Жить

Солнце на безоблачном голубом небе, слишком яркое для конца осени. Шум города: бесконечная череда машин, гула и сигналов. Стук каблуков по асфальту, череда людей, обрывки историй, взглядов, разговоров: компаний и телефонных. Всё то, что навалилось на него тяжёлой волной в первый день выхода, всё то, что оглушило и расфокусировало наплывом хорошо забытых ощущений, нормальных для большинства людей, очень быстро стало такой же нормой как было «До», а теперь и вовсе отошло на второй план. А на первом… — Это точно нормально? — Не точно. — А почему тогда… — Это Федя. Было бы не нормально, будь с ним, э-э-э… Нормально. — Но ты уверен, что ничего не случится? — Котик. Я бы не подверг тебя опасности. Это не повторится снова. — Да, я знаю. Вопрос был о тебе. — Обо мне? Котёнок! Я всегда лучше всех, тебе ли не знать? Они шли в кофейню, держась за руки. Сигма думал, что привычка переплетать пальцы с тёплыми пальцами парня отойдёт с его возвращением в реальность, думал, что то тепло и защита, которые он искал в бесконечном плену темноты и четырёх стен, окажутся не такими важными в реальности, думал, что всё изменится и в глубине души боялся того, что должно произойти. И знал, что Гоголь боится того же. Он оказался частично прав: привычка благополучно ушла в прошлое, осталась в подвале, уступая место новому — сознательному желанию брать его руку в свою каждый раз при встрече. Не из страха, но из-за приятного тепла, заполняющего его изнутри каждый раз от этого простого жеста. Из-за тёплого света, который он видел каждый раз в глазах парня. Улыбки — новой, не той, что прежде, не натянутой или вымученной, не улыбки-маски, не улыбки смеющегося клоуна, нет. Улыбки его самого. Гоголя. Это изменение не оказалось единственным, но всё остальное закономерно отходило на второй план от простого факта: они хотели быть вместе. Действительно хотели. И внезапно оказалось, что этого может быть вполне достаточно. Конечно, были проблемы, выросшие в основном на совместных страхах: его — страха возвращения в реальность, Гоголя — страха его ухода. Он знал, что при каждом расставании на душе его парня тяжело и неспокойно, знал, что Гоголь борется с собой каждый раз, чтобы отпустить его, знал, потому что ему самому было сложно существовать во внешнем мире без парня. Но так же знал, что им нужно это пройти. И знал, что Гоголь знает тоже. «Вместе, даже когда не рядом» — то, чего бы он никогда не понял «до», и то, что так хорошо понимал теперь, заново учась жить и помогая парню учиться тоже. Сложно, но… В итоге так, как нужно. И теперь они шли к Фёдору — ещё одна вещь, с которой требовалось примириться и разобраться. Гоголь каждый раз мирился с тем, что приходится отпускать его во внешний мир, Гоголь доверял ему снова и снова, и теперь ему пора было довериться Гоголю, когда он говорил, что Фёдор не причинит вреда. Нужно было видеть в нём не своего похитителя, а друга своего парня. Сигма готов был попробовать. — Если боишься — не пойдём, — в который раз предложил Гоголь, останавливаясь перед входом в кофейню. Они почти пришли. — Я в порядке, — заверил его Сигма, останавливаясь напротив и решительно поднимая на парня глаза. Приподнимается и обнимает за плечи. — Сделаем это, я готов. — Ох, Котик, прекрати быть таким милым, — выдыхает судорожно Гоголь, обнимая его за талию. — Если продолжишь, мы… Сигма не слушает: прикрывает глаза и сам тянется за поцелуем, и Гоголь подхватывает и направляет, вжимает в себя, углубляя, снова опуская ладонь на щёку парня — словно вокруг никого, словно город не шумит и не живёт вокруг своей жизнью. Впрочем, они оба допускают, что в этот момент действительно не живёт. — Всё, — выдыхает Сигма, разрывая поцелуй, — правда пора. — А может сперва мороженое? — словно невзначай предлагает Гоголь, кивая на тележку на противоположной стороне улицы. Сигма глядит в зелёные глаза и не сдерживает улыбки. Кивает. — Мороженое.

***

За дальним столиком одной из многочисленных уличных кофеен Йокогамы сидели двое. Фёдор, даже с приходом холодов не изменяющий осеннему чёрному плащу, в котором он сидел даже за столом, и высокий парень с неряшливыми каштановыми прядями, спадающими на лоб. Его собственный бежевый плащ неряшливо висел на стуле. Парня звали Осаму Дазай. — То есть ты отпустишь их просто так, — протянул он, с лукавой улыбкой покачиваясь на стуле. — Я бы и так отпустил, — заявил Фёдор. В отличие от собеседника он предпочитал как и прежде не разбрасываться эмоциями, но теперь что-то неясное всё же скользило временами в его взглядах и движениях. Впрочем, по большей части люди знали его слишком мало, чтобы заметить подобное. Заметил бы разве что Гоголь, но его не было рядом: Гоголь кормил своего парня мороженым снаружи и только-только собирался войти в кофейню. — Отпустил бы? Если бы я не вышел на тебя? — Думаешь я взял его только потому, что ты точно бы взялся за это дело? — изогнул бровь Достоевский, глядя прямо на парня: долго и темно, как он умел. Впрочем он знал, что Дазай не ведётся на этот взгляд. — Думаешь я спланировал это, дал наводку его семье, которая точно обратилась бы к такому как ты, а не в полицию из-за собственных заёбов и проблем с законом? — Да, думаю так и есть. И ты знал, что они не из тех, кто станет афишировать подобное. — Не все мои дела вращаются вокруг тебя. — Да?! — притворно изумился Дазай. — То есть у нас не двойное свидание?! — Заткнись, — после паузы попросил Фёдор, изящно подвигая к себе чашку. Конечно же — с кофе. — Однако мне интересно, что ты ещё предполагаешь. — Хочешь знать? Ну-у… — тянет парень, и забавно прикусывает щёку. — На самом деле немного. Думаю ты знал, что я возьмусь за это дело. Для того и взял его. Знал, что семья не станет идти в полицию и афишировать. Может быть знал даже, что твой пёсик захочет ему помочь. — Гоголь очень предсказуемый, — кивнул Фёдор. — Что ещё? — Пока я не понимаю только одного, — признался Дазай, перегибаясь через стол, укладывая подбородок на сложенные в замок пальцы. — Я думаю ты как-то способствовал развитию их отношений. В смысле: ты не садист. Значит условия игры ужесточил намеренно. И потом, я видел следы крови на полу в подвале. Знаю, где избавились от тела того, чья это была кровь. По костям знаю личность. Ты привёл к нему убийцу. Зачем? Думаю, чтобы организовать спасение. А цель этого… Зачем тебе это? — Гоголь — преданная собачка, — сказал Фёдор, неторопливо помешивая свой кофе. Он не собирался комментировать выводы Осаму, справедливо предполагая, что члену детективного агенства не нужно пояснять очевидного. — Однако его преданность порой переходит границы. Обычно он не может решать, как ему действовать, но в некоторых вопросах его может повести не туда. Как и в зацикленности на мне. Дазай распахнул глаза. — Хочешь сказать, что нашёл ему парня, пока организовывал нам встречу? Божечки, ничего романтичнее мне не говорили! Раньше я хотел совершить двойной суицид с прекрасной девушкой, но ты — это куда лучше! — Я польщён. А теперь заткнись. Они идут. — О? Вживую он и правда выглядит неплохо. Сигма в смысле. Достоевский помолчал, сверля взглядом приближающуюся парочку: Гоголь сиял как яркое летнее солнце, шагал едва ли не вприпрыжку и то и дело наклонялся к парню, чтобы что-то сказать. Сигма, хоть и казался чуть более напряжённым, всё же не сводил с парня взгляда и тоже чему-то улыбался в ответ на его слова. — Да, — сказал он наконец. — Подходит ему.