Море внутри меня

— Гедиз нас убьет, когда узнает об этом.       Дженгиз произносит это будничным тоном, как будто они говорили о погоде. Но Дениз не была обманута его притворным спокойствием. Она переводит взгляд с проносящихся за окном машины пейзажей на парня. Взгляд Дженгиза совсем не похож на взгляд человека, который боится нагоняя от строгого старшего брата. Дениз отчетливо видела искру, зажегшуюся в зеленом взгляде парня. Это был взгляд истинного авантюриста, искусно спрятанного под личиной заумного мальчишки, утонувшего в виртуальном мире. Дениз невольно улыбается, вспоминая фото Дженгиза с волосами, собранными в хвостик, и кожаной косухе. Это сейчас подошло бы ему больше, чем выглаженная белая рубашка и черные брюки, которые совершенно не сочетались с нетерпеливой ухмылкой, спрятавшейся в уголках его рта. — Узнает о чем? — притворно невинным тоном спрашивает Дениз. — О том, что мы собираемся вломиться в дом к Эфеоглу, чтобы найти доказательства тому, что эта семейка сумасшедшая, и её не стоит и на пушечный выстрел подпускать к Мелек? Разве мы способны на такую глупость? — Я буду гореть за это в аду, — шепчет Дженгиз, но широкая улыбка на его лице говорила о том, что он ни капли об этом не сожалеет.       Он снова чувствует себя маленьким мальчиком, затеявшим очередную шалость.       «Только в этот раз ты решил не ограничиваться временным «угоном» чужих овец, а выбрал цель покрупнее?»       Дженгиз морщится от этой мысли, почему-то прозвучавшей голосом Гедиза. Не того Гедиза, который в детстве был его главным сообщником во всех глупостях. Не того Гедиза, который бросался в любую авантюру с рвением, которому можно было только позавидовать. Эта мысль звучала голосом нового Гедиза. Его брата, который с каждым днем становился все меньше и меньше похожим на себя. Его брата, брови которого теперь были почти всегда напряженно нахмурены, а губы — сжаты в тонкую бледную полоску. Брата, лицо которого теперь так редко освещалось улыбкой.       Дженгиз чувствует тупую боль где-то в груди. Там, где, как шутил Гедиз, у него вместо сердца был системный блок. Воспоминания о шутках кузена заставляет его улыбнуться.       «Вот ведь засранец, может заставить меня смеяться прямиком из наших старых воспоминаний», — с грустью думает Дженгиз.       Он скучал по своему брату. Да, у Дженгиза всегда был Осман. Его старший брат, которого он безумно любил. Непоколебимая скала, которая была готова стоять насмерть перед лицом малейшей опасности, что могла угрожать их семье. Первенец, на которого родители всегда накладывали больше ответственности, чем нужно было. От того временами Осман был слишком далеким, чтобы Дженгиз мог до него достучаться. Дженгиз не винил брата, ни единой секунды в своей жизни. Лишь был безмерно благодарен ему за то, что он положил свою жизнь на то, чтобы дать их родителям бесконечные поводы для гордости. А ему позволил быть собой. Странным, порой замкнутым мальчишкой, которому копаться в старом телевизоре или магнитофоне было интереснее, чем играть со сверстниками.       Но Гедиз был тем, кто однажды зажег внутри него огонек. Будто бы он был лампочкой, которую просто забыли подключить к источнику питания. А Гедиз просто нашел вилку и воткнул ее в розетку. Он не отмахивался от младшего брата, как от назойливой мухи, как это делали братья его одноклассников. Не относился к нему, как к маленькому ребенку. Гедиз просто взял и принял его таким, какой он есть. Как всегда делал это с людьми. Даже если люди не заслуживали того, чтобы их принимали и впускали в свое сердце. Гедиз не дрался с мальчишками, которые пытались обидеть Дженгиза-очкарика. Помахать кулаками всегда любил Осман. Но Гедиз всегда находил острое словцо в адрес обидчиков, которое оставляло этих грубых мальчишек стоять с открытыми от возмущения ртами. Или же придумывал безобидный розыгрыш, который они потом еще долго вспоминали с беззаботным смехом. Гедиз вытащил из замкнутого стеснительного мальчика озорника, острый ум которого порой его самого приводил в замешательство, за которым тут же следовал неописуемый восторг. И этим он завоевал сердце маленького Дженгиза, который тогда нуждался в друге намного больше, чем в брате.       А сейчас он смотрел на своего друга-брата и не узнавал его. Это были те же темные кудрявые волосы, те же карие глаза, тот же немного кривой нос, на которым сам Гедиз любил посмеяться, тот же успокаивающий знакомый голос. Но в глазах брата больше не плясали смешинки, а лучики-морщинки у глаз делали его лицо старше и угрюмее, вместо того, чтобы озарять его ребячеством. Всегда бодрый голос, который мог любого воодушевить на что угодно, будь то подвиг или озорной розыгрыш, все чаще звучал пусто и сухо. Дженгиз сравнивал этот новый голос брата с очень сильно разбавленным чаем или колой без газа. Знакомый вкус, но ни капли радости. Улыбки, вычерчивавшие на лице Гедиза каждую морщинку и линию, которые свидетельствовали о веселом нраве кузена, стали редкими гостями на его лице.       Дженгиз не знал, куда себя деть и как жить с этим новым Гедизом. Дженгиз не привык и никогда не хотел привыкать жить в мире, где взгляд Гедиза потух, а смех больше не срывался с его уст. Этот мир пугал Дженгиза. В его мире у него было несколько столпов, которые держали его на твердой почве. Его родители, которые готовы были сделать все возможное и невозможное ради будущего своих детей. Осман, который был островом спокойствия и уверенности, на которого всегда было можно положиться. И Гедиз, который поддерживал в нём неугасающую надежду на то, что в этом мире всегда можно будет найти что-то светлое и доброе.       То, что столп по имени «Гедиз» вот-вот пошатнется, пугал Дженгиза. Настолько, что порой, глядя на непроницаемый взгляд брата, Дженгизу хотелось схватить его за грудки и хорошенько потрясти, чтобы вернуть прежнего Гедиза.       «Верни мне моего брата, пугающий незнакомец!» — хотелось кричать ему.       Но он не имел на это права. Это было эгоистичное желание ребенка, не привыкшего к тому, что его мир может поменяться. Дженгиз стремился быть для Гедиза таким же хорошим другом и братом, как и он был для него. Именно поэтому он сейчас ехал посреди ночи в сторону дома Эфеоглу, собираясь самым бесцеремонным образом вломиться в него и найти то, что поможет Нарэ и Мелек. То, что, как он надеялся, сможет вытравить эту бесконечную печаль из взгляда Гедиза. — Не волнуйся, Гедиз спустится за нами в ад, переругается со всеми демонами и самим Иблисом, вернет нас на бренную землю и отчитает как маленьких детей, — прерывает его мысли Дениз, глядя в окно. На секунду уголки ее губ приподнимаются, но тут же сжимаются в угрюмую линию. — Но он все равно не сможет долго дуться на нас и совсем скоро простит. Это ведь Гедиз.       Дженгиз усмехается в ответ. Но его лицо тут же становится серьезным. Он на секунду задерживает взгляд на Дениз. Та не смотрела в его сторону, а ее безразличный взгляд лениво скользил по пейзажу, мимо которого они проносились.       «Еще один человек, которому так дорог Гедиз», — думает он, переключая внимание на дорогу.       Он так до конца и не понял природу взаимоотношений его брата и этой девушки. Они называли друг друга лучшими друзьями. И поначалу Дженгиз верил в это. Дениз шутила над ним, подтрунивала, не стесняясь в выражениях, вызывая такую знакомую улыбку на лице кузена. Гедиз отвечал ей тем же, часто по-братски ероша её волосы или шутливо щипая за щёки. Даже если бы сама Дениз не была такой удивительной девушкой, с легкостью покоряющей сердца, Дженгиз за одно только выражение радости на лице Гедиза был бы ей благодарен до конца своих дней. Именно рядом с ней Гедиз становился похожим на прежнего себя. Веселого, яркого мужчину, притягивавшего к себе, как огонь притягивает глупых мотыльков. И Дженгиз, возможно, не сразу бы заметил перемену в брате, если бы не вся эта суета со свадьбой Мюге. Точнее, если бы не Нарэ и Санджар.       Дженгиз помнит, как в ночь хны Мюге Гедиз сиял гордостью и счастьем, носясь по двору туда-сюда, чтобы убедиться, что все было безупречно. В тот день он был как никогда похож на старого себя. Фонтанирующий шутками и безобидным сарказмом, подтрунивавший над своей матерью и тетей. Полный жизни и яркий. И мгновенно потухший после того, как семья Эфеоглу переступила порог их двора. Дженгиз в тот день не сложил два и два, слишком увлеченный атмосферой праздника. Но после событий, произошедших в день свадьбы, он всё понял. Понял, сидя на улице и заливая свой шок алкоголем в компании Дениз. Понял, пытаясь не вслушиваться в приглушенные крики, доносившиеся из гостевой спальни на втором этаже. Понял, когда и без того измученное лицо Дениз потемнело словно небо перед грозой, когда она услышала перепалку Гедиза и Нарэ.       Болезнью, что пожирала его брата изнутри оказалась Нарэ. Дочь посла. Пестрая птица. Дженгиз морщится, вспоминая все глупые прозвища, которые дали этой несчастной женщине недалекие сплетники, которыми была наполнена эта деревушка. Дженгиз не понимал, почему Гедиза так волнует судьба этой женщины. Точнее, понимал, но не до конца. Старый Гедиз всегда становился на сторону своих друзей, даже если этим другом был Санджар Эфе. Но этот Гедиз пошел против своего друга ради Нарэ. Дженгиз знал своего брата, как не знали его другие. Гедиз никогда не поступился бы дружбой, если бы на это не было веских причин. Такой причиной для страстного, переполненного чувствами Гедиза могла быть только любовь. Любовь, которая почему-то обходила братьев-шутников стороной.       «Вот увидишь, Дженгиз, все наши братья и сестры переженятся, нарожают нам племянников и племянниц, а мы так и останемся вечно молодыми и холостыми дядями, которых они будут с нетерпением ждать, ведь именно мы будем баловать этих детишек и прикрывать их перед их строгими родителями», — говорил Гедиз на очередной свадьбе того или иного родственника, и Дженгиз с ним радостно соглашался.       Видимо, эта любовь настигла Гедиза. Конечно же сам Гедиз Ишиклы не мог влюбиться в обычную женщину. Нет, его брат влюбился в девушку из легенды, в птичку, что сбросилась со скалы и улетела в дальние страны. Ведь Гедиз всегда любил сказки. Недаром книги сказок в их доме были самыми зачитанными и потрепанными. Дженгиз был уверен, что маленький мальчик-озорник внутри брата никогда не сдаст позиций. Но он ошибался. Он знал, что ошибался, глядя в глаза брата, в которых не было ни малейшего отблеска Гедиза-мальчика. И спустя время он смог понять, что причиной этому были Нарэ и Санджар. Точнее, злодейка-Судьба, которая посадила в сердце Гедиза семена любви и позволила им прорасти глубоко в нём. Если бы это было единственной причиной изменений в Гедизе, Дженгиз не стал бы волноваться. Было очевидно, что Нарэ не любила своего мужа. А Гедиза невозможно было не любить. Гедиз смог бы завоевать ее сердце, потому что ни одна женщина, даже Нарэ, не могла быть настолько слепой, чтобы не видеть, какое прекрасное будущее будет ждать её с таким человеком рядом. И однажды, она бы прозрела.       Но было поздно. Дженгиз не был знатоком человеческих чувств, но он знал своего брата. Любовь, которая когда-то цвела внутри брата, увяла. Как цветок, лишенный солнца и воды. Гедиз не относился к Нарэ, как к женщине, которую он любит. Как к женщине, которую он желает. Гедиз относился к ней как рыцари из сказок относились к принцессам, заточенным в башнях, охраняемых драконами. А сказки обычно заканчивались спасением принцессы и больше ничем. Нарэ была для Гедиза хрустальной вазой, которую он боялся сломать неосторожным движением, упрямо отрицая то, что ваза уже давно разбита, и собрать ее прежней не получится. И это рыцарское упрямство могло его сгубить. Как уже губила почти умершая любовь, продолжающая цепляться за истерзанное сердце брата проросшими, но уже слабеющими корнями. — Ты думаешь, мы найдем что-то, что поможет в суде по поводу развода и опеки над Мелек? — спрашивает Дженгиз. — Мелек сказала, что она часто слышала ссоры Нарэ и Санджара. И что госпожа Халисе тоже любила прикрикнуть на неугодную невестку. — Задумчиво отвечает Дениз. — Гедиз говорил, что Мелек любит рисовать. А дети в ее возрасте часто выливают свои чувства в свои рисунки. — Надеешься найти в доме Эфеоглу рисунок Мелек, на котором тетушка Халисе кричит на Нарэ или ее родители ссорятся? — усмехается Дженгиз. — Было бы идеально, — вздыхает девушка, — но не думаю, что нам настолько повезет. — Если ты не веришь в это, то зачем мы вообще едем туда?       Дениз молчит долгие несколько секунд. Он видит, как она сжимает ладони в кулаки, впиваясь ногтями в нежную кожу. — Не знаю, Дженгиз. Я просто хочу помочь ему. Хочу, чтобы он перестал таять с каждым днем, оставаясь лишь бледной тенью самого себя. Это убивает меня.       Последние слова она произносит едва слышным шепотом. Море внутри Дениз сейчас разрывало штормом, который искал освобождения. Дениз не знала, куда себя деть от этого урагана внутри. Она всю жизнь жила в уверенности в том, что её море всегда будет под контролем. Не просто так ведь отец назвал её этим именем. Но даже имя не помогло ей усмирить чувства, что взбаламутили её море. Море с каждым новым днем становилось все холоднее, будто бы готовое промерзнуть до самого дна, когда она видела потерянного Гедиза. Гедиза, который не мог поверить в глубину падения своего бывшего друга. Гедиза, который будто бы совсем утратил надежду на лучший исход. Она хотела освободить бурю внутри. Чтобы она обрушилась на каждого, кто причинял или мог причинить боль её другу («А только другу ли?» — звучит тихий шёпот в голове). Поэтому она заставила Дженгиза, который выглядел таким же несчастным из-за состояния Гедиза, поехать вместе с ней в дом к Эфеоглу, только бы отвлечься. Она снова стала той трусихой, которая боялась. Но если тогда она боялась чувств Гедиза, того, что он может не выдержать, если откроется ей полностью, то сейчас она боялась самой себя. Боялась тех странных чувств, что с каждым днем все чаще вспыхивали в ней, покрывая гладь ее моря рябью, что отдавалась в каждой клеточке ее тела, иногда до предательской дрожи в пальцах. Её море тянулось к морю Гедиза, чтобы накрыть его, окружить, защитить. Чтобы раствориться в его водах, неважно, будут они теплыми и спокойными или ледяными и бушующими. Но в ту ночь, когда Гедиз плакал на её плече, её море было спокойной глыбой, готовой дать временный приют истерзанной шлюпке друга, то сейчас Дениз боялась того, что её море поглотит и ее, и Гедиза, и им уже никогда не выбраться из этих пучин. Сама она утонуть не боялась. Не могло море быть поглощено самим собой. Но тянуть Гедиза на дно, когда он так долго старался удержаться на плаву, она не имела права. Поэтому она лишь молилась о благополучном исходе всей этой сумасшедшей цепочки событий, чтобы позорно сбежать, не причинив Гедизу лишней боли. Возможно, когда всё это закончится, Гедиз сможет написать новую легенду. Легенду, в которой было место дочери посла, но совсем не было места ей.       «Я переживу это. Соленое море скроет мои слезы. А улыбка на лице Гедиза залечит и остальные раны. Разве не хватит тебе этого?» — звучит в её мыслях.       На последний вопрос она не может найти ответа. А Дженгиз всё так же вёз её в сторону дома Эфеоглу, где она хотела найти хотя бы ниточку, которая приведет их к спасению. Всех их.

***

      Гедиз понимает, что ему плохо удалось скрыть разочарование и удивление, когда Салих спокойно впустил его в дом, в котором совершенно точно не было ни Дениз, ни Дженгиза. Внимательные глаза адвоката цепляются за его лицо, пока Гедиз оглядывается вокруг, будто бы ожидая, что кузен и подруга вот-вот выйдут из-за угла. — Что-то случилось, господин Гедиз? — вежливо уточняет он, закрывая дверь. — Что? — рассеянно переспрашивает Гедиз, но тут же берет себя в руки. — Нет-нет, все в порядке. Ну, насколько может быть в порядке в этой ситуации. — Понятно, — кивает Салих, понимая, что Гедиз не нашел в его доме то, что искал. — Боюсь, не могу предложить ничего изысканного, господин Гедиз. Холостяцкая жизнь не сделала меня великим поваром или гостеприимным хозяином. — Сколько раз я просил тебя не называть меня господином. Ты столько раз помогал мне в моих делах, что это мне впору называть тебя господином, — криво улыбается Гедиз, хотя совсем не чувствует веселья. — Я делал это не за бесплатно, — коротко отвечает мужчина. — Некоторые и за бóльшие деньги прилагают меньшие усилия. Не скромничай, Салих. — Хорошо, — сдается мужчина. — Так что вас привело ко мне в вечер пятницы? — Хотел узнать, не придумал ли ты еще что-нибудь, чтобы мы могли раздавить этого Санджара как можно быстрее? — с некоторой заминкой отвечает Гедиз.       «Как будто бы ты всего день назад не сидел вместе с ним, вычитывая каждый документ, который вы собираетесь предоставить суду», — язвительно отзывается голос в голове.       Гедиз с грустью соглашается с этим голосом. Но не мог же он сказать Салиху, что приехал сюда, как только услышал, что здесь Дениз с Дженгизом.       «Как будто если бы здесь был только Дженгиз или только Дениз, ты бы сорвался сюда, как сорвался сейчас. И вот теперь ты тут, стоишь как дурак в чужом доме, а Дениз и Дженгиз в другом месте. Вместе», — продолжает звучать ядовитый голос. — Ну, я упорядочил все документы по поводу работы и дохода госпожи Нарэ и приложил дополнительные документы на аренду коттеджа в Бодруме и на обучение госпожи Мелек в местной школе, которое должно будет начаться с сентября, — отвечает Салих. — Прекрасно! — преувеличенно воодушевленным голосом произносит Гедиз. — Могу я взглянуть? — Конечно. Пройдемте в кабинет.       Гедиз следует за адвокатом, пытаясь не казаться разочарованным. Ему было интересно всё, что касалось предстоящего суда с Санджаром. Но он давно работал с Салихом и знал, что тот был мастером своего дела, и документы совершенно точно не нуждались в проверке с его стороны. Но это дало ему возможность не выглядеть полным дураком, врывающимся в дома адвокатов по вечерам пятницы. Он берет папку из рук Салиха и вчитывается в документы. Точнее, пытается. Абсолютно безуспешно. В голове лишь мысли о том, где могут быть Дениз и Дженгиз. Мысли, от которых море внутри то закипает, то леденеет. Разум его пытался достучаться до глупого сердца.       «Они взрослые люди. Самостоятельные личности, которые совершенно не зависят от тебя. Они имеют полное право проводить свое свободное время так, как им вздумается. И с кем им вздумается. По отдельности или вместе. И тебя это не должно волновать. Сосредоточься на деле. Закрой любую дверцу, которая может связывать тебя с Санджаром, Нарэ и чертовой легендой, и уходи».       Гедиз готов умолять свое море согласиться с доводами разума. Успокоить его, попросить перестать биться меж ребер раненым зверем. Но море глухо к его мольбам. А голос рассудка меркнет по сравнению с картинками в голове, которые так услужливо подкидывает его память.       Удивление и мгновенный интерес, зародившийся в зеленых глазах Дженгиза, когда он впервые увидел Дениз. Её улыбки и одобрение, с которым она смотрела на его младшего брата. Восхищение, которое так легко читалось на лице Дженгиза, когда он смотрел на Дениз на свадьбе. Легкость, с которой Дениз подшучивала над Дженгизом, и поддразнивания, которые она получала от него в ответ. Даже то, как они удивительно красиво смотрелись вместе. Высокие, стройные, с глазами цвета весенней зелени и летнего моря, которые так сочетались друг с другом. Как никогда не сочетались землистая чернота его глаз и синева взгляда Дениз.       Море внутри ревёт. И Гедиз не хочет признавать причину, по которой его снова разрывает.       «Мою бурю зародила Нарэ. Это она всколыхнула эти замершие от вечной беззаботности воды. Она научила меня любви. Она разбередила во мне столько чувств, о существовании которых я и не подозревал. Но моя буря по Нарэ утихает. Моя буря лишь хочет теперь справедливости. И мы так близки к тому, чтобы Нарэ была счастлива. В день, когда Нарэ и Мелек освободятся от удушающих цепей Санджара Эфе, утихнет и ураган внутри меня. Только так и никак иначе».       Гедиз переводит взгляд на настенные часы. Он с удивлением понимает, что прошел почти час, а он так и застрял за чтением одной-единственной папки. Гедиз не понимает смысла слов, что написаны четким черным шрифтом на белоснежной бумаге. Потому что его разум отказывается из воспринимать, а едкий голос внутри насмехается над наивностью своего хозяина.       «То, что ты называл ураганом, покажется тебе свежим легким бризом, если ты продолжишь трусливо убегать от этого. И в этот раз ты уже совершенно точно не склеишь себя, господин Гедиз», — похоронным голосом стучит в висках.       Он почти радуется телефонному звонку, что отвлекает его от мыслей. Гедиз хмурится, когда видит «Комиссар Явуз» на дисплее. — Добрый вечер, комиссар Явуз. Никогда не думал, что тебе придется мне звонить. Что, не нашел собутыльника на вечер пятницы и решил мне позвонить? — преувеличенно бодро тараторит Гедиз, пытаясь игнорировать нехорошее предчувствие. — Если бы, господин Гедиз, — устало отвечает Явуз. — Ко мне тут в участок привезли твоего кузена и какую-то девушку с ним. — Высокую и черноволосую? — без тени веселья спрашивает Гедиз. — Да, а еще безумно болтливую, — подтверждает Явуз. — Что-то серьезное? — Незаконное проникновение на частную территорию, — чеканит комиссар. — А человеческим языком? — просит Гедиз. — А человеческим языком они просто вломились в дом к Эфеоглу и шарились в комнате его дочери. Даже успели сесть в машину и попытаться уехать, но Санджар все же поехал за ними, а госпожа Халисе вызывала полицию. — И что эти двое говорят в свое оправдание? — Что хотели привезти любимую игрушку дочери Санджара, которая с матерью временно живет у тебя дома.       Гедиз тяжело вздыхает. — Я скоро буду, — отвечает он. — Давай скорее. — Мужчина понижает голос. — Ты же знаешь, из-за украденной игрушки я бы и пальцем не пошевелил. Но мне пришлось это сделать, чтобы моя голова не лопнула от воплей этой семейки. — Безусловно. Спасибо, что так быстро предупредил меня, друг. — Не за что. Мы ждем.       Гедиз отключается и поворачивается к Салиху. — Салих, я вынужден попросить тебя окончательно пожертвовать вечером пятницы, чтобы вытащить моих подругу и брата из полицейского участка. — Дай мне пять минут.       Гедиз кивает и выходит из кабинета вслед за Салихом. Вечер обещал быть долгим.