Море внутри меня

      Нарэ обещает себе больше никогда не напиваться, проснувшись утром. Её голова гудит, как рой диких пчел, и даже такие простые действия как умывание и ходьба приносят ей невероятный дискомфорт. Мелек всё еще спит, утомленная тяготами прошедшего дня, поэтому Нарэ оставляет короткий поцелуй на щеке дочери и спускается вниз. На кухне вместо шумного и разговорчивого семейства Ишыклы она находит лишь Дениз, рассеянно ковыряющуюся в яичнице. — Доброе утро, — хриплым голосом здоровается Нарэ.       Дениз вздрагивает, громко звякнув вилкой о тарелку, а Нарэ морщится от этого звука, неприятно отозвавшегося в висках. — Ох, прости, у тебя, наверное, после вчерашнего голова раскалывается, — Дениз вскакивает и начинает рыться в шкафчиках над раковиной. — Сейчас мы твою боль купируем.       Нарэ остается лишь послушно наблюдать за тем, как Дениз достает для нее обезболивающее и минеральную воду, и благодарно улыбнуться, когда та вручает ей спасительные таблетки. — Я больше никогда не буду больше пить, — повторяет свое утреннее обещание Нарэ, осушив стакан с водой. — Это просто от виски такие последствия, — отвечает Дениз. — Пили бы вы ром или текилу, было бы легче. — Надеюсь, Гедизу было так же плохо, как и мне, — шутит Нарэ.       Но Дениз не поддерживает её шутку. Вместо этого её обычно живое и открытое лицо застывает, и Нарэ почти ощущает холод, застывший в голубых глазах девушки. — Гедиз поехал в полицейский участок, чтобы договориться о проведении экспертизы давности документа, — отвечает Дениз, убирая посуду в раковину. — Для чего? — Недоумевает Нарэ. Она считала, что все необходимые им документы уже были подготовлены. — Для того, чтобы доказать, что рисунки Мелек были нарисованы до того, как ты подала на развод. — Какие рисунки?       Нарэ и вовсе теряет нить разговора. А отстраненность и закрытость Дениз смущают её еще больше, чем то, что она не понимает, о чём шла речь. — Брось, неужели ты подумала, что мы с Дженгизом ворвались в дом к Санджару, чтобы забрать только игрушки? — Усмехается Дениз без веселья в голосе. — Во время разбирательств обязательно проведут судебную психологическую экспертизу с Мелек. Мы подумали, что было бы хорошо, если бы слова Мелек о давящей атмосфере в доме Эфеоглу, подкреплялись другими доказательствами. — Какими доказательствами?       Дениз смотрит на неё, как на умалишенную. Она открывает ящик, в котором они держали все документы, подготовленные к суду, и, вернувшись на кухню, вручает ей небольшую папку. Нарэ открывает папку и с трудом сдерживает изумленный вздох. Маска безразличия на лице Дениз уступает место привычным участию и сочувствию, когда она видит реакцию Нарэ. — Так ты, правда, не знала о них? — Тихо спрашивает она.       Нарэ может лишь неверяще качать головой, пролистывая рисунок за рисунком. На них всех была изображены домочадцы особняка Эфеоглу. В озлобленной фигуре женщины с всклокоченными волосами и красными глазами она узнает госпожу Халисе, в нахмуренном черноволосом мужчине со злобно сжатыми кулаками — Санджара, в спрятавшихся за дверью хитрых женских лицах — Гюльсие и Эльван. Но не эти изображения разрывают сердце Нарэ. Помимо Эфеоглу на этих рисунках была она сама. Расстроенная, обиженная, чаще всего — заплаканная и разбитая. Нарэ сдерживает слёзы, прикасаясь к своему искаженному страданием лицу, изображенному её дочерью на бумаге.       «Такой она меня видела? Беспомощной, жалкой и сломанной?» — Думает Нарэ, не сумев оторвать взгляда от пугающих рисунков.       Это осознание бьёт больнее, чем всё то, что она испытывала раньше. Безразличие отца, насилие со стороны Акына, издевательства от госпожи Халисе, тирания и предательство Санджара — всё это меркло в сравнении с тем, сколько боли она, сама того не понимая, причинила самому дорогому человеку в своей жизни.       «Однажды ты встретишься с правдой лицом к лицу. Правда умеет больно бить. Нарэ, помнишь, я говорил тебе, что дочери делают то, что видят от своей мамы? Как думаешь, что будет делать Мелек, когда узнает, что её мама была несчастна, что она молчала ради того, чтобы не расстраивать её?»       Нарэ вспоминает разговор с Гедизом, который случился будто бы в совсем другой жизни. Это было на празднике, устроенном для Мелек. Тогда Санджар впервые оставил на её руках синяки из-за того, что она хотела надеть платье, которое ему было не по нраву. Она тогда подчинилась ему, чтобы не портить праздник дочери. А Гедиз вспылил, увидев отметины, оставленные Санджаром на её запястьях. Тогда он и сказал те слова, которые сейчас набатом звучали в голове Нарэ.       «Как думаешь, что будет делать Мелек, когда узнает, что её мама была несчастна, что она молчала ради того, чтобы не расстраивать её?»       Слёзы срываются с глаз Нарэ, расплываясь некрасивыми пятнами на рисунках Мелек. Дениз аккуратно забирает у неё папку и прячет её. Нарэ понимает, насколько прав был Гедиз. Она терпела неуважение, упреки и придирки, которыми щедро осыпала её семья Санджара, ради того, чтобы Мелек могла расти в полной семье. Она отказалась от своего привычного образа жизни, чтобы избежать конфликтов, способных испортить настроение её маленького ангела. Она скрывала синяки, оставленные Санджаром под длинными рукавами и плотным консилером, чтобы образ отца в глазах Мелек остался чистым и прекрасным. Оказалось, что её дочь была слишком умна для того, чтобы верить во всю эту чушь. Её маленькая мудрая девочка видела всё, что творилось с её матерью, но делала вид, что всё хорошо.       «Только бы не расстраивать меня», — понимает причины молчания Мелек.       Её малышка осознавала этот ужас и выливала все свои страхи на бумагу, рисуя свою «семью» такой, какой она была за масками радушия и идеальности, которые они носили на людях.       «Совсем как я», — оформляется мысль в голове Нарэ.       Осознание настолько тяжелым грузом падает на её плечи, что Нарэ хочется сползти на пол и свернуться калачиком, позволив заслуженному наказанию истерзать её. — Гедиз был прав. — Нарэ возводит глаза к небу, чувствуя, как слёзы струятся по щекам. — Аллах, почему ты накрыл мой разум пеленой, когда Гедиз пытался вразумить меня? Почему позволил мне причинить столько боли моей невинной дочери? Почему?!       Нарэ срывается на крик. Она боится, что её накроет паническая атака, но вместо страха и ужаса, она ощущает гнев. На отца, который не давал ей любви и принятия; на Акына, сломавшего её душу; на Санджара, который принес ей страданий едва ли не больше, чем отец и Акын вместе взятые. Но больше всего гнева она чувствует по отношению к самой себе. Разум, объятый яростью, почему-то работает гораздо лучше, подкидывая ей всё больше и больше воспоминаний, уличающих её в бездействии. И больше всего среди этих воспоминаний тех, что связаны с Гедизом. Перед её мысленным взором словно мини-фильм проносятся сцены с Гедизом. Вот он обещает ей, что камня на камне не оставит, если эта земля не примет их с Мелек. Вот он плачет вместе с ней, когда она рассказывает ему о том, что сделал с ней Акын. Вот он лепит пластыри на её окровавленные пальцы, которые она ободрала из-за Санджара. Сцены мелькают все чаще, а слова, которые ей так часто повторял Гедиз, впервые касаются её разума, а не только сердца.       Платье, подаренное Гедизом и сожженное Санджаром в порыве ненависти. Записка, которую Гедиз приложил к тому самому платью:       «Той самой смелой Нарэ, которая хотела создать новую сказку для себя и дочери».       Слова, которые Гедиз тихо кричал ей, разглядывая её уродливое платье, которое она надела, чтобы не гневить Санджара:       «Почему, Нарэ? Ты разве не понимаешь, что это неправильно? Все это! Неправильно. Это мерзкое старушечье платье, этот лицемерный праздник, который показывает вас якобы идеальной семьей, этот синяк на твоей руке, твои заплаканные глаза. Когда ты успела настолько потерять себя? Когда решила выкинуть свою гордость на помойку? Когда?»       Безразличие и холодность, с которой она оттолкнула его в тот день, когда он попросил её встретиться у того самого озера, где она делилась с ним своими сокровенными тайнами:       «Тебе не нужно помогать мне, Гедиз. А мне нечего тебе рассказывать. И даже если бы что-то было не так, не тебе мне помогать. Свои проблемы я буду решать сама, без посторонней помощи».       Ложь, которую она с улыбкой выдала ему в ночь хны Мюге:       «Что, снова повторишь свои слова? Скажешь, что у тебя все хорошо? Солжешь, что не нуждаешься ни в чьей помощи? Ты же знаешь, что я не поверил тебе в тот раз? Не поверю и в этот.       «А ты поверь в этот раз, Гедиз. Да, тогда я солгала тебе. Но в этот раз я действительно справлюсь сама. Неужели ты не веришь в меня? Не в мои слова, а в меня. В Нарэ, в дочь посла. Я ведь Нарэ Челеби. Пестрая птица, обманувшая смерть. Не волнуйся, Гедиз. Я найду выход из этой клетки. Найду выход и улечу.       «Улетишь? Куда? В далекую страну, где тебя не найдут? Или же снова в пропасть?       «Кто знает, Гедиз. Главное, что пестрая птица не будет заточена в клетке».       Гнев уходит так же быстро, как и пришёл. Если бы не Дениз, схватившая её за руки, она бы просто свалилась со стула, обескураженная силой собственного разочарования. — Вот, выпей. Должно стать легче.       Нарэ одним глотком выпивает всю воду в чашке. Её руки слишком сильно дрожат, и она благодарна Дениз, которая страховала её, поддерживая её трясущиеся пальцы. — Гедиз был прав, — сипло выдыхает Нарэ, сцепив пальцы в замок. В горле было так сухо и больно, будто бы она без остановки кричала часы напролет. — А я была глупой идиоткой. — Что ж, я рада, что ты это поняла, — хмыкает Дениз, глядя на неё сверху вниз.       Нарэ улавливает в её голосе упрёк. Она поднимает голову, но вместо осуждения видит в глазах девушки усталость, причин которой она не может понять. — Я тебе не нравлюсь. — Нарэ не спрашивает — констатирует факт. — И у тебя есть все основания для того, чтобы недолюбливать меня.       Вина на мгновение вспыхивает во взгляде Дениз, и она тут же отводит глаза, изучая окно за спиной Нарэ. — Ты — лучший друг Гедиза. Я знаю, что он очень дорог тебе. А из-за меня он и вся его семья теперь впутаны в эту мерзкую заварушку. — Нарэ заталкивает жалость к себе поглубже, зная, что у нее нет времени на самобичевание. — И я бы не желала ничего больше, чем быть достаточно сильной, чтобы справиться со всем самой. Но я слабачка, Дениз. Поэтому я не могу отказаться от помощи Гедиза. Не тогда, когда на карту поставлено счастье Мелек. Будь это только моя жизнь, я бы даже на мгновение не задумалась бы о том, чтобы втянуть в это Гедиза. — Как будто он стал бы спрашивать тебя, — хмыкает Дениз. — Что? — Переспрашивает Нарэ. — Ты действительно не понимаешь? — Выдыхает Дениз. — Что я должна понять? — Искренне недоумевает Нарэ.       С минуту Дениз молчит. За эту минуту на её лице сменяется столько эмоций — от раздражения и усталости до принятия и сочувствия — что Нарэ и вовсе запутывается. — Это не моё дело, Нарэ, — наконец, произносит Дениз, всё еще избегая смотреть ей в лицо. — Гедиз мне не простит этого.       Последние слова она произносит шёпотом и с таким отчаянием в голосе, что Нарэ хочется тут же заверить её в том, что Гедиз простил бы её, даже если бы она воткнула ему нож в сердце. Пускай Нарэ все те дни, что она провела в доме Ишиклы, большую часть времени отдавалась отчаянию, но в моменты просветления она наблюдала за людьми вокруг себя и могла сделать некоторые выводы. Одним из первых осознаний стало то, что Гедиз и Дениз очень дорожили друг другом. Она поняла это еще в тот раз, когда Санджар отвез их с Мелек в Стамбул и затащил в ресторан Гедиза. Даже тогда она видела, с какой яростью Дениз бросалась на защиту Гедиза, и то, что сам Гедиз с не меньшим рвением стремился защитить её. Но окончательно силу их привязанности друг к другу Нарэ поняла только оказавшись в доме Ишиклы. Они непроизвольно копировали жесты друг друга, договаривали друг за другом предложения, одинаково шутили и смеялись. И очень дорожили друг другом.       Нарэ видела это по тому, как Дениз самозабвенно бросалась во все авантюры, которые Гедиз проворачивал ради Нарэ и Мелек, хотя судьба малознакомой женщины и её ребенка не должна была её так волновать. Но она делала это ради Гедиза, который по непонятным Нарэ причинам желал устроить их с Мелек жизнь наилучшим образом. Гедиз же отвечал ей такой преданностью и заботой, что Нарэ порой завидовала той глубине отношений, что была между ними. Поэтому Нарэ и представить не могла, что такого способна была сделать Дениз, чтобы Гедиз не мог её простить. — Чего он тебе не простит, Дениз? — Спрашивает Нарэ, пытаясь поймать её взгляд.       Когда ей это удается, Дениз передергивает плечами и резко встает с места. — Того, что я лезу не в свое дело. Прости!       Дениз почти бегом выходит из кухни. Нарэ слышит, как она быстро взбирается по лестнице на второй этаж. Недоумение её достигает высшей точки, поэтому она решает поговорить с Гедизом, чтобы разобраться во всей этой ситуации.       «Но сначала — Мелек», — напоминает себе Нарэ.       Она направляется к дочери, и на какое-то время дурные мысли покидают её. К сожалению, это не длится долго. Возвращение Гедиза в компании незнакомых ей мужчины и женщины не сулит ничего хорошего. Но она встречается с его ободряющим взглядом и понимает, что с его помощью она со всем справится.