Переменная облачность

Галина никогда не сомневалась в Круглове как в своем заместителе — всегда знала, что на случай ее отсутствия, неважно, отпуска или вынужденного отъезда, с Конторой ничего не случится, стены ФЭС не рухнут, преступники обязательно окажутся разоблачены и пойманы, а в документах будет идеальный порядок. И все же оставлять службу каждый раз было тревожно и даже немного страшно — так, словно над ней нависала угроза никогда больше не вернуться обратно. И только сейчас, провожая взглядом выходящих из переговорной сотрудников, полковник наконец выдохнула с облегчением: все позади. Она снова на своем месте, она снова со своими ребятами. Единственное, что ее беспокоило…       — Ребят, пойдемте, что ли, перекусим, весь день не жрамши, с выезда на выезд, весеннее обострение у маньяков, что ли! — пробурчал Майский, с шумом задвигая стул.       — Аналогично, — кивнул Круглов, с готовностью поднимаясь. — Галь, тебе тоже не помешает, весь день, наверное, над бумагами просидела.       — Да уж пришлось, — вздохнула Рогозина и тоже встала. Ощущение какой-то неправильности усилилось, стало более явным, и полковник наконец поняла, в чем дело: Круглов старательно избегал ее взгляда, был как-то подозрительно загружен и напряжен. Что они тут успели без нее натворить, интересно?       — Серег, а ты че такой не выспавшийся, новый роман завел? — хитро усмехнулся в усы Николай Петрович, пока Галина возилась с чайником и чашками, расставляла на столе тарелки с бутербродами и разливала чай. — И когда ты только все успеваешь?       — А с чего ты взял, что я успеваю? — хмыкнул Майский и с трудом подавил зевок. — Какой роман, Петрович… Я тут замотался вконец с этой бытовухой. То вещи Аринкины перевезти, то в садик ее устроить, то няню найти… Какие уж тут романы! Галина, усевшись напротив майоров с чашкой в руке, пристально и остро взглянула на Круглова, пользуясь тем, что он заметно расслабился.       — Коль, ты мне сказать что-то хотел? Что у вас тут без меня случилось? Круглов, замявшись, принялся слишком тщательно размешивать чай.       — Так, Петрович, ты меня не пугай, — нахмурился Майский. — Я чего-то не знаю? Николай Петрович мрачно взглянул сначала на начальницу, после на друга, и наконец с явной неохотой ответил — и у Гали из пальцев с тихим звоном выскользнула ложка.       — Случилось. Но не у нас. Сержант Голубев покончил с собой в изоляторе ФСБ.

***

То, что дочурка всегда добивается того, чего хочет, Майский усвоил довольно быстро: по-детски беспощадно-логичными аргументами или беззащитным взглядом широко распахнутых зеленых глаз Аринка умела убедить практически любого почти в чем угодно. Вот и от Гали она в итоге получила то, что хотела: Рогозина в конце концов сдалась и во время прогулки по парку после работы все же согласилась зайти в гости. Майский чувствовал себя мягко сказать неловко — в конце концов, у полковника могли быть и свои планы, но по тому, с какой готовностью Галина согласилась на предложение дочки, стало ясно: она с радостью проведет лишний час в компании Аринки. И пока они сидели за столом в кухне, а Аришка ни на шаг не отходила от Гали, Майский снова поразился тому, как легко дочка приняла практически чужую женщину — такого контакта у нее, как он успел заметить, не было даже с новой няней.       — Тетя Галя, а ты почитаешь мне сказку? — умоляюще спросила Арина, едва Сергей заикнулся о том, что дочке пора спать.       — Конечно, — мягко улыбнулась Галина, взяв в свою руку теплую детскую ладошку. — А какую сказку ты хочешь?       — Про Медвежонка и Ежика, — важно ответила Арина Сергеевна. — Мне папа всегда про них читает.       — Про Ежика так про Ежика, — тихо засмеялась Галя, подхватив девочку на руки. И снова Майский, глядя в ее разом посветлевшее лицо, подумал о том, как же много скрывается за привычной для всех железной непробиваемостью Гали — да разве и позволила бы она кому-то открыть иную сторону себя? И только перед детской непосредственной искренностью бронированная полковник Рогозина оказалась обезоружена.       — … «Медвежонок в это время тоже сидел на верхушке сосны над своим домом, протирал звезды и думал: «Удивительно, как это Ёжику в голову пришла такая счастливая мысль! Ведь если бы Ёжик не придумал чистить звезды, их бы давно уже никто не видел. Вон какая пыльная!..» — И он дунул на звезду и потер тряпочкой… Медвежонок очень старался, но у него не всегда получалось, как у Ёжика. И если с неба падала звезда, все в лесу знали, что это ее нечаянно столкнул Медвежонок.» Галина захлопнула книгу, щелкнула кнопкой, выключая ночник, бесшумно поднялась и вышла из детской, обернувшись на пороге на мирно сопевшую девочку — ладонь под щекой, растрепанные рыжие волосы… Что-то теплое и горькое одновременно толкнулось в груди.       — Спит? — Майский подвинул Галине кружку с чаем, встревоженно вглядываясь в лицо начальницы, только сейчас заметив отблеск усталости и напряженные морщинки на лбу.       — Спит, — снова улыбнулась полковник. Присела на прежнее место, сделала глоток чая, вдыхая теплый пар, пахнущий жасмином и мятой. Сергей, глядя на узкую, изящную ладонь полковника, на тонкие длинные пальцы, и сам не понял, как сорвался этот вопрос:       — Галь, а ты почему… почему у тебя до сих пор нет детей? И только когда слова уже вырвались, запоздало ошпарило стыдом: за собственную бестактность, за недозволенную интимность вопроса — и по тому, как снова дрогнул синий лед в спокойных глазах, понял, что спросил что-то не то.       — Так получилось, — очень ровно ответила полковник и поднялась, отходя к окну. Теперь Майский видел лишь напряженно-прямую тонкую спину — и какие эмоции отражались сейчас на лице, не мог и предположить.       — Это было давно, еще в Чечне, — таким же выровненно-негромким голосом произнесла Рогозина. — Мы с врачами тогда мотались по местам боевых действий, порой даже из-под огня приходилось раненых ребят отбивать… Ну и попались один раз. Я и еще один фельдшер, Лешка. У боевиков там главарь раненый валялся, вот им и потребовался хирург… Потом нам все-таки удалось сбежать. Только зима стояла, холод, конечно, не как здесь, но тоже померзнуть пришлось… Не одни сутки по горам бродили, пока нас нашли. Я в больницу загремела. Там и выяснилось… — Галина замолчала, тяжело выдохнула и продолжила замороженно-невозмутимо: — Выяснилось, что детей я больше иметь не смогу. Никогда. Майский молча смотрел в спину полковнику, оглушенный повисшей тишиной, этим откровением, этим безжалостно-жестким «никогда», но больше всего — жгучим стыдом за свое непрошенное любопытство, разбередившее старые раны.       — Галь, прости, я… — начал, нервно сглотнув.       — Ничего, — по-прежнему спокойно бросила Галина, не оборачиваясь. — Это было очень давно. Я привыкла. Сжилась. Хотя иногда даже задумывалась… Может, усыновить ребенка, сколько их, никому не нужных? А потом… Ну какая из меня мать? Да я на работе ночую чаще, чем дома. Что я могу дать ребенку? И бросить службу не смогу тоже. Майский тихо поднялся, подошел к окну, встал близко-близко, почти касаясь плечом ее плеча. Не знал, не мог представить, что можно сказать — поэтому только осторожно сжал ее руку. Полковник наконец чуть повернулась — и в ее глазах сквозь синий лед мелькнула легкая усмешка.       — Мне, наверное, пора, Сереж, — проговорила негромко, осторожно высвобождая ладонь. — Что-то мы засиделись. Спокойной ночи. Майский проводил полковника до двери, помог ей надеть легкий плащ и, попрощавшись, замер у дверного косяка, наблюдая, как она спускается по ступенькам. Неясное, смутное чувство стиснуло сердце. Еще никогда ему не было так странно. И горько, и светло.