Переменная облачность

Полковник дремала, откинувшись на спинку соседнего сиденья и прикрыв глаза. Всегда безупречная прическа немного растрепалась, на лице отчетливо проступили следы бессонной ночи и утомительного долгого дня. Во сне ее лицо как-то разом утратило напряженно-жесткое выражение, стало спокойным и даже немного трогательным. Круглов с неожиданным чувством неловкости подумал о какой-то особой интимности этого мгновения — и показалось, что невидимая граница, прежде непреодолимая и далекая, теперь совсем рядом.       — Галь, приехали, — майор в последний момент удержал движение, так и не коснувшись плеча полковника, но Рогозина уже открыла глаза — и прежнее расслабленно-мирное выражение будто стерлось — теперь это снова была Галина Николаевна, привычно-фэсовская, непробиваемо-железная, стойкая. Полковник бросила быстрый взгляд в зеркало, сухо хмыкнула.       — Да уж, видок… краше в гроб кладут.       — Да ладно тебе, Галь, выглядишь как всегда прекрасно, — неуклюже ввернул Круглов, подумав, что отдохнуть начальнице и впрямь бы не помешало.       — Гусарский комплимент? — усмехнулась Галина.       — Вроде того, — улыбнулся в ответ Круглов, наблюдая, как полковник указательным пальцем стирает комочек осыпавшейся туши — и в этом жесте, по-женски простом и естественном, промелькнуло такое незамысловатое изящество, что сразу стало ясно: все остальное неправда, притворство чистой воды. Все эти нарочито мужские бесформенные костюмы, все эти металлические интонации, все эти ледяные взгляды — все одна сплошная игра. Перед собой, перед сотрудниками или перед всеми, с кем приходится сталкиваться каждый день, — не так уж и важно. Но какая она — настоящая, без своей извечной брони? Кто знает…       — Спасибо, что подвез, Коль, — уже стоя у машины, бросила Рогозина, неосознанно сжимая ремешок сумки. Не нужно было быть прорицателем, чтобы догадаться: сегодня полковник прихватила табельное с собой. — Даже не знаю, как бы я в таком состоянии вела машину… Круглов несколько мгновений вглядывался в ее лицо, потом недоверчиво покачал головой.       — Галь, ты серьезно собираешься после всего случившегося оставаться одна? Если уж он знает, где ты живешь…       — Коль, перестань, это простая логика. Если преступник кто-то из наших подозреваемых, то мне ничего не угрожает, потому что они все задержаны до проверки алиби. Если это Чусов, то он точно не сунется сюда после произошедшего, он же не дурак, понимает, что его будут искать… Круглов иронично прищурился, с трудом скрывая раздражение.       — Помнится, когда мы только начали разрабатывать «журнальную» версию, ты мне тоже приводила убедительные логические доводы. И что интервью давнее, и что за это время преступник мог найти себе сколько угодно других жертв… И от охраны отказалась. И сама видишь, что вышло, — в голосе помимо воли проскользнуло едва уловимое чувство превосходства от собственной правоты: надо же, едва ли не впервые неизменно непогрешимая и вечно правая полковник Рогозина просчиталась, допустила значительный промах… Но при воспоминании об обстоятельствах этой ошибки сразу же стало стыдно.       — Коль…       — Я в гости не напрашиваюсь, — резче, чем следовало, буркнул майор. — Но до квартиры тебя все равно провожу. А караулить могу в машине, мне не привыкать.       — Коля, ты иногда упрямей, чем Майский, — устало махнула рукой Галина. — Ладно, пойдем, что-то я и правда устала…

***

Гостиная, утонувшая в глянцевой густой темноте, казалась сумрачным необитаемым островком среди живого бурного моря, полного движений и звуков. Хлопали двери, шелестели шаги, щелкали выключатели, что-то позвякивало, шипело и гремело на кухне — наверное, полковник готовила себе чай. Круглов от проявлений гостеприимства поспешно отказался — вдруг оказалось страшно очутиться так близко, еще страшнее было сократить практически до минимума всегда нерушимо-отчетливую дистанцию. У самой границы. Недостижимо близко. Сколько было этих моментов, секунд, эпизодов — когда казалось, что вот еще немного, совсем чуть-чуть… Казалось. Всего лишь казалось — в следующее мгновение обязательно происходило что-то, что отбрасывало даже не шаг, на два, на три шага назад. Это явственное ощущение невозможности, недостижимости, наверное, оно возникало, проистекало из самой личности Рогозиной, из ее безошибочного умения расставлять границы, невидимые сигнальные маячки — дальше ни шагу. Нет, она не была стервой-начальницей в каком-то киношном, наигранном смысле — но со всеми, даже с Валей, умела держаться так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в ее бесстрастности и беспристрастности. И он всерьез надеялся на разрушение этой стены? Смешно, в самом-то деле… Круглов снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и наконец вытянулся на хрустящих от свежести простынях, вслушиваясь в безмолвие затихшей квартиры. Этой ночью неизменная граница между ними пролегла явственней, чем когда-либо прежде.