Море внутри меня

      Гедиз с трудом удерживает себя на месте, пока психолог задает вопросы Мелек. Судебный работник, отправленный вместе с психологом, держит в руках диктофон и следит за камерой, снимающей разговор Мелек и госпожи Нехир. Нарэ, сидящая рядом с ним, сжимает и разжимает пальцы. Её глаза не отрываются от дочери, которая легко и непринуждённо отвечает на вопросы психолога, порой бросая на мать короткие взгляды. — Мелек, как тебе жилось в доме твоего папы?       Нарэ вздрагивает, услышав этот вопрос. Гедиз на автомате накрывает её сцепленные руки своей ладонью, чтобы она не потерялась в водовороте собственной боли. — С какого момента начать? Я ведь с отцом жила еще до того, как они поженились с мамой. Тогда у отца еще была другая жена. Менекше.       Голос Мелек звучит мягко и невинно, но взгляд её ярких голубых глаз слишком взрослый для девятилетней девочки. Гедиз внезапно осознает, что к войне готовились не только они.       «Бедная малышка… Ей пришлось играть в эти взрослые игры вместо того, чтобы наслаждаться беззаботным детством», — думает Гедиз, ощущая острый приступ вины. — Начни с самого начала, — просит психолог, что-то черкая в своем блокноте. — Ну, мама оставила меня отцу, чтобы я познакомилась с ним и узнала его. Отец не хотел меня забирать, потому что не верил, что я его дочь. Мы сделали ДНК-тест, и после этого он стал относиться ко мне совсем по-другому. — Мелек делает глубокий вздох и продолжает свой рассказ. — Вначале всё было хорошо. Со мной игрались, кормили вкусной едой и дарили новые игрушки. Но потом жена отца разозлилась и стала мне угрожать. Говорила, чтобы я ушла из этого дома и вернулась к своей маме. — А твой папа знал об этом? — Уточняет психолог. — Нет. Я тогда не настолько ему верила, чтобы рассказать об этом. — Пожимает плечами Мелек. — Пока отец не развелся с Менекше, я не оставалась надолго в доме Эфеоглу. — А потом? Когда твои мама и папа поженились, как тебе жилось с отцом и его семьей? — О, в начале всё было как в сказке! — Восклицает Мелек.       Гедиз чувствует, как отчаяние сдавливает его грудь от невинной радости, написанной на лице девочки. Нарэ, сидящая рядом с ним, безмолвно плачет, спрятав лицо за распущенными волосами. Гедизу хочется обнять Нарэ. Не как женщину, которую он любит. А как человека, нуждающегося в поддержке. Столь явная перемена в его чувствах к Нарэ приносит одновременно и облегчение, и недоумение. Но он не успевает вникнуть в собственные ощущения, когда рассказ Мелек отвлекает его от самокопания. — Мама с отцом поженились, и мы зажили как в сказке. Мы гуляли по Мугле, купались в море, веселились. Я думала, что так будет всегда.       Недетское разочарование, отразившееся на невинном лице Мелек, разбивает Гедизу сердце. Вина, которую он так тщательно отгонял от себя, вновь накрывает его с головой.       «Если бы ты был не таким мямлей, готовым прощать Санджару все его ошибки, этот невинный ребёнок не страдал бы так! Если бы ты был достаточно смелым для того, чтобы осчастливить его мать, Мелек не пришлось бы пережить весь этот ужас!» — Кричит его запутавшееся сердце.       «Ты не смог бы остановить того, кто хотел уйти», — вторит ему голос разума. — «Нарэ тогда хотела быть с Санджаром. А Мелек хотела того, что желала её мать». — Что же изменилось, Мелек? — Аккуратно спрашивает женщина, стараясь не напирать на ребёнка. — Всё. — В этом слове столько горечи, что море внутри Гедиза покрывается ледяной коркой. — Сначала я этого не замечала, ведь мама всегда старалась защитить меня от огорчений. — От каких огорчений твоя мама хотела тебя защитить, Мелек? — Она всегда улыбалась, даже если пять минут назад бабушка накричала на неё за то, что она неправильно заварила чай. Она каждую ночь читала мне сказки, даже если до этого она поссорилась с моей тетей, которой не понравилась приготовленная мамой долма. Она никогда не показывала мне своих слёз, даже если пять минут назад они с отцом поругались из-за того, что ему не нравились её платья. Мамочка старалась оградить меня от всего этого. И первое время у неё получалось. — А потом? — Мама стала плакать постоянно. Она думала, что я не видела и не слышала этого, но я ведь не глупая. У неё всегда были покрасневшие глаза и опухшее лицо. А еще она стала даже в летнюю жару носить платья с длинным рукавом. Это потом я узнала, что она прятала под ними синяки, оставленные отцом.       Гедиз не знает, за чьей реакцией следить. Нарэ бледнеет до такого состояния, что сливается со своей белой рубашкой. Слезы безмолвно текут по её щекам, оставляя мокрые полосы. Раньше Гедиз стер бы эти слезы пальцами, урвав у коварной судьбы прикосновение к возлюбленной. Сейчас он протягивает ей платок. И эта перемена тоже ложится в ящик «на подумать» в его голове. — Ты всегда называла Санджара «отец»? — Спрашивает психолог. — Не «папа», а «отец»? — Не всегда. — Качает головой Мелек, задумчиво вертя в руках куклу, когда-то подаренную ей Гедизом. — Но после того, как я увидела, как он швыряет мою маму по двору, как тряпичную куклу, я не смогла больше называть этого человека папой. — Мелек выворачивает кукле руки, а после швыряет её на пол между собой и женщиной. Тень пробегает по лицам женщины и судебного эксперта, наблюдавшего за их разговором из угла. — Вот примерно так. Тогда я и поняла, что больше не назову его папой. — Почему твой отец это сделал? — Потому что мама надела на свадьбу платье, которое ему не понравилось. И он его сжег. — Сжег? — Удивляется психолог. — Да. И заставил маму смотреть на то, как оно горит. А я испугалась и позвонила Гедизу, чтобы он приехал и забрал нас с мамой из этого дома. — И с тех пор вы с мамой живете у господина Гедиза? — Да. — И тебе здесь нравится больше, чем в доме твоего отца? — Намного! Здесь никто не кричит и не ругается. Все всё делают вместе. Готовят, убираются, моют посуду. Это весело. — Впервые за весь разговор Гедиз видит искреннюю улыбку на лице Мелек. — Гедиз и его братья помогли маме найти работу и снять дом в Бодруме для нас. Мама работает удаленно и даже получила свою первую зарплату. Она мне на нее купила новые платья и набор для рисования. Хотите покажу?       Гедизу приходится напрячь всё свое актерское мастерство, чтобы не выдать собственного удивления. Да, они с Дженгизом и Османом позаботились о том, чтобы создать правдоподобную легенду. Господин Мурад позволил им внести изменения в собственные документы, чтобы ввести сотрудника Нарэ Челеби и указать выплаты на её счет, чтобы у них в суде были доказательства способности Нарэ содержать свою дочь. Но никто не говорил об этом Мелек. И уж точно никто не учил её рассказывать об этом с таким невинным видом, будто всё это было чистой правдой. — Твоя мама устроилась на работу? — Впервые подает голос судебный эксперт, заработав недовольный взгляд от психолога. — Да. — Уверенно кивает Мелек. — Мама знает много языков. А господину Мураду нужен был переводчик. Вот он и нанял маму. — Что за господин Мурад? — Мурад Фазироглу. — Уточняет Гедиз. Осознание и понимание, вспыхнувшие во взгляде эксперта, обнадеживают. — У него гостиницы по всей Турции. В том числе и в Бодруме. Госпожа Нарэ знает восемь языков, в том числе и русский, а этому филиалу как раз требовался переводчик с этого языка для заключения контрактов с российскими туристическими агентствами. Навыки госпожи Нарэ оказались как раз кстати. — Есть ли документы, подтверждающие ваши слова? — Конечно. Если желаете, мы можем отдать вам нотариально заверенные копии документов. — Я передам их социальным работникам. — Если это необходимо, то, конечно, передайте.       Гедиз заставляет свой голос звучать ровно, чтобы не выдать своей радости. Если бы не Мелек, они ни за что не сумели бы так естественно привести разговор к тому, что Нарэ вполне могла обеспечить безбедную жизнь своей дочери. А сейчас это выглядело так, будто ребенок по своей непосредственности поделился радостным событием с психологом, а они лишь предоставили доказательства его слов. — Мелек, ты же знаешь, что твои родители хотят развестись? — Возвращается к разговору психолог. — Да, — кивает Мелек. — И как ты относишься к этому? — Я рада. Никто теперь не будет ругаться, а мама перестанет плакать. Я смогу надевать любые платья и ходить с распущенными волосами, а мама всегда будет улыбаться. — Отец не разрешал тебе носить какую-то одежду? — Ну, он говорил, что теперь я живу в Турции, а не в Европе, и мне нужно одеваться соответствующе. Юбки должны были быть ниже колена, а рукава — длинными. И волосы всегда нужно было собирать в косу, потому что ходить с распущенными — это неприлично.       После этих слов Гедиз удивляется по-настоящему. Он знал о том, что Санджар контролировал, во что одевается Нарэ, но о том, что его устаревшие взгляды ограничивали и Мелек, он слышал впервые. Шок в зелёных глазах Нарэ, которая мгновенно забыла о собственной боли, дает Гедизу понять, что эти слова были неожиданностью и для неё. — А твоя мама знала о том, что папа запрещал тебе надевать какую-то одежду? — Нет. Он говорил, что маме ни к чему знать о наших разговорах. И что я умная девочка, которая не будет расстраивать маму этими глупостями.       Психолог что-то снова записывает в своем блокноте, а мужчина-эксперт удрученно качает головой. Умом Гедиз понимает, что весь этот мини-спектакль, разыгранный Мелек, точно склонил чашу весов в их сторону. Но сердце его разрывается от того, что этой маленькой девочке пришлось взвалить столь большую ношу на свои хрупкие детские плечи. Гедиз вновь переводит взгляд на Нарэ. На её лице за маской спокойствия, прячется ярость. Та самая ярость, которую он видел в ней вчера. Нарэ могла стерпеть в свой адрес любые унижения. Но боль, причиненную дочери, она точно не простит. Гедиз понимает это по огню, горящему в глубине её глаз. И это обнадеживает. — А с кем из родителей ты бы хотела остаться после развода? — Задает главный вопрос дня психолог. — С мамой, — без секунды размышлений отвечает Мелек. — Она уже сняла для нас красивый дом в Бодруме. До моря от него всего десять минут на велосипеде. А рядом — школа и кружок рисования. Если я останусь с мамой, то смогу ходить в этот кружок. Я люблю рисовать. И люблю море. — А твой папа? — Бодрум ведь недалеко. Всего час на машине. Он сможет приезжать, когда соскучится. И я смогу приезжать к нему. Мама умеет водить машину, она сама сможет меня привозить сюда.       Психолог кивает девочке и закрывает свой блокнот. Гедиз напрягается, ожидая услышать вердикт. Но ничего такого не происходит. — Спасибо, что поделилась со мной Мелек. Перед судом мы еще раз встретимся. Ты ведь не против? — Спрашивает женщина. — Не против, госпожа Нехир. Спасибо, что выслушали меня, — ярко улыбается Мелек.       Психолог встает с дивана и направляется к эксперту. Тот убирает камеру и диктофон в специальные чехлы и тихо о чём-то шепчется с ней. Нарэ подходит к дочери и обнимает её. Гедиз достает из тумбы папку с документами, которые они готовили с Салихом. — Вот копии документов, о которых я говорил. — Гедиз протягивает папку судебному эксперту. — Здесь договор аренды дома в Бодруме, трудовой договор с той самой гостиницей, расчетные листы, подтверждающие выплату зарплаты на счет госпожи Нарэ Челеби, банковская выписка с её счета, а также рекомендательные письма от самого господина Мурада и сотрудников гостиницы. Надеюсь, они помогут вам в этом деле, господин Миран. — Несомненно, господин Гедиз. Спасибо, что поделились с нами этой новой информацией, — осторожно отвечает мужчина. — Мы собирались представить эти документы непосредственно во время слушания, но раз Мелек сама о них рассказала, я подумал, что лучше передать вам их копии сейчас, чтобы у вас было больше времени на изучение. — Гедиз специально делает упор на то, что он передает им копии, пока оригиналы остаются у них. — Оригиналы мы передадим судье уже в суде. — Конечно, господин Гедиз. Спасибо за содействие. А нам с госпожой Нехир пора откланяться. Не забывайте — завтра у госпожи Нарэ встреча с психиатром. — Не забудем. Хорошего дня. — До свидания.       Проводив их до машины, Гедиз возвращается в дом. В гостиной собралась вся его семья, которая ждала окончания разговора Мелек с психологом в гостевом домике. — Мелек, кто рассказал тебе про дом в Бодруме и работу Нарэ? — Спрашивает Гедиз у девочки. — Ты ведь не видела этот дом в глаза, а психологу сказала, что от него до моря десять минут езды на велосипеде. — Да, дочка, откуда ты это узнала? — Присоединяется к его недоумению Нарэ. — Мне Дениз с Аслы подсказали. И фотки показали. Дом правда очень красивый, — отвечает Мелек.       Все взгляды устремляются к девушкам. — Не стоит недооценивать силу детских слов. — С видом знатока отзывается Аслы. — Если бы мы стали напирать на них, расписывая все достоинства Нарэ и недостатки Санджара, то это выглядело бы как жалкие попытки склонить суд в свою сторону. — А так всё выглядит совсем по-другому. — Продолжает Дениз. — Психолог сама задала нужные нам вопросы. А Мелек дала нужные ответы. И как по мановению волшебной палочки Санджар в их глазах предстал тираничным деспотом, контролирующим длину юбки девятилетнего ребенка, а Нарэ — бесконечно любящей матерью, готовой терпеть оскорбления и упреки от семьи мужа ради того, чтобы Мелек жила в полной семье. То, что нам было нужно. — Вы — страшные женщины, — с восхищением в голосе произносит Дженгиз. — Я — мать. — Отвечает Аслы. — Я и не на такие ухищрения пошла бы, чтобы спасти этого ребёнка от Санджара.       Гедиз замечает, как грустнеет лицо Мелек при упоминании её отца. Несмотря на все произошедшее, её доброе детское сердце всё еще хранило привязанность к человеку, которого она совсем недавно называла папой. Он замечает взгляд Дениз, направленный на Мелек. В нём столько сострадания и заботы, что сердце Гедиза болезненно сжимается от осознания широты души Дениз. — Мелек, если ты не слишком утомилась, я предлагаю заставить Дженгиза стать нашим водителем и отвезти нас с тобой и Айсу в кино. А потом можем пойти в кафе и наесться вредной еды, — заговорщически произносит Дениз, отвлекая Мелек от грустных мыслей. — Если, конечно, твоя мама не будет против. — Не против. Прогуляйтесь и отдохните, — разрешает Нарэ, потрепав дочь по щеке.       Мелек и Айсу с радостными улыбками убегают в свои комнаты, чтобы переодеться и подготовиться к поездке. А Гедиз пытается унять обиду, вызванную тем, что Дениз выбрала не его.       «Идиот! Ты ведь сегодня отвезешь Нарэ на встречу с доктором, чтобы она сдала анализы для психиатрической экспертизы. Поэтому Дениз не стала отвлекать тебя», — ворчит голос разума.       «Раньше ничто не мешало ей отрывать тебя от дел, если она нуждалась в твоей компании», — с горечью отзывается сердце.       Море внутри него меняет цвет с синего на темно-серый, каким бывает перед штормом. Ему хочется утащить Дениз в комнату и поговорить. Спросить у неё, почему она стала его избегать; почему перестала искать его общества; почему теперь она дарит свои улыбки и смех не ему. Но он не делает ничего из этого. Лишь наблюдает за тем, как она усаживает детей в машину, а сама, сев на переднее сиденье рядом с Дженгизом, уезжает, оставляя его со спутанными мыслями.       Потерянный в своих чувствах, он не замечает испытующего взгляда Нарэ, наблюдавшей за его душевными метаниями.

***

— Рука не болит? — Интересуется Гедиз, глядя на повязку на локте Нарэ. — Что? — Нарэ бросает короткий взгляд на свою руку и отрицательно качает головой. — Нет, не болит. Всего-то кровь с вены взяли. — Мюге просто всегда в обмороки падала, когда у нее брали кровь. Ну и, зная твое прошлое… Я думал, что это может вызвать плохие воспоминания у тебя. — Жизнь с Санджаром перебила все плохие воспоминания. — Как ты себя чувствуешь?       Этот день был тяжелым для них всех. Но для Нарэ — особенно. Сначала она слушала рассказ дочери о том, как тщетны были ее попытки играть в счастливую семью с Санджаром. После Гедиз отвез её на встречу с психиатром, который несколько часов задавал ей вопросы, а затем завалил тестами и опросниками, которые Нарэ заполняла под его бдительным взглядом. Закончив с этим, они отправились в больницу. Там Нарэ сдала кровь на анализы, чтобы подтвердить отсутствие наркотических и алкогольных веществ в крови, а также получила заключение от нарколога. Гедиз, который был уверен в том, что Санджар обязательно использует травмы, полученные Нарэ при падении со скалы, в качестве аргумента о её нездоровом психическом состоянии, уговорил Нарэ сделать ко всему прочему и МРТ мозга. Он не собирался дать Санджару ни единой лазейки, чтобы забрать Мелек. — Пытаюсь понять, насколько я ужасная мать.       Ответ Нарэ удивляет Гедиза. Он считал, что их вчерашние посиделки с бутылкой виски расставили всё по местам. — Я думал, мы вчера решили, что Мелек ты заслужила. Что изменилось сегодня? — Дениз показала мне рисунки Мелек. Мало того, что я на всех них плачущая и слабая, так я еще и не знала о существовании этих рисунков. Насколько я была погружена в жалость к самой себе, что упустила это? И даже при всём этом Мелек продолжает защищать меня.       Нарэ начинает плакать, закрыв лицо руками. А Гедиз ощущает приступ дежавю. Они снова были у того самого озера, ставшего свидетелем многих тайн. В прошлый раз Гедиз сгорал от желания утешить Нарэ, которая усиленно сопротивлялась этому. Теперь же они поменялись местами. Нарэ была готова принять его поддержку, но Гедиз не мог дать ей желаемое. Точнее он мог дать ей утешение, но не то, что желал подарить ей раньше. — Ты знаешь, что я думаю по этому поводу, Нарэ. Ты — лучшая мать, которая только могла быть у Мелек. Ты любишь её, защищаешь её и была даже готова вытерпеть все эти унижения и боль, только бы твоя девочка была счастлива. Ужасные матери так не делают. Но мои слова ничего не изменят, пока ты сама не начнешь смотреть на себя по-другому, — выдыхает Гедиз.       Только произнеся последнюю фразу, Гедиз понял, насколько она была правдивой. Он никогда не смог бы быть с Нарэ. Ведь для того, чтобы она приняла его, ей нужно было убить в себе привязанность к Санджару, которая была частью её жизни долгие десятилетия. А для того, чтобы избавиться от чувств к Санджару, Нарэ нужно было увидеть его истинное лицо. Увидев его истинное лицо, Нарэ оказалась разбита настолько, что до последнего отрицала страшную правду, не желая расставаться с иллюзией счастья, в которую она заставляла себя верить всё это время. И теперь, когда иллюзия разбилась, задев осколками всех вокруг, Нарэ перестала быть для Гедиза недостижимой мечтой. Словно шоры спали с его глаз, и перед Гедизом предстала обычная женщина. Не сказочная фея, не девушка из легенды, а простой человек. Уставшая от свалившихся на неё проблем, измученная мужчиной, которого она считала своей главной любовью, преданная тем, кому она верила больше всех. От этого осознания внутри него наступает штиль. Гедиз так привык к тому, что волны внутри него беспокойно бились о его ребра, омывая его истерзанное сердце своим ледяным холодом, что внезапно пришедшее спокойствие ощущается чем-то неправильным. — Дениз была права, — тихо произносит Нарэ.       Упоминание Дениз заставляет море внутри него взволноваться. Но это не разрушающий шторм, который вызывала в нем Нарэ. Это больше похоже на игривые весенние волны, которые приходят на смену злобным зимним ураганам. — В чем она была права? — Спрашивает Гедиз. — В том, что ты не остался бы в стороне, даже если бы я не попросила твоей помощи. — За то время, что мы дружим, она успела узнать меня вдоль и поперёк. — Еще она сказала, что я не понимаю чего-то очень важного. А когда я спросила, что она имеет в виду, Дениз сказала, что не имеет права говорить об этом и что ты её не простишь, если она расскажет мне это что-то.       Гедизу кажется, что Нарэ заглядывает ему прямо в душу. Но ему не хочется убежать от её зелёных глаз. Еще месяц назад сама мысль о том, чтобы признаться Нарэ в своих чувствах, могла ввергнуть его в ужас. Сейчас же эта мысль приносит предвкушение. Гедиз не ждал ответных признаний. Он понял, что Нарэ была слишком потеряна в собственных чувствах, чтобы полюбить его. Особенно сейчас, когда единственной причиной, по которой Нарэ держалась, была Мелек, за которую она была готова бороться до конца. Гедиз мог бы найти в сердце Нарэ место для себя. Но теперь он не хотел этого. Его предвкушение было связано с тем, что он мог освободиться от чувств, что душили его всё это время. Сделав это, он смог бы помочь Нарэ вырваться из этого болота, чтобы они с Мелек смогли написать собственную сказку со счастливым концом. Гедиз делает глубокий вздох, готовясь сказать слова, которые слишком долго были заперты внутри него. — Обещай, что не возненавидишь меня.       Пускай Гедиз не боялся невзаимности, но он не был готов увидеть презрение в глазах той, что всё это время была для него недостижимой мечтой. — Гедиз, даже если бы ты сказал, что в Стамбуле ты промышлял убийствами и торговлей наркотиками, все равно ты не упал бы в моих глазах.       Гедиз вспоминает разговор в тот вечер, когда Нарэ призналась ему в том, что с ней сделал Акын.       «Девочка, даже если бы ты сказала, что тебя украли инопланетяне, я бы поверил тебе».       Эта параллель вызывает у него горькую улыбку. Они опоздали. Его море теперь волновалось не из-за зелени чьего-то взгляда, а из-за небесной голубизны других глаз. Для Нарэ же все чувства, которые она испытает после его признания, будут окрашены долгом и благодарностью. — Знаешь, почему я привязался к тебе и Мелек в тот момент, как увидел вас в самолете? Почему я пытался всегда оказаться рядом с тобой, помочь тебе, защитить тебя. Почему я был готов разругаться со своим лучшим другом, которого я называл братом и защищал от всех вокруг. Почему я всегда оказывался рядом, когда ты в этом нуждалась; исцелял твои раны, нанесенные Санджаром; был на твоей стороне тогда, когда ты оставалась в одиночестве? — Потому что ты хороший человек, который не мог стерпеть этой несправедливости?       Гедиз усмехается, услышав слова Нарэ. Он видит в глубине её взгляда осознание, но она сопротивляется ему, не желая думать о том, что Гедиз был таким же, как другие мужчины. — Ты слишком хорошего мнения обо мне, госпожа Нарэ. Всё я это делал, потому что влюбился в тебя, как сумасшедший. В тот самый момент, когда увидел тебя в самолете. Такую прекрасную и неземную. — Гедиз… — Позволь мне закончить, Нарэ. — Сердце Гедиза бьется где-то в горле, но он упрямо продолжает говорить. — Это не длилось долго. Как только я узнал, что ты та самая пестрая птица из легенды, я пообещал себе задушить эти чувства. Ведь тогда ты была для меня Нарэ Санджара. Я помогал тебе, потому что ты была возлюбленной моего названного брата. Так я себя утешал, пытаясь заставить своё сердце молчать. Какое-то время у меня получалось. Я был рядом с тобой. Вытирал твои слёзы. Пытался разделить ту боль, которую ты годами несла в себе. Слушал то, что рвалось из тебя, то, что никто не хотел слушать и слышать. И всё это время держал свою любовь к тебе на коротком поводке. Она рвалась из клетки, растирала шею в кровь, срывала когти в попытках быть ближе к тебе, но я держал крепко. Так крепко, что чуть не задохнулся сам.       А потом всё изменилось. Появился Акын. Санджар захотел убить его. А ты пообещала простить его, если он не станет этого делать. Ты говорила мне, что солгала. Что сказала это, только бы Санджар не испачкал свои руки кровью. Но я знал, что ты солгала самой себе, а не Санджару. Ты простила его давно. Наверное, в тот миг, когда вернулась в Муглу спустя девять лет и впервые увидела его после разлуки. А дальше всё сделала Мелек. Девочка так долго мечтала о полной семье с отцом и матерью, что со всей своей детской непосредственностью и любовью постаралась залечить все раны, которые вы с Санджаром нанесли друг другу.       Тогда даже я поверил в это. Поверил и решил, что во мне больше нет нужды. Лишь нашел Акына и бросил его тебе под ноги, чтобы ты решила его судьбу. Твое доброе сердце не позволило Санджару расправиться с ним. Хотя сейчас ты, наверное, жалеешь об этом.       Нарэ прячет взгляд, и Гедиз понимает, что он прав. Он вновь набирает в грудь воздух, чтобы закончить это признание, которое забирало у него слишком много сил. — А потом была ваша свадьба. Она уничтожила последние остатки воли и силы, что были во мне. Я так себе и сказал: «Её красная фата — твой саван, а эта свадьба — твои похороны, господин Гедиз». Женщина, которую я любил, выходила замуж за моего друга, который превратился во врага, а я наблюдал за этим. Я не выдержал. Сбежал, как последний трус. Скрылся в каменных джунглях Стамбула и принялся лелеять своё горе. Я часами наблюдал за морем, удерживая собственное внутри себя. Ох, какие штормы я пережил за это время, Нарэ. Всё внутри меня было изъедено солью, но даже так я чувствовал боль каждый раз, когда возвращался домой и видел тебя с Санджаром. И я бы смог пережить твоё счастье. Если бы ты была счастлива, море внутри меня успокоилось бы. Но я возвращался, и с каждым разом в твоих глазах было всё меньше света и всё больше слёз. На твоей белой коже расцветали синяки от его рук, а сама ты с каждым разом становилась все меньше и тоньше. Я боялся, что в следующий раз к моему приезду ты и вовсе исчезнешь, растворишься, как призрак. — Я тоже так думала, — глухо шепчет Нарэ. — Всё это видела Дениз. Это она заводила меня, замерзшего и промокшего от морских брызг, в тепло. Она поила меня горячим чаем и заставляла переодеваться в сухую одежду. Она пела со мной песни Черному морю, но при этом не забывала напоминать, что оно мне ничем не поможет. Дениз знала, как пробиться через шторм, который разрывал меня изнутри после каждой встречи с тобой, и знала, как успокоить бушующие во мне волны. Если бы не она, некому было бы вырвать тебя из лап Санджара. Без неё я бы утонул в своём же море, захлебнувшись в чувствах к тебе, которые я не смел даже высказать.       Мысли о Дениз поднимают внутри него ветер. На поверхности моря собираются беспокойные барашки волн. Но Гедизу не страшно. — Я любил тебя, Нарэ. Ты стала той, кто показал мне глубину моей собственной души. До тебя и я представить не мог, что способен на такие чувства. — Но это уже прошло, не так ли?       Гедиза удивляет спокойствие в голосе Нарэ. Он всегда считал себя более зрелым из них двоих, но сейчас именно Нарэ смотрит на него взглядом взрослого, наблюдавшего за несмышленым ребенком. — Твое море больше не волнуется, когда я рядом. Раньше ты смотрел на меня так, будто боялся, что я замечу твой взгляд. Но сейчас ты не отводишь его, как делал это тогда. — Заметив его удивление, Нарэ улыбается. — Я жила в иллюзии, но я не была слепа, Гедиз. Я видела твои взгляды. Просто во мне не было сил на то, чтобы задуматься об их причине. А когда у меня появились силы на это, ты перестал на меня так смотреть. — И ты не возненавидишь меня за то, что я посмел влюбиться в возлюбленную друга? — Удивляется Гедиз. — Кем я буду, если возненавижу единственного человека, который всегда протягивал мне руку, даже когда я отталкивала его? Неужели ты считаешь меня настолько неблагодарной? — Нет, просто… — Никто не властен над своими чувствами, Гедиз. Если бы это было так, мы бы не оказались здесь. Я бы не страдала от последствий собственных решений, а тебе не пришлось бы убегать из дома, чтобы не видеть меня с Санджаром. Я сожалею, что стала причиной твоей боли. Если бы я знала… — То ничего не смогла бы сделать. Ты ведь сама сказала, что мы не властны над своими чувствами.       Нарэ кивает ему и отворачивается, чтобы посмотреть на то, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в красно-розовые тона. Впервые за последние полтора года его сердце не распирает от боли. Улыбка сама собой появляется на его лице. — Я рада, что мы поговорили об этом. — Задумчиво произносит Нарэ. — И я рада, что любовь ко мне больше не отравляет тебя. — Не говори так. Твоя любовь не отравляла меня. Это делал я сам, не желая её отпускать, — не соглашается с ней Гедиз. — Теперь же твое море волнуется из-за Дениз, правда?       Вопрос Нарэ звучит так неожиданно, что Гедиз не находится с ответом. Но её слова правдивы. Он лишь кивает. — Тогда не повтори свою ошибку, господин Гедиз. Иначе море будет поглощено океаном.       Гедиз сначала не понимает, к чему ведет Нарэ. А когда до него, наконец, доходит, улыбка сходит с его лица.