Жить

Гоголь смотрит вниз: тёмное, расплывчатое пятно посреди леса. Люк, который они прикрывали листвой. Ржавая арматура у дерева, почти заросшая мхом и лишайником, выглядывает из-под листвы — всё как обычно. Как обычно. Спуститься вниз, по коридору пройти, открыть тяжёлую дверь — так просто. Он делал это много раз, последнюю неделю почти каждый день, и… Это было так сложно теперь. Просто спуститься. Войти к нему. Посмотреть в глаза. Гоголь сглатывает. Пальцы машинально играют с картами, бездумно перебирают колоду. Достоевского обычно бесит такое мельтешение, но он ничего не может поделать — хоть какая-то иллюзия деятельности, хоть что-то он может теперь, когда не в состоянии сделать и шаг к нему. Внутренности скручивает болью, не помогает стандартный вдох-выдох, реальность выходит из-под контроля окончательно, но он всё же пересиливает себя и делает шаг вперёд. Это не должно быть так сложно. Он знает, что не должно, потому что в последнюю неделю даже не замечал дороги — нёсся к подвалу каждый день, спешил и ощущал реальность и себя только в подвале и с ним, и дороги не существовало в принципе, и этих шагов к подвалу не существовало тоже — был только он. Но теперь — так не должно было быть. Но если на то пошло… Всего этого вообще не должно было быть. Он пересиливает себя, шагает вперёд и думает о том, что всё в этом мире не так изначально, и проблема ведь не в измене и прочем, не в том, что он начал отношения с ним, нет, она куда глубже — в том, что он с самого начала позволил запереть здесь его. И всё то, что он пытался исправить в итоге. Всё «хорошее», что было, (хотя Фёдор никогда не мыслил категориями «хорошее» и «плохое»), всё то, что он старался сделать для него меркнет и отступает перед простейшим фактом: из-за него всё это и произошло.

***

Сигма молча ходил по комнате. С момента ухода парня по ощущениям прошло не так уж много времени: успел включиться свет, он успел поспать и проснуться, в душ сходить, съесть шоколад, что оставил ему Гоголь… Времени действительно прошло немного. Но почему-то на душе было так тяжело. В голове снова роились мысли. О том, что произошло, о том, что должно было произойти, о том, что он сделал и что — нет. О том, как он ушёл. Снова, как и каждый раз за последнюю неделю задержался на полчаса, и никто из них не мог разомкнуть объятия, и губы снова саднило от поцелуев, но… Не хотелось прекращать, и в этот раз, даже несмотря на всё произошедшее, почему-то было ещё тяжелее обычного. Тогда... — Мне нужно идти, — в который раз произнёс Гоголь, вопреки своим словам вжимая его в стену, покрывая щёки быстрыми, смазанными поцелуями. — У тебя… — Есть дело, — кивнул Гоголь и всё же заставил себя отстраниться, тяжело дыша взглянул ему в глаза. Уже тогда этот взгляд показался Сигме не предвещающим ничего хорошего, уже тогда он почувствовал что-то, на что так не хотелось отвлекаться, о чём так не хотелось спрашивать… Но оно всё равно витало в воздухе, висело между ними, застряло вместе с ним в этих стенах, и оба они знали об этом, хоть никто не сказал ни слова. «Ты скажешь ему?» «Мне нужно сказать ему». «Он навредит тебе». «Он ничего мне не сделает». «Ты мог бы не говорить…» «Я должен сказать». Сигма вспоминал, хмурился и растирал глаза пальцами. Всё это не шло из головы, и чем больше из мыслей выветривалась приятная дымка удовольствия, тем сильнее давило странное, новое ощущение близкой опасности. Он вертел в руках шарик из парка и думал о том, что может… Может подобные мысли просто в его природе. Может быть людям свойственно такое — даже после самых лучших моментов ожидать подвоха, может быть это защитная реакция психики, с самого начала настраивающейся на плохое… Он думал о чём угодно, но не позволял себе ни на минуту предположить, что это интуиция и ощущение опасности под сердцем не просто так. «Он ничего ему не сделает», — повторял он себе, а в голове вспыхивала бесконечная череда кадров: таблетки, оружие, бесконечные ранения Гоголя, задания, о которых он рассказывал, холодные, отрешённые взгляды Достоевского, и Сигма вдруг понимал, с отчётливым, болезненным откликом в груди чувствовал: для Фёдора не существовало понятия «дружба» — лишь искажённое отражение, всё не так, как нужно, ненастоящее и изломанное. Он мог сделать что угодно. И Гоголь такой же, когда дело касается Достоевского, такой же — с собственным пониманием доверия, ради которого можно умереть. И теперь самым худшим, что было в подвале оказывались не стены или темнота, нет. Это ощущение беспомощности, связанности рук, осознание собственного бессилия даже теперь, когда он знал, на подсознательном уровне знал, что что-то случилось, но не мог выйти и найти его, не мог помочь, и тяжёлые щупальца страха всё сильнее сдавливали горло. Он старался не думать об этом, убеждал себя в том, что всё закончится, парень придёт, а мерзкое ощущение отступит и забудется, но… Правда состояла в том, что в конечном итоге даже долгое время спустя он вспоминал эту ночь с болезненным откликом в груди и не мог смириться с тем, что отпустил его.

***

— Я спал с ним, — Гоголь смотрит в сторону, светлые ресницы прикрывают прежнюю, словно потухшую теперь зелень глаз, и Сигма слишком часто видел этот его взгляд, чтобы понять — снова потерялся в реальности, позволил туману в голове отнять ощущение настоящего ради… защиты? От него? Такого не случалось никогда прежде, и он не хотел думать об этом. — Ну да, — медленно произносит он, хотя прекрасно понимает, к чему ведёт Гоголь: не осознаёт пока, но внутри всё обдаёт холодом от предстоящих слов парня. Он понимает, что идёт за этим, просто… Не хочет осознавать. — Я знаю. Гоголь чуть хмурится, сжимает зубы, но всё же заставляет себя посмотреть на него, не скрываться за светлыми прядями, не отступать перед тем, что сам заслужил и сделал. Это даётся тяжело: Сигма стоит напротив, смотрит выжидательно, наивно как-то, но твёрдо — так только он один умеет, и Гоголь даже теперь, сквозь дымку нереальности происходящего видит волнение в светлом взгляде. Нужно сказать. У него нет выбора. Нужно. — Нет, — произносит он. — Я спал с ним сейчас. Сегодня. Сигма моргает и отступает на шаг, молчит, но всё ещё смотрит на него, и Гоголь чувствует, что во всём мире для него нет ничего, хуже этого молчания и взгляда, хуже непонимания в светлых глазах, поджатых губах и напряжённо сведённых бровей. Снова хочется шагнуть к нему, взять за руку, просить прощения, хочется говорить и объяснить, но… Ему нечего сказать. У него нет объяснений и оправдания нет тому, чтобы причинять ему боль. Он не имеет права подходить, касаться его — не после того, что натворил. Это он понимает прекрасно, и боль поднимается из глубины, пульсирует в висках, ломает восприятие, но он всё смотрит на него — потому что не может упустить ни одного из этих мгновений. Последних с ним. Нет, даже если больно и тяжело, он должен оставить их себе, потому что через минуту — когда он осознает и уйдёт… Больше у него ничего не останется. Но когда Сигма отстраняется и складывает руки на груди, когда начинает ходить по комнате — и всё ещё молча, ему хочется умереть или уйти — что угодно, лишь бы не видеть этого. Он сглатывает и пытается собраться, заставить голос звучать ровно и расслабленно, хотя выходит всё равно не очень. — Я пришёл выпустить тебя, — сообщает он, чтобы разбить эту тишину хоть как-то, что-то ему сказать, попытаться… Что? Отвлечься? Он не знал. Но работает это совсем неожиданно: Сигма останавливается и резко разворачивается к нему, волосы падают на глаза, губы поджаты, но он всё равно смотрит напряжённо и упрямо. — Ты хотел? — спрашивает он, и это — настолько неожиданно и резко, что Гоголь на мгновение теряется, теперь сам отшатывается к стене, и карты замирают в длинных пальцах. — Нет. То есть… Да. Не знаю. Да, — растерянно говорит он, но Сигме этого недостаточно — он всё ещё смотрит в его глаза. Смотрит не так, как Достоевский, не давящей тьмой, но выжидательно, напряжённо, и Гоголь не понимает этого взгляда, но чувствует, что это — куда сильнее Достоевского. Сильнее всего, что он видел. Затравленность загнанных в угол, внезапно рождающаяся сила у тех, кого лишают последнего, отчаяние битвы, за которым всегда следует что-то ещё: ещё один рывок, последняя попытка, смерть или победа. — Я не хотел. — сдаётся он, не выдерживая этого молчаливого выжидания. — Но я кончил. Я не знаю. Послушай, я… — Замолчи, — просит Сигма и неожиданно шагает вперёд. Гоголь замирает: он готов к удару, криком или обиде. Готов ко всему, но к чему он явно не готов — к мягким ладоням, опускающимся ему на плечи. И этого он совсем не понимает, от того и кажется, что собственное сознание подводит окончательно, оттого кажется, что это всё ещё более нереально. — Мне жаль, что это случилось, — медленно произносит Сигма, всё же поднимая на него глаза, и Гоголь с удивлением понимает, что не находит в них ненависти или гнева. Но как ни старается, не понимает выражения в его глазах. — Но я трахался с ним, — говорит Гоголь совсем уж растерянно. — Федя сказал… Я знаю, что сделал. Сигма отстраняется и смотрит ему в глаза — смотрит открыто и прямо, не пытается скрывать обиду или боль, и это подкупает, и Гоголю не хочется отводить взгляд. Сигме хочется, но сейчас он понимает как никогда точно: нужно держаться. Нужно быть с ним, смотреть на него, нужно… Поговорить. — Знаешь? — произносит он, внимательно глядя парню в глаза. Он не сомневается в том, что Гоголь верит в то, что говорит, но… Свежи воспоминания о том, как Достоевский влияет на восприятие, и у него есть предположение, что… Не только на его. — Что ты чувствовал? Тебе было хорошо? Гоголь моргает и замирает. Чуть хмурится: позволяет воспоминаниям затопить разум, снова оказывается в моменте. За спиной закрывается тяжёлая дверь дома Достоевского и он бессильно хватается бледными пальцами за перилла, подавляя приступ тошноты и паники. Всё плывёт перед глазами, у него подгибаются колени, хочется опуститься на бетонные ступеньки, руками рёбра обхватить, согнуться и пытаться дышать, пытаться вернуться в норму и быть в порядке, но ничего из этого он не может себе позволить на ступеньках его дома, и приходится держаться. Шаг за шагом, прочь за забор. В голове — оглушительная пустота. Пальцы перебирают игральные кости в кармане плаща. Всё ещё подрагивают. И потом, когда он прижимается спиной ко стене многоэтажки в какой-то богом забытой подворотне, когда позволяет себе зажмуриться и выдохнуть, а в груди разрастается пропасть — предвестник скорой панической атаки, он больше не чувствует, что хотел этого. — Нет, — наконец произносит он. Качает головой, чувствуя, как реальность немного возвращается: всё ещё болезненно, но… Он начинает понимать хоть что-то из происходящего. — Нет, — повторяет он, отвечая одновременно на два его вопроса, вдруг осознавая происходящее с удивительной ясностью: Ему не было хорошо. Ему не понравилось. Он не в порядке. — Ты не хотел этого. И это не измена, — произносит, медленно кивая, Сигма, и шагает ещё ближе, обнимает за талию и утыкается щекой в его плечо. Гоголь несмело опускает руки на узкую талию: он всё ещё не уверен, что имеет право на подобное, не уверен, что парень позволит, но Сигма не отстраняется — наоборот, прижимается поплотнее и Гоголь наконец позволяет себе расслабиться, делает рваный вдох и вжимает его в себя, зажмуриваясь. Сердце снова колотится, какой-то нездоровый адреналин, он почти не спал и чувствует себя так странно, но теперь, рядом с ним… Вдруг становится легче. И снова — не так, как с Фёдором. В отношениях с ним легче становилось тоже, но только от того, что можно было вручить ему ответственность и жизнь, довериться и не думать больше ни о чём, но здесь, с Ним… Легче уже просто от того, что вместе. Он не знает, сколько они стоят так в обнимку: отпускать его не хочется, не хочется отстраняться, и это — совершенно новый уровень их связи, это не обычные объятия, которые он не может разорвать из-за поцелуев, это не пьянящее веселье и удовольствие, нет, весельем здесь и не пахнет. Внутренности сводит от боли, пространство стирается от осознания произошедшего, и его Котёнок с ним рядом, и ему больно тоже, но… Но это пройдёт. Это знает он. Это знает Сигма. Это — одна на двоих печаль. Это — не стандартное «мы», как с Достоевским. Что-то близкое к этому, но в то же время другое. Гоголь не может понять разницу, но точно знает, что для Котёнка никогда не будет такого «мы» хотя бы потому, что он видит в нём человека. И почему-то видит в нём личность. Видит то, чего никогда не находил Фёдор. Проходит ещё какое-то время, и Сигма всё же отстраняется, чтобы приподняться и, убрав пальцами непослушные пряди с его лба, посмотреть в глаза. — Я понимаю, почему ты запутался. Но на самом деле нет ничего важнее… Того, что ты чувствуешь. Помни об этом. Это не означает, что я смирюсь с этим, — поспешно добавляет он. — Я просто… Понимаю. — Злишься? — спрашивает Гоголь, понемногу возвращаясь в себя, учась дышать и говорить снова. Сигма молчит некоторое время, прислушивается к себе, а потом кивает. Тонкие брови забавно сводятся у переносицы, и Гоголь даже в такой ситуации не может не умилиться про себя: он слишком милый даже когда злится. — Да. Не только на тебя… На всё в принципе. Но ты прав. Я злюсь. На тебя тоже. Не за то, что ты с ним спал. Но ты… Хотел выпустить меня. Разорвать отношения даже не попытавшись поговорить? — Я не думал, что ты захочешь, — со вздохом произносит Гоголь. — Я не знал, что мне делать. — А теперь? — Теперь не уверен. Сигма молчит. Он смотрит на парня, за спиной которого открытая дверь подвала, смотрит долго и тяжело. В подвале теперь совсем не так тихо, как прежде: слышен шум ветра сверху, шорох листьев и ночи, но между ними, наверное, ещё никогда не было так тихо. Гоголь не знает, что делать, и Сигма вдруг понимает, что… Наверное для него всё это и без того было сложным. Всё произошедшее, этот разговор, и уж тем более — решение выпустить его. И понимает, что, похоже… Этим вечером он должен помочь парню. Так же как Гоголь всегда помогал ему. Нужно быть нормальным, нужно принять решение, поступить правильною… Нужно вывести его отсюда прежде, чем придёт Достоевский — это понимают они оба. — Так. Ладно. Пойдём, — говорит он наконец, шагает к парню и берёт его за руку. Гоголь с готовностью переплетает их пальцы, смотрит с удивлённым интересом. — Знаю одну кофейню в городе. Когда не знаю, что делать — всегда иду туда. — А потом? — Не знаю. — Я переночую у тебя? — Я буду рад. Он всегда думал, что выходить из комнаты будет странно. Думал, как будет воспринимать свободу и наружность после всего произошедшего, но теперь, когда они выходили вместе… Каким-то образом он не думал ни о чём, кроме парня, руку которого он сжимал. Каким-то образом не было ничего, важнее этого.