и экологически более безопасен. Да, подготовительных работ требуется больше, но бетонное покрытие прослужит почти сорок лет при минимальном ремонте. — И таким вы тоже занимаетесь? — перебивает меня глава Куинса. — Да, таким мы тоже занимаемся. Предоставляем весь спектр услуг: от первичной подготовки местности до заливки и гарантийного обслуживания. — Скажите, пожалуйста, никогда бы не подумал! Позвольте, — он ловко подцепляет меня под локоть и тащит прочь от удивленно открывшего рот спорщика. — Не обращайте на него внимания, он немного не в себе. — Я так и подумал, — мы остановились в некотором отдалении ото всех. — Кстати, меня зовут Мэл Кац, приятно с вами познакомиться! — Рональд Баркер, мой муж Микаэль, — муж на полшага сзади, укрывается за моим плечом и оттуда тянет ладошку, которую мистер Кац потрясает. — Очень, очень интересно вы обо всем рассуждали, мистер Баркер. Если вы знаете, то мы в Куинсе планируем проводить масштабную строительную кампанию. А в частности вычистить район Уиллетс-Поинт. — Я слышал, что муниципалитет выкупил большую часть этого района. — Да, мы сносим постепенно все гаражи, вычищаем эту помойку, и планируем сделать новый, совершенно безопасный и удобный для жизни район. Вы, кстати, не в Форест-Хиллс живете? — Нет, к сожалению. Мы живем в Бруклин-Хайтс. — Ну и как вам там? — Очень мило, спасибо, — подает голос Мик, незаметно проводя мне по плечам. — Так вот, мистер Баркер, меня заинтересовала ваша продукция. Долговечные дороги — это то, что не хватает нашему будущему новому жилому району. Я слышал про вас и вашу компанию много хорошего и готов обсудить с вами возможные варианты сотрудничества. — Блестящая мысль, мистер Кац! Я с удовольствием поработаю с вами. Мы договорились о завтрашней встрече и тепло распрощались. — Фух! — я обернулся к мужу, разглядывая его довольную мордашку. — Уиллетс-Поинт — это золотая жила, оттуда столько можно выкачать! Как у тебя это получилось? — Ловкость рук, — демонстрирует Мик ладошки, и я целую пальчики на каждой, радуясь такой мужниной сообразительности. — Господа, господа! — прерывает вечеринку мэр, он взобрался на сцену и энергично кричал в микрофон. — Добрый вечер! Очень рад всех вас видеть! Мы с вами сегодня собрались не просто так. На входе вы получили номерки, и теперь нас ждет лотерея! Приглашенные зашумели, стягиваясь ближе к сцене и доставая пластиковые кругляшки из карманов. Под всеобщее хмельное ликование мэр тянул из коробки фишки, выкрикивал номера и раздавал подарки: календарики, значки, ручки, кружки, рамки для фото. Бонусом к подарку служил поцелуй в щеку от сына мэра для альф и пожатие руки для омег от самого мэра. Мику досталась большая кружка с изображением хозяина вечера, и муж сморщился, заметив, что это чересчур наглядная агитация и так нельзя. Я получил календарь и слишком, на мой взгляд, затянутый поцелуй. — Он довольно милый мальчик, — шепнул Мик, когда я вернулся в зал под радостные аплодисменты. — Что я не так опять сказал? Мой красноречивый взгляд говорил сам за себя. Мне лишнее внимание со стороны посторонних омег тоже не нравилось, а Мик только подзуживал. — Подожди, родной, — муж вытянул из кармана маленький белый платочек и аккуратно что-то протер у меня на щеке. — Опять политика? — Верно, — мы стояли таким образом, что все действия омеги было видно со сцены. — Что мое, то мое, и никаких молодых мальчиков я не боюсь. Палец мужа утыкается в мою метку, отчего меня прошибает током, а еще Мик смотрит так вызывающе и страстно, что земля уходит из-под ног. Мне срочно надо найти укромный уголок, чтобы поцеловать своего ненаглядного мужа и не нарушать общественный порядок. Уголок нашелся, и нам даже никто не помешал в наших нескромных ласках. *** До окончания выставки моего ангела остается ровно один день. Тот самый, когда художник выйдет к своим зрителям, а в фойе установят колонны с его фотографиями. Мне самому волнительно, а уж что чувствует муж! — Кстати, все билеты на аукцион проданы, — в последний вечер мы сидим перед камином, и Мик разминает мне затекшие плечи. Сегодня день выдался суматошным. Много разъездов, много встреч, и к вечеру я был похож на выжатый лимон. Долгие переговоры с Кацем принесли плоды, мы сторговались на выгодных для нас обоих условиях, и альфа пригласил меня на обед. Потом опять были какие-то дела, переговоры и бумаги, бесконечные бумаги. Мик почти весь день провел с дедушками, Ирвин водил семью по магазинам и тоже утомил до невозможности. Грег привез моего разморенного омегу в офис около семи, а потом родственники уехали готовиться к завтрашнему торжественному вечеру. — Рон! У меня перед глазами витрины! Сплошным потоком одни витрины! Кошмар, как так можно? — Я не знаю, сладкий, — вышло не так сочувственно, как омега хотел. — Ой, извини, я, наверное, тебе мешаю. Я у себя посижу, — Мик собрался укрыться в своем кабинете. — Нет-нет, сладкий, не мешаешь! Не уходи, а то я совсем с ума сойду с этими завалами! — Хорошо, — муж мягко целует меня в висок, прижимая пальцы к щеке, а я поворачиваю голову и забираю у него чувственный поцелуй в губы. — Я тебя люблю, мой альфа. — Я тоже люблю тебя, ангел. Двадцать четвертого декабря наконец-то пошел снег, и практически сразу улицы побелели, и деревья обросли тяжелыми шапками. С утра я отвез мужа в салон красоты, а сам заехал на выставку. Холл было не узнать. По всему пространству комнаты располагались высокие легкие колонны, полные фотографий мужа. А по середине — большой куб и четыре самых изумительных фото, где Мик уже позировал по моей просьбе. Он смотрел в камеру и улыбался, такой солнечный, радостный, красивый, но везде разный. Кажется, один снимок был с Фиджи, два из Швейцарии и последний из Португалии. Я смотрел на них и вспоминал моменты, когда они были сделаны. Я помнил все до мельчайших подробностей, что говорил я, как отвечал Мик, как придирчиво выбирал позу, поправлял одежду, чтобы не было видно шрамы, как морщил нос от попавшего в глаза солнца, а потом заливисто смеялся и прижимал меня к себе как можно крепче. Особое место занимали наши свадебные фото с острова. Наша вторая по счету, но первая настоящая свадьба. Сколько волнений и тревог было с ней связано, но к счастью, все обошлось. Мой омега стал моим на каком-то совершенно новом уровне. Я непроизвольно дотронулся до кольца на пальце и быстро прикоснулся к нему губами. Там, на внутренней стороне ободка, выбито имя моего любимого мужа. И можно считать, что сейчас я поцеловал Мика. — Ну как вам? — интересуется галерист, заглядывая мне в лицо, будто это все он сам сделал. — Все очень хорошо. Мне нравится. — Хотите пройти в комнату для аукциона? — Нет, позже, когда мы вернемся вместе с мужем. — О, ждем вас с нетерпением. *** Он такой красивый в своей свободной жемчужно-серой рубашке с расстёгнутой верхней пуговкой. Такой свежий, такой соблазнительный, и когда чуть подаётся вперед, в вырезе мелькает наш талисман и видно несколько завитков от метки. Если она продолжит так расти, то ко второй годовщине нашей первой свадьбы опутает своим сложным рисунком и правое плечо омеги. Мик треплет волосы простым сильным движением, придавая стильной небрежной прическе еще больше хаоса, и смотрит на меня через зеркало. Взгляд дерзкий и нахальный, с вызовом. В принципе, у нас есть в запасе время, и без нас, конечно же, не начнут. Я без лишних разговоров вжимаю мужа в зеркало в прихожей. Он совсем не возражает, только выдыхает томно, прижимаясь к стеклу щекой. Поверхность сразу же запотевает, и Мик выводит изящным пальчиком сердечко и улыбается. Невозможно от него оторваться, я веду носом по шее, собирая тонкий запах. — Как же ты пахнешь! — Я просил Даниэля пользоваться средствами без отдушки, чтобы не перебивать, — муж учащенно дышит, на него тоже накатывает возбуждение. — Я же знаю, как тебе нравится мой запах. Ах! Вздох срывается с его губ, когда я задеваю языком метку. Мне нравится, мне всё нравится. И запах, что только усиливается от нашего взаимодействия, и податливость омеги, его красные губы и подернутые дымкой глаза с искорками на дне, и вся атмосферность ситуации, когда мы стоим в коридоре, готовые к выходу, и муж позволяет впечатать себя в зеркало и ласкать отзывчивое тело, жарко шептать на ушко какие-то глупости и отвечает на мой зов всем своим существом. — У меня крышу сносит, какой ты невероятный, роскошный, мой! — я вожусь с пуговицами на рубашке Мика и слепо целую его в шею, в затылок, прикусываю мочку уха и, наконец, распахиваю полы ненавистной одежды. — Само совершенство. Красивый, какой же ты красивый. Смотри! Я требовательно рычу и тяну мужа на себя, отклеиваю его от зеркала и заставляю смотреть. Мы отражаемся оба с ног до головы и представляем собой фантастическое зрелище: возбужденный, раскрасневшийся Мик облизывает губы и смотрит на себя во все глаза, дышит тяжело, шумно, высоко поднимая грудь, я держу его одной рукой поперек живота, второй несильно фиксирую за шею, пальцев не сжимаю, чтобы не оставить следов, а просто удерживаю его голову в прямом положении. — Смотри! Ты настоящее произведение искусства! Существо с другой планеты, мое наваждение. Ты забрал мое сердце, мою душу, мою волю, подчинил целиком и полностью. Делай со мной, что угодно, о ангел мой, о демон мой! Я поворачиваю голову мужа и требовательно целую, практически впиваюсь в приоткрытые губы, а он не сопротивляется, подается навстречу и несдержанно стонет, всхлипывает от накативших эмоций. И Мик без сомнения что-нибудь бы мне ответил, но не может, потому что плавится в моих руках, растекается лужицей удовольствия и неги. Сил хватает только на то, чтобы не рухнуть, когда мой разгоряченный член достаточно грубо врывается в податливое нутро мужа. Он жмется, охает и неосознанно закрывает глаза. — Нет, — я встряхиваю Мика сильным движением, насаживая глубже. — Не закрывай глаза, смотри! Вот ты, настоящий ты. Свободный, открытый, сильный. Тебе нравится таким быть? Нравится? — Да! — почти воет омега, все-таки закатывает глаза от пришедшего оргазма и вздрагивает на моем члене. Я успеваю выскользнуть и кончить снаружи, не запирая мужа в сцепку, которая вот сейчас точно не нужна. Вечером, после всех волнений аукциона и выставки, когда мы будем полностью свободны, и немного взбудоражены, и возможно слегка пьяны, вот именно тогда я и планирую затрахать Мика до потери памяти, стеклянных глаз и ватных ног. А сейчас мы торопимся, и хорошо, что я не испортил любимому одежду. — Люблю тебя, как же я люблю тебя, — жаркий шепот ударяется в потный висок моего омеги и вызывает ответную благодарную улыбку. *** Второй раз собраться у нас получается гораздо лучше. Мик светится от счастья и прячет в глубине глаз лукавую улыбку, как будто знает о жизни больше, чем все остальные, и ему ведом секрет, как удержать счастливые мгновения навсегда. Муж внимательно меня осматривает и остается доволен результатом. — Ну как? — на всякий случай уточняю я, потому что хочу услышать ответ немного хриплым, сорванным от сладких стонов во время недавнего секса, голосом Мика. — Ты великолепен и полностью соответствуешь образу красавчика-миллионера, — отзывается муж низким голосом, волнуя мою горячую кровь. — Поехали, а то затрахаешь меня до смерти раньше времени. — Этим я планирую заняться вечером. На улице немного вьюжит, поэтому машину я веду аккуратно, но добираемся мы все равно очень быстро. Мне не терпится увидеть реакцию Мика на новую часть выставки, я тяну его за собой по ступенькам, и в холле муж ожидаемо ахает и распахивает свои нереальные глаза в немом восторге. — Что это? — шепчет тихо-тихо и алеет щеками. Несмотря на некоторые грязные словечки, появившиеся в лексиконе омеги, он все еще краснеет и смущается от моих неуемных проявлений чувств. — Это и есть сюрприз, любимый. Нравится? — У меня нет слов! Мик игнорирует приветственные вопли галериста и бредет вдоль колонн, задерживая взгляд на своих образах. Он останавливается около самых больших фото и смотрит на каждую минуты по три. На лице у омеги мешаются самые разные эмоции: и восхищение, и удивление, и смущение. — Зачем все это, Рон? — Позже объясню, ангел. — Хорошо. Выставка постепенно заполняется людьми. Сегодня особый день — вход только для купивших билеты. Посетители бродят по холлу, пьют шампанское, разглядывают фотографии, переговариваются. Я вроде слышал дедушек, надо бы к ним выйти, поздороваться, но Мик не готов покинуть нашего убежища в зале для аукциона. Он ходит рядом с дверью в холл, пытается подслушать разговоры, но все тщетно. Как обычно любимый переживает, но сегодня в двойном размере — он выставляет не только картины, а по моей прихоти еще и себя на суд толпы. — Ангел мой, ты прекрасен, — спешу в очередной раз напомнить мужу, но он лишь нетерпеливо отмахивается. Официальная часть начинается с приветствия галериста, и он зовет к себе Ангела. Муж выглядит уверенно, но я-то знаю, как сильно омегу потряхивает — он до этого судорожно сжимал мою руку. На него смотрят, его фотографируют, им восхищаются. — Здравствуйте! — звонко выдает муж, ловит мой взгляд и выдыхает, успокаивается. — Я тоже рад вас всех приветствовать. Это не первая моя выставка картин, но здесь, в моем родном городе, мои картины впервые. Я надеюсь, они вам понравятся так же, как нравятся моему мужу. Ведь это он все организовал. И за это я очень ему благодарен. Спасибо тебе, дорогой! Мик тянет руку, и я моментально оказываюсь рядом, касаясь его щеки в одобрительном поцелуе. Снова щелкают фотовспышки, я отыскиваю взглядом дедушек, они совсем близко: Ирвин со второго ряда машет нам рукой, Грег сдержанно улыбается в усы. И я в который раз ощущаю, насколько счастлив в окружении моих родных и любимых людей. — Да, это мой муж! — чуть более хвастливо, чем следовало бы, заявляю я, крепко держа Мика за руку. — И он делает поистине потрясающие вещи! Каждая его картина — это настоящий шедевр, потому что он сам шедевр. И фотографии, что вы видели в холле, доказывают мои слова. Ангел мой, ты мое самое главное сокровище! Я люблю тебя! Речь получилась недлинная, но вдохновленная, и я закрепляю ее эффект цепким поцелуем под очередные щелчки фотоаппаратов. Мик скользит по залам, умудряясь быть во всех местах сразу. Он постоянно с кем-то говорит, улыбается и жмет руки. Практически каждый гость посчитал своим долгом перекинуться с художником несколькими словами. Немногочисленные журналисты тоже кружатся вокруг, но с ними муж немногословен. На многие вопросы он отвечает, как и планировал «Этим занимается мой муж», и я на него не в обиде. Наоборот, с охотой общаюсь со всеми, кого он отшил. — Мальчик мой, — шепчет мне на ухо Ирвин вопреки своему обычному громогласию. — Это просто шикарно. Дедушка немного захмелел, раскраснелся: ему тоже досталось внимание публики, как близкому родственнику. Он старался не болтать лишнего, сдерживая себя, но Грег был рядом и одним своим видом приводил мужа в чувство. — Наш зайчонок настоящий гений! Так и передай ему, а то к нему не подступишься, — дед похлопывает меня по плечу. — Пойду я, а то там весь Токай выпьют! И немного шатающейся походкой Ирвин удаляется к фуршетным столам, и его рядом со мной заменяет Грег: — Куда уже успел свинтить? — Пить ушел. — А, ладно, — подумав, машет альфа рукой. — Завтра ему устрою промывку мозгов, а сейчас пусть покуролесит немного. Мы оба улыбаемся веселому настрою Ирвина и, конечно же, сами не пьем. Нам еще своих омег по домам везти. — Вы молодцы, — негромко замечает Грег. — Такое дело провернули. Горжусь тобой, внук! С тех пор, как я вышел из подросткового возраста, Грег был достаточно скуп на разговоры по душам. Он помогал, советовал, учил, но открыто чувств не проявлял, а заботу и свою своеобразную любовь показывал через поступки. Так что услышать такую похвалу очень приятно. — Спасибо, дед! Все благодаря тебе, твоими усилиями. Он тоже похлопывает меня по плечу, как недавно это делал Ирвин. — Пойду-ка посмотрю, где там мой неугомонный. Пока он отходит, я нашариваю глазами мужа и холодею. Он разговаривает с красивым омегой, с деятельным разговорчивым омегой, что крутит головой и взмахивает руками, восхищаясь картинами. Он говорит с Виктором Смитом. Нет, каков был шанс встретить Виктора на этой выставке? Очевидный ответ — сто процентов. Почему-то я слишком поздно подумал, что он должен прийти обязательно. А раз Виктор здесь, значит и Кевин где-то рядом. Пока не случилось ничего нехорошего, я спешу подойти к мужу и окутать его своим защитным запахом. — Рональд Баркер, — в знак приветствия целую протянутую омегой руку и оцениваю внешний вид мужа бывшего друга. Снова в голове щелкает календарь. Он должен был родить где-то в июле, сейчас их ребенку около полугода, и Виктор в отличной форме, да еще и фонд свой не бросил. Молодец! — Очень приятно познакомиться, — тянет собеседник без лишних кокетливых ноток в голосе, но вскидывается внезапно. — Баркер? Рональд Баркер? Боже мой, вот это совпадение! А я Виктор Смит, муж Кевина, вы учились вместе. — Да, учились, — нет причин отнекиваться. — Он так обрадуется! Он буквально недавно вас вспоминал. Кевин, иди сюда! — с живейшим нетерпением кричит Виктор, обернувшись назад, и через толпу с легкой расслабленной улыбкой к нам идет Кевин. Против воли я напрягаюсь, деревенею и перемещаю руку мужу на талию, сжимая его в защитном жесте. Мик притирается ко мне спиной, откидывает голову на плечо, говоря, что все в порядке. Он не дрожит, не паникует, а спокойно ждет, когда Кевин дойдет до нас. В отличие от приближающегося альфы, улыбка которого тает с каждым шагом. Он подмечает все: и мою руку, сжимающую талию Мика, и его расслабленную позу, с головой на моем плече, и мою сгустившуюся ауру. До нас доходит почти труп, с серым перекошенным лицом, а Виктор этого совсем не замечает, щебечет бодро, весело и уверяет, что эта встреча просто какое-то волшебное совпадение. — Кто бы мог подумать, Кевин, что твой друг замужем за художником, на которого я так долго охотился! — заливается Виктор звенящим смехом. — Никто, — с трудом выдавливает из себя Кевин и никак не может насмотреться на моего мужа. Мы молча сверлим друг друга тяжелыми взглядами, а Виктор замечает чудесную метку Мика и просит посмотреть, потому что это красиво и невероятно притягивает. Цветущие метки только у истинных, у Смитов обычная, которую надо обновлять гораздо чаще. Мик позволяет другому омеге насладиться своим узором, слегка сдвигая ворот рубашки, стараясь не показать шрама, тянущегося параллельно ключице. — О, какая красота! — Виктор в восхищении. — Значит, Рональд, вы встретили своего истинного? Кевин говорил мне об этом, а я, знаете ли, в свое время хотел вас познакомить со своим помощником. Он, в общем-то, хороший парень, особенно когда молчит. — Да, встретил, — отзываюсь легко и просто, следя за Миком и его истинным. Они снова смотрят друг на друга, и муж выглядит совершенно спокойным, ни тени волнения, ни намека на приступ. Он опускает свободную руку между нашими телами и крепко сжимает мое бедро, словно желая сказать «Все хорошо. Я с тобой!». *** Мы вышли во внутренний дворик галереи втроем, оставив Виктора на попечение галериста. С чуть перебравшим Ирвином оставлять этого омегу я не рискнул, дед конечно про нас ничего лишнего болтать не будет, но лучше перестраховаться. На улице холодно, снежно, я набросил мужу пальто на плечи и отошел в сторонку, кипя от ревности и не желая оставлять своего омегу наедине с чужим ему альфой. Хотя как чужим… Это его истинная пара… Эти двое стоят друг от друга достаточно далеко, и Кевин все мнется, не в силах что-то из себя выдавить. — Ты очень изменился, — начинает друг. — Стал совсем другим. Я даже поначалу тебя не узнал. — Ты никогда не отличался внимательностью, — Мик не упускает возможности поддеть альфу. — Черт! — Кевин трет лицо, ему максимально неловко давить из себя эти слова. — Прости меня. Если конечно можешь. Прости! Я настоящий мудак! — Возможно и мудак, но в том, что случилось, нет твоей вины. Виноват мой страх перед отцом. У меня был один шанс из миллиона, и я его упустил. Конечно, сейчас я понимаю, что надо быть настойчивей, но …Тяжело живется человеку, которого не любили в детстве родители. У тебя же есть ребенок? — Да, — нервно дергается Кевин. — Береги его, целуй, обнимай и всегда говори, какой он чудесный, замечательный, умный, красивый. И люби. Не за что-то, не за оценки в школе или поведение, а просто потому, что он рядом с тобой, что он твой сын. Только так. А насчет прощения… Я не держу на тебя зла, ты не сделал мне ничего плохого. Я был рад общаться с тобой, пусть и как с другом. Я, по-моему, даже и не любил тебя по-настоящему. Это скорее был зов природы, слепое обожание истинной пары. Теперь-то мне есть с чем сравнить, — Мик оглядывается через плечо, находит меня и смотрит несколько секунд с легкой улыбкой в мои полные обожания глаза. — Любить умом и сердцем того, кого ты хочешь, кого выбрал сам, и получать в ответ такую же отдачу — это волшебно. Ради этого и стоит жить. Но мне ли об этом тебе рассказывать. Виктор чудесный. Живой, яркий, красивый. Вы очень хорошо смотритесь вместе. Желаю вам счастья. А про меня забудь. Считай это моим капризом, но я никогда больше не хочу с тобой встречаться. Ты странным образом напоминаешь мне отца, а это не самые желанные воспоминания в моей жизни. Мик замолкает и слегка пошатывается. Видимо сегодняшний суматошный день совсем его измотал. Мне хватает всего секунды, чтобы оказаться рядом и мягко его поддержать. — Ангел… — Все хорошо, — омега льнет ко мне всем телом и душой. — Просто день сегодня сумасшедший. Отвези меня домой. Прощай, Кевин Смит. Последний долгий взгляд, и я увлекаю мужа прочь. Машина мягко скользит по почти пустой дороге, мы едем домой. Мик молчалив и задумчив, упрямо смотрит вперед через лобовое стекло и крепко сжимает мою руку. — Родной? — Да? — он с охотой поворачивает ко мне лицо. — Как ты? — Все в порядке. — Не хочешь поесть? — Нет. Я хочу горячую ванну, массаж стоп и что ты там говорил про затрахать до потери сознания? Я посмеиваюсь такому настроению супруга и ловлю его хитрую улыбку и игриво закушенную губу. *** Горячая ванна расслабляет неимоверно. Омега намешал каких-то масел, солей, налил пены, и мы почти утонули в ароматном пару. Только титаническим усилием я собрал себя в кучу и отнес любимого в спальню. — Ноги! — выпутываясь из мокрого полотенца, велит Мик и раскидывается на кровати как есть, полностью обнаженный, без какого-либо стеснения. Я наливаю в ладонь какое-то очередное масло и медленно втираю его в свод стопы омеги. Он урчит от удовольствия и закрывает глаза, позволяя наслаждаться его видом. Естественно одними пальцами я не ограничиваюсь и через некоторое время подключаю язык, губы и зубы, покусывая чувствительные щиколотки своего чуда и получая первые полноценные стоны. Когда обе стопы оказываются обработанными, размятыми, облизанными и обцелованными со всех сторон, можно медленно двигаться дальше, вверх по стройным ногам. Я не пропускаю ни миллиметра теплой кожи любимого, и дорога до крепко возбужденного члена омеги занимает почти пятнадцать минут. Я не отказываю себе в удовольствии и забираю первый оргазм губами. Мик трепещет, обласканный и разморенный, поджимает пальчики на ногах, а кончив, вытягивается с блаженной улыбкой. — Иди сюда, — велит приказным тоном мой повелитель. — Я хочу тебя поцеловать. — Слушаюсь и повинуюсь, — скольжу по его телу вверх, задевая подбородком нежный сосок, и получаю томный тягучий поцелуй. — Ах, как хорошо, Рон, как хорошо! Мик путается ногами в покрывале, жарко стонет, пока я разминаю ему спину и упругие ягодицы. Ласки текут и текут по совершенному телу омеги и не останавливаются, я не останавливаюсь. Он кончил уже два раза, сейчас будет третий, а мой член даже еще не входил в него. Коварный план про стеклянные глаза и ватные ноги постепенно воплощается в жизнь. Воистину, Кевин Смит служит неким катализатором в нашей интимной жизни. После первой встречи этих истинных, мы целовались, как неуемные подростки, на острове после звонка Кевина, который Мик, скорее всего, слышал, он позволил забраться языком практически в попку, и вот теперь он тонет в моих ласках, выплескиваясь на постель с протяжным глухим стоном. — Еще, Рон, не останавливайся! — Никогда, моя сладость! Мик скребет меня по спине подушечками пальцев и хочет прижаться ближе, но ближе уже некуда. Мы и так вросли друг в друга, и муж оплетает меня ногами как плющ дерево в лесу. Я должен себя контролировать хотя бы минимально, и если кончать, то без узла, чтобы качать мужа на волнах оргазма очень долго. Он не успевает среагировать и сжать меня внутри, прежде чем я выскальзываю и, соединив наши члены, довожу до разрядки обоих рукой. — Ты играешь не по правилам! — выдыхает Мик после пары десятков секунд, нужных для восстановления. — Почему? — я вожу языком по его перепачканному животу, гоняя белесые капельки туда-сюда. — Я хочу узел! — Не так быстро, сладкий, не так быстро, — я холодно дую ему на соски, заставляя ежиться и отползать по кровати. Ноги совсем не держат, колени омеги разъезжаются по мокрому скомканному покрывалу, пропитавшемуся потом и спермой. Скорее всего, его придется выбросить, но разве это сейчас нас волнует! Я крепко держу Мика за талию и тараню его чудесную попку достаточно сильными толчками. На каждом он всхлипывает и мотает головой, даже не пытаясь вникнуть, что происходит. Наш марафон идет уже третий час и очень похож на обычную течку, которой мой омега лишен в физиологическом плане, но мы переживаем ее морально. Желание гуляет по телу, член наливается после окончания за считанные минуты, и мы снова вплавливаемся друг в друга. В редкие проблески сознания Мик даже пытается руководить, управлять мной, но быстро устает, измотанный дикими скачками. — Боже, — он почти плачет от истомы. — Чего ты такого напился, что мучаешь меня уже четыре часа? — Я пьян тобою, — я подгребаю расслабленную тушку мужа под бок и проезжаюсь языком по его ушку. — Я сейчас сдохну! — на всякий случай предупреждает Мик и испускает вздох, но не последний, а невероятно сладкий и призывный. — Значит, меня накачал чем-то! — Исключительно своей спермой, сладкий, — я продолжаю терзать мужа колючими поцелуями. — Она у тебя с кофеином что ли? — Нет, радость моя, только белки и аскорбиновая кислота. — А она-то для чего? — хихикает омега. — Это природа, прелесть моя. И чтобы кисленько было. — Рооон! Я лежу на спине, упираясь пятками в кровать, и высоко вскидываю бедра. Мик цепляется за мои колени, но никак не может поймать ритм и от этого разочарованно хнычет. Никогда до этого таких ноток в его голосе я не слышал. Он устал, держится на грани, но продолжает настойчиво пытаться получить от меня узел. — Не могу, не могу больше, — Мик совсем повисает, перестает шевелиться, и я тяну его назад, укладывая на себя. Приходится прижимать омегу плотно к себе, чтобы не выскользнуть, но длина моего члена позволяет провернуть этот маневр. Вот где пригодились мои дарованные природой размеры. Угол проникновения меняется, и я задеваю какие-то новые точки внутри Мика. — Хо-о-о, — он скорее не стонет, а уже хрипит, и я размышляю, как мне достанется от него с утра и чем лучше лечить больное горло. — Сильнее! Сильнее в такой позе не получится, но я прилагаю все мыслимые и не мыслимые усилия. — Если ты и сейчас кончишь не в меня, то я не знаю, что с тобой сделаю, — из последних сил шипит дорогой супруг. — Откуда столько прыти? — насмешливо интересуюсь и задеваю блестящий перевозбужденный член омеги. — Я… я не шучу! Или в меня, или пошел на хрен! — Да что ты говоришь! — я скидываю мужа на кровать и подтягиваю к себе, несмотря его на слабые трепыхания. В грудь мне упирается дрожащая нога и давит пяткой. Я прихватываю ртом розовый пальчик и обсасываю с наслаждением. — Рон! — звенящий голос отрывает от такого увлекательного занятия. — Я серьезно. Я больше не могу. И шоколадные глаза смотрят с мольбой. Видимо, я несколько переборщил и падаю вниз, сцеловывая появившиеся слезки. — Сейчас все будет, маленький! Я все сделаю! Одним мощным движением я врываюсь в омегу и зажимаю его голову руками, фиксирую и смотрю в глаза, а мои бедра живут своей жизнью. Я толкаюсь жестко и коротко, придавливая Мика в кровати. Постельное белье тоже придется выкинуть. И матрас, наверное, тоже… Любовная горячка дорого обходится. Мои старания приносят плоды, любимый снова заводится, начинает подмахивать, насколько это возможно в таком положении. Его член крепко зажат между нашими телами, так что даже помощь в разрядке ему не понадобится. — Да, да! Так! Так и надо быыыло! — шепчет как в бреду мой ангел. Я его не целую, просто держу голову и впитываю эмоции своим раскрытым ртом. Меня самого, наконец, сильно ведет, оргазм подступает максимально близко. И вот я выплескиваюсь, загнав себя поглубже, чувствую своим животом, как раздувается узел внутри у омеги, и получаю ту самую реакцию, которую добивался. Мик громко кричит и вытягивается всем телом, руки и ноги выпрямляются крайне неестественно, пальцы растопыриваются, и крупная дрожь поднимается из глубин организма. Я отстраняюсь и смотрю во все глаза за этим невероятнейшим экстазом. Глаза моего чуда закатываются, и мышцы ануса плотно-плотно сжимаются, запирая меня в омеге надолго. От давления и тесноты я сам кончаю еще раз, подрагивая и прикрывая глаза, но до состояния Мика мне далеко. Он уже не со мной, а где-то в параллельных мирах и на других планетах. Стеклянные глаза смотрят в потолок, и веки медленно-медленно моргают. *** Солнечные зайчики прыгают по комнате и периодически попадают в глаза. Зима снова решает поменять погоду и залить город, засыпанный вчера снегом, ярким солнышком. Я открываю глаза и щурюсь от света, что проникает через неплотно закрытые шторы. Что же, сам виноват. После ночного марафона просто не было сил задернуть их поплотнее. Под боком сопит и возится муж, и я выкапываю его светлую голову из одеяльного плена и устраиваю у себя на плече. — Мвамф! — выдает Мик и безуспешно пытается разлепить веки. — И тебе доброе утро, любовь моя! — я поглаживаю его по щеке и любуюсь утренним сонным видом. — Где мы? — уже более осмысленно выдает он, но глаз не раскрывает. — Дома. — Ммвф! — Малыш, ты изобрел свой собственный язык? — С тобой изобретешь, — омега слепо тыкается губами мне в щеку. — Что ты со мной вчера сделал? — Как и обещал — затрахал до потери сознания. Ты же сам просил. — Я не имел в виду прямо до потери сознания. Я хотел просто сбросить напряжение. — Ну ведь сбросил? Сбросил? — я потряс Мика за плечо, и он был вынужден признать, что сбросил. — И тебя бы куда-нибудь с удовольствием сбросил, — проворчал он в конце. — Не сердись, сладкий. Лучше скажи, тебе было хорошо? — Мне… мне было так хорошо, что я думал, что умру! — Ну-ну, без жертв! — я все еще глажу его по щеке. — Еще будем спать? — Нет, солнце в глаза светит, не получится. — Так ты даже их не открыл, ангел! — Не могу, сил нет. — Давай помогу, — я подтянул Мика повыше и принялся целовать, скользя губами по всему лицу. От легкой щекотки он заелозил, посмеиваясь, и наконец раскрыл непослушные веки. — Ура, получилось! — мой шутливый крик прокатился по комнате. — Ага. А кстати где мы? — Малыш, ты уже спрашивал. Мы дома. — А? — В гостевой спальне. В нашей… не совсем чисто. И нам придется выбросить покрывало. И постельное белье, и матрас. Мик замирает, а потом счастливо смеется, потрясая головой. — Рон! Ты засранец! — Я знаю, сладкий, я знаю. *** У дедушек дома тепло, пахнет хвоей и жареной индейкой. Мы приехали во второй половине дня, когда наконец-то смогли вылезти из кровати, и Мик более-менее расходился. Я совсем за ночь его измочалил и собственноручно мазал заживляющей мазью, норовя то чмокнуть в живот, то укусить за аппетитную попку. — Мальчики мои! — Ирвин светил улыбкой и выглядел как человек, у которого не бывает похмелья, уж слишком жизнерадостно. — Давайте скорее, проходите! Вы как раз к обеду. — Мы и не сомневались, дедуль! — В этом доме, приехав к абсолютно любому времени, можно сразу же попасть на обед, — заметил Грег из гостиной. — Будешь ворчать, оставлю без индейки! — тут же полетел восстанавливать справедливость Ирвин, оставив нас раздеваться и переглядываться с улыбками. — Выставка — просто шикарная! — пообедали мы относительно тихо, но когда перебрались к камину, Ирвин снова начал трещать. — Картины, помещение, свет — все подобрано просто идеально. А фуршет! Не описать словами. — Особенно пятнадцать бокалов токайского, — снова ворчит в усы Грег. — Токайское не текила, как вошло, так и вышло, почти без последствий, — отмахивается старший омега. — Без последствий? — удивленно замечает Грег, и завязывается обычная семейная перепалка, которая прекращается только после вручения подарков. Ирвин все-таки купил охотничий карабин для своего горячо обожаемого супруга, а в ответ получил тонко выделанную вазу. Дедушки затихли любуясь подарками, даже на время забыв про нас. Мы же не придумали ничего оригинального и снова вручили им путевку на отдых. На этот раз — две недели в Лондоне с обязательным разграблением Селфриджес и Хэрродс и посещением королевской охоты. Оба родственника даже немного расчувствовались и полезли обниматься. — Ты точно ничего не хочешь в подарок, ангел? — мы укладывались спать в доме дедушек. — Самое главное у меня есть, — Мик прижался к моей груди, греясь. — Что же это, радость моя? — Мой любимый альфа! *** В Ницце солнечно, но ветрено и холодно, даже несмотря на плюсовую температуру. Мик кутается в свой любимый «спальный мешок» и прячет руки в объемных карманах. До дома нам предстоит добираться на яхте, и пока нас не было, над капитанским мостиком установили закрытую кабину, защищающую от пронизывающего морского ветра. — Ты можешь посидеть в каюте, если замерз, родной. — Нет. Я хочу побыть с тобой, — и муж устраивается на своем привычном месте — на кожаном диванчике рядом со штурвалом. Яхта плавно заводится и, рыча мотором, отходит от причала. Вокруг очень хорошо пахнет: морем, солью, солнцем, ветром и моим омегой, что смотрит вдаль со странным выражением в глазах. — Ангел, все хорошо? — Да-да, Рон. Все хорошо. Просто задумался. — О чем, любовь моя? — А что будет дальше, Рон? — Дальше… Дальше будем мы, родной. Мы и наша любовь. Продолжение следует...