Король умер, да здравствует король!

— Выпад! Сильнее, молодой господин! Ах, это очень плохо, молодой господин! Альт! Последнее прозвучало быстро, так, что рапира мастера разрезала воздух вместе с этим стремительным «стой!», выстрелившим в воздух из уст учителя. Юлиан опустил рапиру, чувствуя, как дрожат от напряжения руки — мастер по фехтованию смотрел на него сочувственно, качая неодобрительно головой. Мальчик вздохнул и опустил взгляд в землю: отец будет недоволен. Опять. — Это очень плохо, молодой господин, — сказал с едва заметным акцентом его мастер. Юлиан стоял недвижимо: он ничего не мог на это ответить и прямо-таки представлял, как качает еще неодобрительнее седой головой учитель. — Мне придется донести вашему отцу, молодой господин. Конечно, вы стараетесь, но вам определенно не хватает тренировок. Юлиан стиснул зубы. Ему добавят тренировок? Что ж, хорошо. Отец всыплет ему плетей, и все кому не лень придут выразить ему свое недовольство? Отлично. Он сжал ладонь вокруг рукояти рапиры и ненадолго зажмурил глаза: под веками встала картина того, как он, весь такой умелый и воинственный — тьфу ты, поджал губы Юлиан, — проливает кровь, разрезая чужую плоть острым клинком. Он не хотел. Честно не хотел. Пожалуйста, пусть в моем расписании, в жизни просто вдруг не станет фехтования. Пожалуйста. Детские ночные молитвы, наивные, светлые, и Юлиан ложится в кровать, колени болят, ягодицы и спина — тоже, болят губы, потому что мама стукнула его по ним, когда он попытался оправдаться, болят руки от самых пальцев — по ним иногда попадал мастер — и до плеч — от уколов. Болит все тело, но Юлиану не привыкать: не в первый раз все же, а он уже не такой маленький мальчик, чтобы рыдать в подушку от боли в мышцах. Ты уже взрослый, — шепчет себе восьмилетний Юлиан, маленький виконт, — ты взрослый, — шепчет и сжимает пальцами подушку, крепко жмуря глаза, которые щиплют слезы. Он плачет молча. Но не плакать — не может.