Король умер, да здравствует король!

Лютик поет последнюю песню — пальцы как никогда нежно касаются струн, голос чист и высок, и он почти чувствует, как расслабляются широкие плечи солдат в трактире. Это их последняя ночь: войну они не переживут. А глядишь, и первую, эту, битву — тоже. Лютик скалится. Точно. Он обводит взглядом помещение и проводит ладонью по струнам резко, громко, привлекая к себе всевозможное внимание: эта песня — последняя. Для него, для солдат. Для всех них, возможно. Нужно сделать так, чтобы она звучала в голове до самой смерти. Сегодня он не поет романтические баллады, он не упоминает Белого Волка, он лишь с улыбкой глядит по сторонам и, держа в памяти облик Геральта, поет, задевая не только струны лютни, но и струны душ всех присутствующих. Неотесанные в большинстве своем (потому что отесанные — прощаются со своими красавицами, фыркает Лютик про себя) мужики сидят за тяжелыми деревянными столами, перед ними — полные кружки пива, но они не пьют. Они слушают. Лютика никогда так внимательно не слушали подобные люди — большие, непоколебимые. При других обстоятельствах он бы обозвал их как-нибудь и рассмеялся, тем самым наживая себе проблем, но сейчас сейчас все было иначе. Они как будто были совсем другими людьми — забывшими все обиды, забывшими о том, что Лютик — жутко проблемный бард, пьяница и гуляка, забывшими о том, что он охмурял их дочерей и пел им баллады темными ночами. Теперь Лютик был их звездой — тем, кто посреди непроглядной ночи осветит путь, когда луну закрывают пепельные облака. Пепел, — думает Лютик, — будет сыпаться им на голову, когда вражеские солдаты начнут стрелять из пушек. Он улыбается страшно и мало думает о том, что должен воодушевлять, а не пугать. Не заставлять печалиться и думать о скорой гибели, а настраивать на боевой лад, на крик «вперед!», на клинки перед собой и на долгую борьбу. Но он не может. Его самого бы кто воодушевил и настроил, а он не тот бард, который впустую будет петь о громких победах, когда сам прекрасно знает: черта с два они переживут эту ночь. Это утро. За окном начинает светать, пальцы в последний раз гладят железные струны инструмента. Лютик прощается с лютней — и с Геральтом тоже прощается. Время пришло. Вестник стоит в дверях, прямой, словно метлу проглотил, шлем, блестящий в лучах рассвета, держит под мышкой, прямо рядышком с боком, который, того и гляди, проткнут в этой битве острым мечом. Лютик поднимается со стула, и вместе с ним начинают подниматься его будущие соратники — и те, с кем он в одно и то же время попадет в ад, очевидно. Огонь горит перед таверной — около него недавно грели руки под музыку барда бродяги, которые сегодня также выйдут на поле битвы, — и Лютик бережно, ласково даже опускает эльфийскую лютню в него. В его руках ножны с мечом, и он отходит, и он слышит, как лопаются струны, как трещит деревянный корпус. И сердце его болит, когда он слышит это. Он умеет обращаться с мечом. Он вспоминает сейчас наставления своего учителя, еще из далекого детства: «Плавнее, молодой господин! Плавнее, но не теряйте силу! Гибкость и сила — вот, что важно во владении мечом». Лютик вздыхает и взвешивает в руках оружие, прикрывая глаза, представляя, как им пойдет убивать. Прямо сейчас. Вот-вот, только король отдаст приказ. Лютик — Юлиан — достает меч из ножен, чтобы в сотый раз оценить блеск наточенного и смертоносного клинка. «Когда менестрель берет в руки клинок, лютня сгорает в огне», — одна из строчек, которые он спел в эту длинную и короткую ночь. В ночь, которая стала для него последней. Бард Лютик умер — сгорел в огне вместе с горячо любимым инструментом. Да здравствует солдат Юлиан — один из командиров войска Его Величества!