Мотылек из стали - 2

— «…Бесконечная грань. Безграничная сила. Пыль и туман — черный ворох пепла. Одна искра из разбитых осколков прошлого. Но то, что разбито, цельным более никогда не станет. Чужой, но приближенный. Свой, но безыскровый. Тень, что следует за Праймом, но отбрасывает блики. Он не нападет, но защитит именем его — Последнего из Великих. До самого конца и рука об руку. Искра к искре, но без близости союза. Одно целое, но не единое. Оптимус и М.М.У.С.» — так говорится в летописи… Воцарилась тишина. Небольшая фемка с тонкими стеклянными линзами на оптике с надеждой смотрела на огромного меха, восседавшего перед ней на троне. Тишину разорвал грубый бас. Мех смеялся. Он хохотал, как сумасшедший, подбивая кулаком собственное колено. — Лорд Тракс, прошу вас! — Нет! Ха-ха-ха! — мех продолжал заливаться мерзким гоготом. — Ты хочешь уверить меня, что существовал бот, способный становиться оружием? — Да! Это правда! — И он управлял инсектиконами — ну конечно. Что еще расскажешь? — Этот бот был не из нам подобных! Он — будущий Прайм! Его нужно найти, и он поможет! Или сам Последний будет там. Я уверена! Мех снова загоготал. Фемка в оранжевой броне лишь сильнее насупилась. — Сказки это! — отрезал Тракс. — Будь такой помощник у Прайма, война не была бы проиграна! С такой властью любой идиот превратил бы всё в пекло! Зал снова утонул в смехе. Фемка ушла, громко топая по полу маленькими сервоприводами под взглядами экипажа старого военного корабля. Здесь собрались все: бывшие автоботы, десептиконы, нейтралы. Те, кто потерялся во времени и просто выживал изо дня в день. Больше не разделенные на фракции, но и не ставшие единым целым. В этом гоготе молодых, новых искр, которые не видели войну в её первозданном виде, но уже мнили себя воинами, лишь пара лазурных линз внимательно проследила за фемкой. Кроссхейрс стоял в тени, не разделяя общего веселья. Он знал: то, что для этих глупцов стало сказкой, когда-то было реальностью. А в каждой сказке, как известно, есть доля правды.

***

Всё смешалось — битвы, имена, места, которые больше ничего не значили. Он шёл по следу, пытаясь отыскать её в каждом разрушенном городе, в каждом затерянном сигнале. Лез в самое пекло. Попадал в плен. Вырывался. Снова шёл в пекло. Оказался в плену. Выходил с боем. В конечном итоге даже десептиконы, обнаружив его на своей территории в очередной раз, лишь раздраженно выпроваживали его обратно. Они в ярости кричали, что никаких стычек с Оптимусом у них не было, и никто не хотел связываться с этим «ненормальным психопатом-смертником». «Достал ты, идиот! Нет мест в тюрьмах! Вали нахрен!» Кроссхейрс искал. Но он неизменно оказывался на шаг позади. Ему твердили, что видели Прайма. Говорили, что он был здесь — вчера, неделю, месяц назад. Но силуэт лидера растворялся в пустоте, оставляя за собой лишь тишину. Оптимус шёл в бой без солдат. Он больше не хотел рисковать никем. И всё же Кроссхейрс неотступно следовал по его следам. «Какой верный солдат», — шептались в рядах выживших, где ему порой приходилось отсиживаться. «Настоящий автобот». «Невероятная стойкость». Но не сам Оптимус его интересовал. Кроссхейрс искал черный ворох металлического облака, витающий вокруг Прайма — оружие, которое перестало быть личностью. Он должен был найти её. Найти, забрать и спрятать. Он был обязан дать ей покой, который у неё отняли так незаслуженно. Зачем? Для чего это нужно? Какую цель он преследует в самом конце? — Чтобы удовлетворить свою зависимость от чужого эм-поля? — Чтобы потешить гордость, наплевав на правила, установленные Праймами? — Или чтобы цепляться за этот след, как за якорь, лишь бы не сойти с ума в бесконечной битве за ничто? Кроссхейрс шёл дальше. Звал. Искал. Называл её по имени, описывал приметы. Но с каждым разом любая информация о ней становилась всё скуднее и скуднее. Словно она действительно растворялась, превращаясь в тень. Сначала исчезло её имя. «Странный позывной. Как, ты говоришь?.. Никогда о такой не слышал, дружище». Потом из памяти очевидцев стерся её облик как живого существа. «Рядом с Праймом? Видел, но… не помню, как этот бот выглядел. Но пушка у него была знатная — это да». А следом стало исчезать и всё остальное — её прошлое. Те, кто знал её лично, умирали один за другим, унося крохи воспоминаний с собой в деактив. И лишь обрывки летописей, составленных архивистами, — в которых не упоминалось ни имени, ни пола, ни происхождения, — напоминали миру, что оружие Оптимуса Прайма когда-то было живым существом. Мир двигался вперёд, забывая о ней, пока она невидимой тенью следовала за Праймом, больше не подавая голоса. А Кроссхейрс оставался позади — в шаге от цели, бесконечно преследуя то, чего больше не существовало ни в чужих словах, ни в архивах памяти. Каждый раз, когда он наконец добирался до точки, где след был совсем свежим — «вот только вчера», как говорили ему, — он злился на свою медлительность. Кибертрон был всего лишь одной планетой, но мир словно намеренно отдалял её, пряча в будущем и удерживая его самого в прошлом. Но когда он настиг последнее звено, пришло осознание: они оба — Оптимус и его сателлит — исчезли. В тот миг Кроссхейрс ещё не понимал, что это финал. Дальше дороги не было. Осознание пришло позже, когда Кибертрон превратился в необитаемую пустошь, горящую заживо. Он потерял след. Окончательно. Война была проиграна. Оптимус Прайм исчез, и вместе с ним исчезло всё, что его окружало. Кроссхейрс стоял среди руин некогда великого Иакона. Теперь город был лишь тенью самого себя. Пепел оседал на облупившейся тускло-зелёной броне, но мех даже не пытался его стряхнуть. Лазурная оптика была устремлена в сторону бывшего штаба Автоботов, словно Кроссхейрс видел сквозь обломки прошлое — то прекрасное и далекое время, когда он, она и их товарищи делили энергон, строя планы на светлое будущее. Он больше не чувствовал гнева. Не чувствовал сожаления. Только звенящую пустоту. Он заставлял себя не сдаваться, заставлял идти вперед хоть куда-то и раз за разом задавать один и тот же вопрос: — Вы не видели Оптимуса Прайма? Но Оптимус исчез. Для этого мира он был мёртв. И как теперь искать ту, чьё имя никто не помнит, когда мир начал забывать даже грозный позывной самого Прайма? Цель оставалась прежней, но пути её достижения пришлось сменить. Теперь Кроссхейрс искал тех, кто входил в ближний круг Прайма и уцелел в этой мясорубке. Слухи доходили разные, порой противоречивые, но когда мир перестал делиться на черное и белое — на автоботов и десептиконов, — до Кроссхейрса долетела весточка. «Последователи Великого Прайма воздвигли склеп на необитаемом астероиде, отдавая дань его заслугам. Оптимус захоронен так же, как и другие Праймы — в полном боевом облачении: в защитной маске, крепких кованых латах и с оружием в руках». Вот оно! Новая дорожка, по которой его понесло в неизвестность. Главное теперь — не забыть её имя. Не забыть её взгляд. И свою истинную цель. «Магалая Марин Уверика Стоун» — так было написано в её водительских правах, которые снайпер до сих пор хранил в своём бардачке. «Марни», — представилась она тогда, на той маленькой голубой планете. «Я люблю лягушек». «…Папа сравнивал меня с мотыльком — такая же серая и незаметная…» «Я хочу быть кем-то». Он искал её. Искал годами. Век за веком. Тысячелетие за тысячелетием. История её не помнила, но он помнил о ней всё. Слова, передававшиеся из уст в уста, со временем превратились в сказку — в сказку, в которую верил только он один. Кроссхейрс не мог забыть её, не мог перестать думать о ней, став зависимым даже от призрачного образа в своей голове. Он пережил всех. Видел, как угасали старые звёзды и рушились цивилизации. Видел, как фракции теряли всякую ценность. На смену им пришло новое время, окончательно стерев их из памяти. Раса «трансформеров» стала лишь очередной тенью прошлого — мифом из чужих историй. Но он не останавливался. Он просто не мог остановиться. Её голос, когда-то живой и звонкий, теперь звучал лишь в его поврежденных аудиосенсорах. На старых голографических снимках он раз за разом всматривался в запечатленный навсегда образ — хрупкая, удивленная фемка, явно не ожидавшая, что её добавят в общую фотографию команды Прайма. — Как же ты красива… — каждый раз сокрушался снайпер, не в силах унять жажду коснуться её вживую и вновь ощутить тепло её эм-поля. И однажды, после десятков тысяч лет одиночества, он нашёл её. Никакой случайности — только намеренный, изнуряющий поиск. Он шёл по следам тех, кто давно обратился в пыль. Жертвы забыты, планы разрушены, короли и правители канули в небытие. Всё упрощается, всё стирается из памяти. Видимо, не всем видам во Вселенной дано жить в мире — лишь одна война сменяет другую. Воин. Солдат. Стрелок. Боец. Кроссхейрс был выжат до последней капли. Он не желал больше слышать о сражениях. Абсолютно ничего! Он понял и принял горькую истину: война бесконечна. Он пережил несколько эпох, сменил множество главнокомандующих и больше не хотел знать имен новых лидеров. Сколько ему лет? Сколько веков он уже ищет то, во что никто не верит? Ту, о ком не сказано ни слова в официальных хрониках. Даже её имя и вклад в историю Кибертрона были стерты, чтобы никто после окончания великой битвы не соблазнился силой, которую она могла дать. Так и родилась легенда. Локатор. Сенсор. Эмпат. Броня. Крылья за спиной. Меч и клинок. Луч света. Резонансный луч. Молот справедливости. Топор войны… Но нет ее имени. Ни одной строчки о ее имени! Как же так?! О ней говорили, лишь как о воине, который мог стать всем этим по велению своего хозяина — Прайма. — Кажется, мы нашли! — Это невероятно! Юные бойцы за справедливость с горящими от восторга линзами бежали к огромным, наглухо закрытым вратам. Четверо ботов — новоиспеченных автоботов — были готовы драться до последнего вдоха за свою родину, сгорающую в огне очередной войны. Их искры трепетали от веры в правое дело и жажды мести. Позади этой кучки юнцов замерла мрачная фигура. Его зеленая броня, покрытая грязью и сажей, облупилась везде, где только можно. Ярко-лазурные линзы смотрели строго и холодно, расчетливо — почти жестоко. В них не осталось ни света, ни жизни, лишь густая тьма и бесконечное одиночество. Его правый манипулятор был загружен тяжелыми энергетическими бластерами, пояс напичкан взрывчаткой, а левый — скрыт под старой серой тканью. Корпус был изуродован множеством грубых модификаций. Даже шлем, на котором когда-то красовались лишь очки с красной и синей линзой, теперь был увешан дополнительным оборудованием убийцы. — Ты был прав, Кроссхейрс! — воскликнул юнец, чей позывной старый солдат даже не потрудился запомнить. — Здесь мы точно найдем оружие Оптимуса Прайма и сможем противостоять десептиконам! Кроссхейрс молчал. Он лишь выжидающе наблюдал за жалкими попытками автоботов взломать врата склепа их бывшего предводителя. Наконец-то… Он ждал этого момента больше миллиона лет. За это время он позабыл в этом мире почти всё, но в его памяти по-прежнему жил лишь один позывной. Её имя. Ее имя! У нее было имя! Когда врата со скрипом поддались, впуская внутрь поток воздуха, юные автоботы инстинктивно отпрянули. В главном зале, где был захоронен Оптимус Прайм, вспыхнул яркий свет, выхватывая из темноты величественный металлический саркофаг. — Это он… Кроссхейрс не смог сдержать хищного оскала. Молодые боты ринулись к гробу, торопливо бормоча извинения перед Праймом за осквернение его вечного покоя. Когда тяжелая крышка отошла, они восторженно ахнули, глядя на неподвижный корпус Оптимуса. Для них он был живой легендой. Достойнейшим из достойных, сильнейшим из сильных. Старый десантник же помнил всё иначе. Он как вчера слышал его наставления, помнил каждую ошибку, которая в итоге и привела к этой новой, бесконечной войне. Кроссхейрс помнил всё в мельчайших деталях, но даже эта память не рождала в нём ненависти. Ему было всё равно. Он пришёл сюда не за ним. Он подошел вплотную к гробу и всмотрелся в застывший фейсплейт Оптимуса. Ему показалось, что даже сейчас Прайм смотрит на него с немым укором. Это было почти смешно. Некогда огненные ярко-голубые линзы потухли, и всё его лицо теперь выражало странный покой. Оптимус заслужил этот отдых. Даже если он всё упустил — пусть спит, подальше от суеты живых. Его место среди других Праймов, в вечном небытии. Лазурные линзы Кроссхейрса скользнули ниже, по корпусу Оптимуса, к мечу, лежавшему на его груди. Огромный клинок с короткой рукоятью, которую Прайм сжимал обоими манипуляторами прямо над честплейтом. Наконец-то… Спустя столько лет поисков. — В источниках говорилось, — пояснил юный бот, не отрывая взгляда от безжизненного корпуса. — Что его первый сателлит был создан Искрами Тринадцати Праймов. Самый приближенный из некогда живых к их Величествам. — А если это байки? — усмехнулся второй. — Мы проделали такой путь только ради того, чтобы проверить сказку? — Выбора всё равно нет. Нам нужен новый предводитель. И я верю, что Звездный Меч Оптимуса Прайма — живой трансформер. — Да это даже звучит как бред! Кроссхейрс едва не усмехнулся. Действительно… Могла ли она тогда, в прошлом, хоть на мгновение представить, что её будут считать достойной стать Праймом? Это и вправду походило на бред или старую сказку. — Это не легенда, — наконец заговорил Кроссхейрс, заставив молодых ботов обернуться. — Этот меч… у этого трансформера есть своя воля. — Откуда такая уверенность? — Я просто знаю. Он видел по их линзам: они думают, что он окончательно сошел с ума. Возможно, так оно и было. Но он помнил всё. Каждую деталь. Каждую секунду. Он никогда и ничего не забывал. Четыре бота аккуратно вытащили Звёздный меч, с трудом разжимая пальцы Оптимуса, намертво ухватившиеся за рукоять. И когда клинок покинул своего хозяина, показалось, что мертвецу стало бесконечно грустно. Но на то он и мёртв — его воля больше не имела веса в этом мире. — Тяжелый! Как Прайм его вообще носил? — Оптимус не ощущал её веса, — произнес Кроссхейрс, подходя ближе. — Они были единым целым. Она стала продолжением его воли, его манипулятора. В неё влили части своих Искр двенадцать Праймов, и рядом с Оптимусом она становилась его частью, замыкая круг тринадцати. В паре они могли покорять целые планеты… Но, видимо, каждому рано или поздно нужен покой. — В каком смысле? — «Она»? Зелёный мех, ветеран бесчисленных сражений, сдёрнул с плечевого сегмента рваный кусок ткани, обнажая обрубок манипулятора. Подойдя к огромному мечу, Кроссхейрс аккуратно коснулся единственной уцелевшей ладонью рукояти оружия и с нескрываемой печалью посмотрел на клинок. — Наконец-то я тебя нашёл. — Старик, — обратился один из юнцов, недоверчиво глядя на него. — Откуда ты столько знаешь? И почему раньше молчал? Кроссхейрс так же аккуратно положил меч на поверхность саркофага, чтобы его ненароком не уронили. Затем он перевел тяжелый взгляд на замерших автоботов. — Вы хоть знаете, кто писал те хроники, что вы читали? — спросил ветеран. — Маринет Уилсон — последняя из рода предаконов, творение Оникс Прайма. Вы знаете, кто перетащил корпус Оптимуса и скрыл меч в этом склепе? Ультра Магнус. Вы знаете, на чьем джете вы сейчас бороздите космос? Эпсилон. Молодые боты молчали, ошеломленные именами из легенд. — Она оставила его мне в наследство, — холодно добавил он. Четыре быстрых, оглушительных выстрела разорвали тишину склепа. Четверо юнцов замертво рухнули на пол, истекая ярко-голубым энергоном. Кроссхейрс перехватил Звездный Меч единственным манипулятором. Непосильный. Невероятно тяжелый. Его взгляд снова упал на Оптимуса. Тот лежал неподвижно — всё такой же строгий и бесконечно уставший. — Ты скрывал её от меня слишком долго, — прорычал ветеран. — Теперь она — моя. В пекло вас всех. Сжав рукоять обеими руками, мех направился к выходу из склепа. Пришло время возвращать его любовь к жизни. Пришло время дать ей возможность… просто жить.

***

На устланной зеленью земле неподвижно лежала фемботка. Её серебристый корпус тускло поблёскивал под ярким июньским солнцем, отбрасывая блики на сочные листья папоротника. Вокруг неё, повинуясь лёгкому дуновению ветра, змеились длинные, разросшиеся за десятилетия кустарники; их мерные движения напоминали волны забытого океана. Живность этой планеты не обращала на неё никакого внимания. Звуки первозданной природы вместо страха приносили странное, почти непривычное для неё умиротворение. Тишину нарушил глубокий, ровный рокот двигателя. Кроссхейрс приближался осторожно, его шаги были почти бесшумными. Он знал: любой резкий звук может спровоцировать панику или пробудить глубоко скрытый страх. Ветеран аккуратно опустился на одно колено рядом с ней. Его манипулятор мягко, почти невесомо лег на её плечевой сегмент. — Марни? — тихо, спокойно и бесконечно бережно произнес он. — Пора проснуться. Фемботка оставалась неподвижной. Тонкий корпус не реагировал, словно Марни нужно было ещё немного времени, чтобы выбраться из вязких объятий стазиса. Спустя несколько долгих секунд её оптика наконец вспыхнула мягким бело-голубым свечением. Тихий, едва уловимый скрежет шарниров сопровождал её первое движение. Марни медлила. Она лениво потянулась, вытягивая конечности и разминаясь после бесконечно долгого сна. Она позволила себе просто насладиться теплом солнца, лёгким ветерком и этим почти забытым ощущением жизни. Кроссхейрс не торопил её. Он молча наблюдал, позволяя ей просто быть… собой. Снайпер никогда бы не подумал, что сможет стать таким терпеливым. Но он стал. Прошли десятки тысяч лет. Ему потребовалось гораздо больше времени, чем он рассчитывал, но в этот миг он наконец обрёл покой. — Мне снилось, что я летаю… — негромко, всё ещё сквозь сон, произнесла Марни, потирая оптику серебристыми пальцами. — Я умею летать?.. А ты? Кроссхейрс промолчал. Он лишь небрежно повёл широкими плечами, а затем поднялся, выпрямляясь во весь свой огромный рост. Марни неспешно последовала за ним. Она чуть наклонила голову, подставляя лицо ласковым лучам солнца. Вокруг всё было зелёным. Тёплым. Первозданным. Сколько прошло лет? Сколько ворнов кануло в вечность? Земля выжила. Она пережила всех. Без людей она начала новый цикл жизни, новую эру, иную эволюцию. Все строения прошлого теперь покоились под толстым слоем мха; агрессивная растительность поглотила их, растворив в себе остатки человечества. Сушу частично заполонила солёная вода, а воздух стал чище и насыщеннее. Мир будто заново вздохнул, окончательно сбросив с себя тяжкое бремя прежней цивилизации. Покой. Спокойствие. Тишина. Но тишина для машины, созданной для войны, порой бывает невыносима. Любой механизм рано или поздно устает. Любой выходит из строя. Даже он. Кроссхейрс не скучал по прошлому — нет, он слишком хорошо помнил его вкус, чтобы желать возвращения. Но когда в небе гремит гром, а дождь с силой дробится о поверхность его брони, ему кажется, что он снова там. На поле битвы, где воздух пропитан озоном и жжёным энергоном. Шлаков ПТСР! И это пугает. Впервые за миллионы лет ему есть что терять, кроме собственной искры. Марни присела за грубо сколоченный стол, собранный из обломков прошлого и найденных материалов, и молча наблюдала за ним. Кроссхейрс стоял к ней спиной, не двигаясь, словно изваяние из потемневшего металла. Его корпус… теперь казался здесь чужеродным. Массивный, покрытый шрамами от глубоких модификаций и следами бесчисленных попаданий, он выглядел как древнее осадное орудие, брошенное посреди цветущего сада. Плечевые сегменты, на которых когда-то крепились тяжелые орудия, теперь тяжело вздымались при каждом цикле вентиляции. Эта броня видела гибель миров, и теперь, в лучах мирного солнца, она казалась слишком тяжелой даже для него. Он медленно повернул голову, и в его лазурной оптике на миг промелькнула та самая «звенящая пустота», прежде чем он снова сфокусировался на ней — на своей единственной живой связи с реальностью. Металл, когда-то гладкий и ровный, теперь был покрыт густой сетью тонких царапин и глубоких вмятин. Краска окончательно облупилась, обнажая пластины сплава, на которых, как на старой карте, были выжжены следы пережитых сражений. Броневые пластины на плечах давно потеряли симметрию: правая была деформирована старым ударом и теперь едва заметно выпирала наружу. Его широкая спина, иссечённая шрамами от плазменных попаданий и ударов холодного оружия, напоминала изломанный ландшафт. Остистые отростки позвоночного каркаса стояли чуть криво — застарелый, так и не заживший перелом всё чаще давал о себе знать. Воздухоносные трубы вдоль боков гудели глухо, с надрывом, прогоняя скопившуюся дорожную пыль; система охлаждения работала на пределе своих изношенных возможностей. При каждом движении механизмы суставов ныли. Слышался приглушённый скрип сервоприводов, забитых частицами песка и вездесущей органики. Он был создан для убийства. Он был воплощением меткости, скорости и абсолютной смертоносности. Но теперь он был просто сломанным, бесконечно усталым воином, который всё ещё держался на ногах лишь потому, что у него оставалась единственная цель. Она. Марни смотрела на эту израненную спину, и в её памяти всплывали обрывки воспоминании, но снова угасали. Она просто видела того, кто прошёл через ад, чтобы просто стоять здесь, в тишине, которую он так и не научился понимать. — На болоте я видела кристаллы энергона, — негромко произнесла Марни. — Сходим? Кроссхейрс ответил не сразу. Он продолжал стоять, неподвижно глядя вдаль, туда, где за густыми лесами скрывались руины старого мира. — Мхм. Он согласился. Он всегда соглашался — в этом новом мире ему всё равно больше нечего было делать.

***

Она пошла вперёд, легко переступая через поваленные деревья, а он двинулся следом. Как и всегда. Словно тень, оберегающая своего носителя. Кроссхейрс стал неразговорчив. Он принимал любое её предложение, безропотно следуя по её маршрутам. В сознании Марни её человеческое прошлое и нынешнее настоящее давно смешались в причудливую кашу, и он окончательно устал её поправлять. Он перестал напоминать ей, кем она была и кем стала. Ему порой казалось, что он превратился в няньку, в безмолвную сиделку для бота с тяжёлым ПТСР. Снаружи Марни оставалась прежней — такой же живой, яркой и удивительно заметной на фоне этого дикого мира. Она была красивой, эмоционально щедрой, часто улыбалась и ловила лучи солнца. Но Кроссхейрс знал: всё это было лишь снаружи. Внутри неё, за серебристыми пластинами и бело-голубым свечением оптики, скрывалось нечто иное — то, что миллионы лет служило самым грозным оружием Вселенной. И эта безмятежность была лишь тонкой коркой льда над бездной, которую он так боялся потревожить. Потому что, когда лёд трескался, она начинала бояться всего вокруг. Его. Этого мира. Самой Вселенной. В те моменты она просто плакала без конца и края, захлёбываясь в ужасе собственных воспоминаний и выкрикивая имена, которые жгли её Искру:

«ЕВА! АДАМ! ДРИФТ! МАРИНЕТТ! ОПТИМУС! МАМА! МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА!»

Кроссхейрс больше не рискнёт её тревожить. Он видел эти срывы слишком часто. Если ей легче жить в неведении, если эта иллюзия покоя — единственное, что удерживает её от окончательного безумия, то пусть она живёт именно так. Он будет идти за ней на болота. Будет молча кивать на её предложения. Будет охранять её сон, пока его собственные сервоприводы не откажут окончательно. Пусть она верит, что она — просто Марни, которая любит солнце и лягушек. Для него это была слишком малая цена за то, чтобы больше никогда не слышать этот крик. Марни не помнила ничего. Её когнитивные способности и блоки памяти были практически обнулены. Она не знала, что родом с Земли. Не знала, что когда-то была человеком, что у неё была сестра, беты, друзья. Она не помнила, что в последние циклы существования Кибертрона была самым сильным эмпатом на планете. Она не помнила войну. И его она тоже не помнила. Кроссхейрсу было безумно её жалко. Каждый раз, глядя на неё, он осознавал горькую истину: Марни могла бы прожить долгую и счастливую жизнь, если бы он защитил её раньше, если бы не сбежал тогда, как последний трус. Ему стоило невероятных усилий не бросить всё, не сорваться на крик — ведь он всегда был таким, лишенным всякого терпения. Видеть, как она, словно пустая оболочка, всё забыла и продолжает забывать каждый прожитый миг, было почти невыносимо. Её речь часто не имела смысла, а связь с реальностью была утрачена окончательно. Но иногда… Особенно в те моменты, когда Марни замирала посреди своих бессмысленных действий и медленно поворачивалась к Кроссхейрсу всем корпусом, заглядывая ему в искру живым печальным взглядом светлых линз, ему казалось: вот-вот, сейчас она его вспомнит. Вспомнит и скажет что-то важное, что-то, что вернет к жизни и его самого. Но этого не происходило. Вот уже несколько тысячелетий. Остаток дня они провели на базе — в их пристанище, которое стало почти домом. Вынужденным, но единственным. Кроссхейрс привычно копошился в моторе старого двигателя, стараясь занять манипуляторы хоть какой-то работой. Он всё-таки сходил с ней на болото. Там действительно оказались залежи энергона, правда, все в грязи и слизи. Затхлый запах гниения почвы сводил с ума даже их не самые чувствительные обонятельные сенсоры. Марни стояла в стороне, наблюдая, как Кроссхейрс брезгливо топчется по жиже, то и дело проваливаясь в ил. В какой-то момент, запутавшись в скользких лианах, он не удержался и рухнул прямо в грязь. Ветеран матерился сквозь плотно сжатые дентопластины и глухо шипел, чувствуя, как мерзкая жижа забивается в сочленения брони. Собирая рассыпавшиеся по луже кристаллы, Кроссхейрс вдруг заметил, что Марни едва сдерживает смех, плотно прижав ладошку к губам. — У тебя на шлеме лягушка сидит, — прошептала она. И рассмеялась. Звонко, заливисто, заразительно. Её чистейшие, искренние эмоции проникали сквозь толщу его иссечённой шрамами брони. Казалось, этот смех очищает его лучше любого дезактиватора, смывая не только болотную грязь, но и копоть прожитых веков. Теперь только он один во всей Вселенной мог слышать этот звук. И он наслаждался им. Бывший снайпер мотнул шлемом. Маленькая зелёная лягушка с громким кваканьем спрыгнула в лужицу и исчезла в камышах. Кроссхейрс тяжело поднялся, крепче сжал в ладони кристалл энергона и, прихрамывая, направился к фемке. В этот короткий миг, под звуки её смеха, тишина перестает быть невыносимой. Хотя бы на мгновение. Вот он — грязный, вонючий и бесконечно уставший — смотрел на любовь всего своего актива, а она даже не знала об этом. Марни почему-то было радостно. Она подхватила его за уцелевший манипулятор и потянула к себе. От неожиданности Кроссхейрс подался вперед, едва не завалив её на траву своим массивным корпусом. Она закружилась с ним в каком-то непонятном, диком танце. Плясала так, как когда-то плясали люди — искренне и бесшабашно. Смеялась, радуясь самому факту их существования здесь. Ему оставалось лишь крепче прижимать к себе грязный кристалл энергона и поспевать за ней, не отрывая взгляда от её светлого фейсплейта. В такие моменты ему казалось, что слова больше не нужны — их Искры общались напрямую, минуя поврежденные блоки памяти и блокираторы речи. «Прости меня», — беззвучно пронеслось в его мыслях, когда он смотрел в её сияющую оптику. — «Пожалуйста, не оставляй меня. Я пропаду без тебя.» Словно услышав ее безмолвный крик, Кроссхейрс на мгновение прижался к ее хрупкому плечу, и в наступившей тишине его голос прозвучал на удивление твердо и уверенно: «Не оставлю.» Это было единственное обещание, которое он действительно намеревался сдержать до последнего цикла своей жизни. В этом обновленном, зеленом мире, где больше не было Праймов, войн и приказов, оставались только они двое. И этого было достаточно.

***

Они шли по узкой тропе, утопающей в высокой траве, пробираясь к своему укрытию. Марни двигалась плавно, но её шаги были полны осторожности, будто она боялась ненароком нарушить воцарившуюся тишину. Она ещё не осознавала этого, но её сенсоры, когда-то созданные для величайшего оружия, давно привыкли улавливать малейшие колебания воздуха и шорохи листвы. Кроссхейрс шёл следом. Он больше не пытался скрывать своё присутствие или двигаться бесшумно. В отличие от неё, он прожил слишком много веков с осознанием того, что за ним всегда кто-то охотится, и теперь эта привычка превратилась в некую фаталистичную открытость. Механизмы в его ногах издавали приглушённые щелчки — изношенные сервоприводы с трудом компенсировали неровности почвы. Когда-то его шаги были резкими, быстрыми и идеально выверенными для смертоносного броска. Теперь они стали тяжелее и медленнее, но в них всё ещё читалась та самая хищная грация, которая всегда выделяла его среди других десантников. Его корпус был живой летописью боли. Старые трещины на броневых пластинах затянулись слоями запёкшегося напыления — следами грубых, поспешных ремонтов в полевых условиях. На правом наплечнике всё ещё темнела старая метка: вмятина от снайперского заряда, полученная в одной из забытых битв. Она осталась с ним навсегда, превратившись в часть его облика, подобно глубокому шраму на лице органика. Ветеран бросил короткий взгляд на спину идущей впереди Марни. Она была его единственным ориентиром в этом бескрайнем море зелени. Его израненный корпус ныл, системы требовали долгой перезагрузки, но он продолжал идти, шаг за шагом, охраняя её хрупкий покой на обломках мира, который когда-то принадлежал людям. Его корпус никогда не был идеально чистым — Кроссхейрс не видел смысла тратить время на полировку и внешний лоск. Но теперь его механика выглядела особенно измотанной, словно саму структуру металла пропитала пыль и копоть прожитых войн. Когда они наконец достигли укрытия, Кроссхейрс позволил себе на секунду остановиться. Он замер в проеме, тяжело опираясь на дверной косяк, и в последний раз за этот цикл осмотрел горизонт. Там, где заходящее солнце окрашивало небеса в кроваво-медные тона, природа продолжала свое неспешное наступление на остатки цивилизации. Когда-то, миллионы ворнов назад, он искренне верил, что война закончится. Что однажды настанет тот самый благословенный момент, когда он сможет сложить оружие и просто остаться в тишине, не ожидая выстрела в спину. Теперь он знал истину. Войны не заканчиваются. Они не уходят в небытие и не стираются из программного кода Вселенной. Они просто забываются. Они прячутся в обнуленных блоках памяти Марни. Они скрываются в скрипе его собственных изношенных суставов и в шрамах на его плечах. Весь мир вокруг них был построен на остатках тех, кто проиграл свою последнюю битву. И то, что сейчас над этой землей царил покой, было лишь следствием того, что помнить о боли стало некому. Кроссхейрс отвел взгляд от горизонта и зашел внутрь, в полумрак их убежища. Ему не нужен был мир во всем мире. Ему было достаточно того, что сегодня в этой тишине Марни не плакала.

***

Иногда бывают дни, когда война сама находит Кроссхейрса. Как бы он ни избегал её, как бы ни пытался держаться в стороне, призраки прошлого продолжали идти по его следу. И находили. Такое случалось нечасто, но всё же случалось. Вот и сейчас он снова оказался в окружении четверых нейтралов. Кроссхейрс стоял под прицелом наведённой на него плазменной пушки, сохраняя внешнее спокойствие. Он сам вышел им навстречу, преградив путь вглубь леса: ему нужно было увести их подальше, чтобы они не подняли шума и не испугали ту, за кем он приглядывал. — Ты кто такой? — выкрикнул бот тёмно-коричневого цвета с костяным рогом на лбу. — Эта планета считалась необитаемой. Что ты здесь забыл? И почему ты не на фронте, воин? — С чего ты взял, что я воин? — хмыкнул бывший снайпер, даже не шелохнувшись. — Твоя комплектация тебя выдаёт, — отрезал нейтрал, смерив взглядом его иссечённый шрамами корпус. — Такую броню не носят гражданские. Кроссхейрс прищурил оптику, оценивая расстояние до ближайшего противника. — Уходите. Здесь вам нечего искать. — Как раз таки есть, — возразил бот, указав манипулятором на землю под ногами. — Наши сканеры зафиксировали здесь сигнал. Сигнал Искры Прайма. — Это ошибка, — ровно отозвался Кросс. — Магнитные бури этой планеты создают помехи. Разворачивайтесь и проваливайте, пока можете. — Здесь сигнал будущего Прайма! — настойчиво повторил лидер группы. — Если мы найдём его, Кибертрон ещё можно спасти. Неужели тебе всё равно? Неужели ты не хочешь вернуться домой? «Все равно?» «Домой?» Кроссхейрс едва заметно повёл плечом. В его процессоре промелькнул образ смеющейся фемки с лягушки на его голове. Перед оптикой стояли мёртвые юнцы в склепе Оптимуса и тяжесть Звёздного Меча, который теперь был просто частью её хрупкого, сломанного сознания. Интересно. Эти боты искали спасителя, мессию, искру, способную зажечь угасающий мир. Они не знали, что этот «будущий Прайм» сейчас собирает цветы и забывает собственное имя каждые несколько часов. — Домой… — тихо повторил Кроссхейрс, и в его голосе промелькнул металл. — Вы опоздали. Вашего дома больше нет. Как и вашего Прайма. Я свой дом уже нашел. Вы лучше скажите, где ваш корабль? Он медленно опустил манипулятор к скрытому в складках брони оружию. Он не мог позволить им забрать её. Он не позволит им снова превратить её в инструмент спасения, в батарейку для умирающей планеты. Все могло бы закончиться почти мирно, если бы они согласились уйти. Но тишина в ответ лишь подтвердила их участь. Кроссхейрс никогда не знал пощады, не испытывал жалости к врагам и давно растерял остатки терпения к окружающим. Он пережил несколько войн, пережил тиранию Мегатрона и строгость Прайма; он пережил гибель собственной планеты и потерю всей команды. Но его меткость — та самая, легендарная и недосягаемая — осталась при нем, впитавшись в программный код намертво. У него была слишком толстая броня и опыт, который не снился этим мелким шлакососам, выставившим пушки против него. Движения были отточены до автоматизма. Шаг вперед, рывок — и он уже в «мертвой зоне» нападающего. Свернуть шею одному, перехватив его инерцию, отобрать оружие и одним точным, уверенным выстрелом выпустить процессор второго наружу оказалось проще, чем он ожидал. Противники даже не успели понять, что их смерть уже здесь. Кроссхейрс знал тактику таких групп: один всегда остается на корабле в качестве связиста или пилота. И он направился к источнику сигнала, тяжело ступая по примятой траве. Он должен был убедиться, что никто не последует за ними. Никто не передаст координаты. Никто не вернется за «будущим Праймом». Он обязан был её защитить. Марни не была готова снова стать собой, а уж нести бремя лидера гибнущей расы — тем более. Он не позволит им вырвать её из этого хрупкого забытья, не позволит снова сделать её символом, знаменем или инструментом. Если цена её спокойствия — еще несколько мертвых корпусов на этой планете, Кроссхейрс заплатит её, не раздумывая. Сейчас ему самому прошлое казалось какой-то далёкой сказкой, полузабытой легендой. Он бы ни за что не поверил, если бы кто-то другой рассказал ему, что фемка рядом с ним была создана расой людей — существ, давно канувших в Лету, — с помощью частицы Олспарка. Что Искра в ней была дарована самими Праймами для осуществления высшей цели, ради которой она когда-то положила на чашу весов всё и всех. Марни была живым доказательством того, что даже великие Праймы совершают ошибки. И ещё… она была частью невероятной истории, которую немногие выжившие во Вселенной теперь считали мифом. Убив последнего пассажира и зачистив корабль, Кроссхейрс окончательно утвердился в своих выводах. Для него больше не существовало фракций, долга или Кибертрона. Был только один спутник, один друг и товарищ, за которым нужно следить и которого нужно оберегать до последнего. Забрав из запасов корабля готовое топливо, Кроссхейрс направился к их укромной базе. В лесу было тихо, стремительно темнело. Когда мех вошёл в пещеру, он увидел, что Марни лежит к нему спиной, свернувшись калачиком на земле и закутавшись в старый изолетик, забавно вытащив наружу сервоприводы и один манипулятор. Отставив принесённый энергон в сторону, Кроссхейрс бесшумно подошёл к ней и осторожно сел рядом. Первым делом он проверил её жизненные показатели — системы работали ровно, она была в глубоком оффлайне. Он осторожно взял её ладонь в свой массивный, испачканный в чужом энергоне манипулятор. Поднёс её к своим губам, запечатлев почти невесомый поцелуй, а затем приложил эту серебристую, тонкую и прохладную ладонь к своему фейсплейту. Он закрыл окуляры, позволяя себе на мгновение поверить в иллюзию — будто это она ласково гладит его, а не он сам прижимает её руку к себе. Другого способа почувствовать себя живым и нужным в этом пустом мире у него просто не осталось.

***

Дни идут чередой. Марни не знает ни о ком, кто пытался побеспокоить ее покой. Она смеется, хнычет и временами дуется. Что-то рассказывает, забывает, снова рассказывает и снова забывает. Но благо, что временами вспоминает свое имя правильно. Кроссхейрс вошёл в убежище, привычным движением стряхнув с брони осевшую пыль. Его некогда яркий корпус давно потерял прежний лоск — зелёные пластины были покрыты сетью мелких царапин и глубоких вмятин, оставшихся после бесчисленных сражений. Металл на плечах выглядел выцветшим под солнцем этой планеты, а на стыках деталей скопился тонкий слой тёмного налёта — смесь пыли, масла и окислений, которые он перестал замечать тысячи ворнов назад. Левая плечевая пластина имела заметный перекос; давнюю травму так и не исправили, и она застыла под неправильным углом. Правая рука несла на себе выжженные следы от перегретого энергона — последнее напоминание об одной из битв, подробности которых он уже даже не пытался воскресить в памяти. Каждое движение Кроссхейрса отзывалось в механизмах едва слышным, сухим скрежетом. Сервоприводы в пальцах работали с едва уловимой задержкой, словно металл в суставах окончательно устал от времени и тяжести прожитых тысячелетий. Марни сидела на полу, притихшая и неподвижная. Она наблюдала за ним своим ясным, неомрачённым знанием взглядом, ловя каждое его движение. В её процессоре не было места для схем снайперских винтовок или тактики отступления — только этот усталый зелёный бот, который всегда возвращался к ней из темноты внешнего мира. — Ты принёс светящиеся камни? — тихо спросила она, разрывая тишину, в которой слышался лишь шум его системы охлаждения. Кроссхейрс замер. Он медленно разжал манипулятор, в котором всё ещё держал добытый энергон, и просто кивнул. Ему хотелось рассказать ей о недавней встрече с представителями его расы, кто пришёл из космоса, о «будущем Прайме», о том, что её ищут… но он лишь подошёл ближе, тяжело опускаясь на колено рядом с ней. Но не стал. — Да. Светящиеся камни. — Красивые, — улыбнулась Марни, протягивая руку к кристаллам. — Ты в какой магазин сходил? Почему меня не взял с собой? Секундой ранее появившееся желание рассказать ей правду окончательно пропало, утонув в глубокой грусти его лазурных линз. Она всё забудет. Всё спутает в своей голове, превратив реальность в очередную безобидную фантазию. Зачем её тревожить? Зачем впускать холод космоса в этот тёплый, выдуманный ею мир? В ее мире свои правила. И она в нем главный гость. Даже ее корпус выглядел совсем иначе. Не так, как надо в том грязном мире, что жил Кроссхейрс. А в ее собственном — несуществующем. Серебристые пластины были гладкими, лишенными вмятин и тех ужасных, рваных царапин, что покрывали его собственную броню. Её внешняя оболочка сияла мягким, почти жемчужным светом, послушно отражая блики ламп и далёкое сияние луны. Каждое соединение пластин выглядело идеально ровным, а внутренние механизмы работали бесшумно и плавно, без малейшего намека на износ или усталость металла. Тонкие линии её конструкции подчёркивали её изящество. В отличие от его грубой, угловатой и функциональной брони, созданной лишь для того, чтобы выдерживать удары, её корпус был воплощением идеальных пропорций. Каждая деталь двигалась с такой точностью, которая делала её жесты почти живыми, пугающе естественными. Даже спустя тысячелетия её броня оставалась безупречно чистой, словно само время не решалось оставить на ней свой след. Она была как драгоценная реликвия, помещённая в грубый, полуразрушенный футляр его опеки. Кроссхейрс смотрел на неё — на это совершенство, не знающее своей силы и своего прошлого, — и чувствовал, как внутри него что-то окончательно надламывается. Он был готов гнить, скрипеть и рассыпаться на части, лишь бы этот серебристый свет продолжал сиять в полумраке их пещеры. — В следующий раз пойдём вместе, — тихо соврал он, закрывая ладонью её тонкие пальцы. — Просто сегодня… в магазине было слишком много посетителей. Марни понимающе кивнула и снова принялась рассматривать камни, а старый снайпер остался сидеть в тени, слушая тишину, которую он купил для неё ценой ещё нескольких жизней. Она выглядела так, словно война её никогда не касалась. Но Кроссхейрс знал правду. Он видел, как её система время от времени зависала, как она останавливалась на мгновение, словно забыв, что собиралась сказать или сделать. Видел, как её движения становились чуть медленнее, когда она задумывалась, пытаясь выудить из обнулённых блоков хоть какую-то крупицу смысла. Марни вдруг вздрогнула и повернула голову к нему. Её бело-голубая оптика мягко мерцала, но взгляд внезапно изменился — он стал пугающе глубоким и осознанным. В это мгновение она смотрела на него… уже другой. Той, что была когда-то. — Ты всегда был таким? — тихо спросила она. Кроссхейрс замер, чувствуя, как внутри всё похолодело. Он не знал, как быть и что сказать, боясь, что одно лишнее слово разрушит её хрупкое «сейчас». — Каким? Она скользнула взглядом по его броне, покрытой следами прожитых войн. Посмотрела на рваные царапины, вмятины, следы выжженного металла и искажённые временем линии его корпуса. — …Разбитым. Он усмехнулся — коротко, сухо, без тени радости. — Нет, — наконец ответил он, и его голос прозвучал как шелест старой фанеры. — Когда-то я был быстрым. Лёгким… Уверенным в себе, как самый главный болван во Вселенной. Марни чуть склонила голову, не отводя от него этого странного, пронзительного взгляда. — А сейчас? Кроссхейрс взял один из инструментов, лежавших на столе, и начал лениво прокручивать его между пальцами, стараясь унять дрожь в манипуляторе. И боясь! Боясь спугнуть. — Сейчас… — он сделал длинную паузу. — Сейчас я просто всё ещё стою на ногах. Её оптика снова мерцала. И вдруг эта глубина, эта пугающая осознанность мгновенно исчезла, растворившись в пустой детской непосредственности. — Ты и сейчас самый главный болван на Земле! — звонко воскликнула она, вскакивая со своего места. — Спорим, что я добегу до дерева первой? Она сорвалась с места, смеясь и не оглядываясь назад. А Кроссхейрс остался сидеть в тени их убежища. Зияющая пустота внутри него искрилась, выжигая Искру, а боль разъедала системы до самого основания. Этот миг «узнавания» был самым жестоким оружием из всех, что он встречал — коротким проблеском того, что он потерял навсегда, за которым снова следовала бесконечная, беззаботная тьма её забвения.

***

Ночь опустилась быстро, как это всегда бывает в дикой природе. Земля больше не была миром, созданным для слабых. Без людей она изменилась — стала жестокой, беспощадной, приспособленной только для тех, кто способен бороться за каждый цикл активации. Деревья разрослись до гигантских размеров. Их корни, подобные гидравлическим прессам, пробили асфальт и металл, окончательно погребая под собой скелеты старых городов. Лианы, толстые и гибкие, как силовые кабели, оплели всё, что осталось от человеческой цивилизации, скрывая её под удушающими слоями зелени. Но эта красота была обманчивой. Тут больше не было уютных парков или аккуратно подстриженных газонов. Дикая, мутировавшая флора поглотила всё. Некоторые деревья выделяли едкий, токсичный сок, который при попадании на броню начинал медленно разъедать сплав, оставляя рыжие пятна коррозии. В воздухе витали невидимые облака спор — они проникали в вентиляционные шахты, вызывая помехи в аудиосенсорах и ложные срабатывания радаров. А когда солнце окончательно скрывалось за горизонтом, с высохших болот выползали существа, которые когда-то могли быть обычными земными животными. Теперь их тела изменились: кости стали крепче, инстинкты — острее, а жажда органики и энергии — ненасытной. Они приспособились к новой, суровой среде, став идеальными хищниками в мире, где больше не было правил. Здесь нельзя было застывать надолго. Каждая минута неподвижности делала тебя частью этого ландшафта, медленно перевариваемого природой. Кроссхейрс привычно проверил уровень заряда в своей винтовке. Свет от её индикатора на мгновение выхватил из темноты его иссечённое лицо. Он знал, что эта планета не прощает ошибок. И он знал, что сегодня, как и тысячи ночей до этого, он будет тем единственным барьером, который стоит между этой хищной бесконечностью и тихим сном фемки, которая всё ещё верила, что мир — это просто площадка для игр. Кроссхейрс чувствовал, как тонкие корни и травяные щупальца цепляются за его ноги, словно живая сеть, которая подбиралась ближе с каждым днём. Он уже не раз находил тонкие царапины на броне — следы взаимодействия с агрессивной флорой, которая вела свою собственную войну за территорию. Марни двигалась осторожно, её шаги были лёгкими и бесшумными. В этом новом, одичавшем мире она казалась странным призраком из будущего — идеальная, обтекаемая форма среди хаоса корявых ветвей и гниющих мхов. Словно она инстинктивно знала, что любое неверное движение может разбудить хищников, затаившихся в густых тенях исполинских папоротников. Её корпус, в отличие от его израненной брони, оставался безупречно чистым. Серебристые пластины не несли на себе следов окисления или рыжих пятен коррозии. Тонкие суставные соединения двигались плавно, не издавая ни малейшего звука, ни одного того сухого скрежета, который преследовал каждое движение Кроссхейрса. Её конструкция была создана с точностью человека, а механизмы работали так идеально, что казалось, будто она скользит над землёй, едва касаясь поверхности. Но даже она не могла полностью избежать влияния этого ядовитого мира. Кроссхейрс, шедший в паре шагов позади, заметил, как по её плечевой пластине пробежала едва уловимая тень. Тонкая, почти прозрачная нить хищной лианы, чувствительная к теплу металла, попыталась обвиться вокруг её руки, выпуская липкий, разъедающий сок. Марни среагировала мгновенно, сделав резкий шаг вперёд и стряхнув паразита, но снайпер уловил ту самую короткую заминку в её движениях. Её системы на долю секунды выдали ошибку. Она замерла, глядя на свою руку, и на её фейсплейте отразилось детское непонимание, смешанное с безотчётным страхом. В этом мире не было «безопасных мест», и даже её совершенная броня была лишь временной защитой от энтропии, поглотившей Землю. Кроссхейрс подошёл ближе, сокращая дистанцию. Он не коснулся её — знал, что в такие моменты она может испугаться его грубых манипуляторов, — но его присутствие создало вокруг неё ту самую невидимую зону безопасности, которую он поддерживал веками. — Не останавливайся, Марни, — хрипло произнёс он, перехватывая винтовку удобнее. — Нам нужно дойти до скал до того, как споры поднимутся выше уровня колен. Она посмотрела на него, и в её оптике снова зажглось то самое мерцание — смесь забытого прошлого и пустого настоящего. Она улыбнулась, словно заминки и не было. — Мы в гости? — Удивилась Марни. — А мы без подарка… Кроссхейрс почувствовал, как в груди снова заныла Искра. Он лишь молча кивнул, указывая путь вперёд, в самую гущу опасного леса. Если ей нужно было верить в чушь, чтобы продолжать идти — он построит для неё целый город из лжи и обломков. Лишь бы она не останавливалась. Лишь бы она не вспоминала. Они двинулись дальше, оставляя за спиной извивающиеся корни, скрытые в темноте. Выживание здесь требовало не силы. А терпения. И у них его было в избытке. Земля дышала. Не так, как прежде, не так, как в те времена, когда на её поверхности ещё жили миллиарды людей. Теперь её дыхание было глубоким, тяжёлым, проникающим в самые дальние уголки этого мира. Кроссхейрс слышал его: шелест высоких деревьев с толстыми, как колонны, стволами; треск корней, пробивающих камень и металл; движение воздуха между исполинскими лианами, которые колыхались, словно живые. Марни шагала рядом. Тихая, словно тень, её корпус двигался плавно, бесшумно. Её броня не цепляла за собой пыль, на гладких серебристых пластинах не было следов грязи. Она казалась чужой в этом хаосе природы — слишком чистая, слишком совершенная для этого места. Но Кроссхейрс чувствовал, что Земля медленно оставляет на ней свой след. Он замечал, как её механизмы чуть дольше реагировали на команды. Как сенсоры время от времени ловили ложные сигналы, заставляя её останавливаться и вслушиваться в шум ветра. Она начинала адаптироваться к этому миру. Они оба. Но это его еще и ломало. Потому что Земля — не его дом. Его дом — Марни. Дом Марни — Земля. Земля пытается убить Кроссхейрса, но не ее. Земля хочет ее исцелить, потому что Марни — человек. Глубоко внутри, но все равно, человек. Кроссхейрс слегка повернул голову, чтобы бросить на неё быстрый взгляд. Марни шагала, чуть склонив голову, её оптика мягко мерцала, сканируя местность. — Что-то не так? — негромко спросил он. Марни не сразу ответила. — Просто… здесь красиво, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучало что-то странное. Почти восхищение. — Ты серьёзно? Этот мир пытается нас убить, — Кроссхейрс хмыкнул. Марни на секунду замерла, а потом чуть склонила голову в сторону, внимательно посмотрев на него. — И всё же он живой. Кроссхейрс ничего не ответил. Он смотрел на то, как она проводит пальцами по светящемуся листу папоротника, не заботясь о токсинах. Для него эта планета была огромной могилой цивилизации, полной ловушек и агрессии. Для неё — местом, где жизнь победила сталь и бетон. Его «разбитый» корпус был памятником войне, а её серебро — чистым листом, на котором природа начала писать новую, непонятную ему историю. Он был защитником, готовым уничтожить всё живое ради её безопасности, в то время как она видела в этом самом «живом» единственное утешение. — Пойдём, — наконец буркнул он, пряча взгляд. — «Живой» мир не любит, когда на него смотрят слишком долго. Особенно такие, как мы. Эта разница в их восприятии действительно была самой большой пропастью между ними. Кроссхейрс видел угрозу там, где Марни видела красоту. Он был воином прошлого, израненным и подозрительным, а она — дитя этого нового, дикого настоящего. Да и какой смысл был спорить? Этот мир действительно был живым. Диким. Опасным. Но он видел, как Марни на секунду протянула руку, позволяя листьям скользнуть по её ладони. Видел, как её корпус слегка расслабился, когда ветер пробежался по её гладким серебристым пластинам. Она чувствовала этот мир иначе, чем он. Она не искала в шорохе листвы звук взводимого затвора — она слушала саму жизнь. И по какой-то причине ему мучительно хотелось, чтобы она когда-нибудь посмотрела на него так же: без страха, без вежливого любопытства, а с тем же восхищением, которое она дарила этому ядовитому лесу. Он отвернулся, прежде чем успел окончательно поймать себя на этой мысли: — Пошли. До укрытия ещё далеко. Но он знал, что запомнит этот момент. Запомнит, как её корпус светился в полумраке, отражая слабый свет звёзд, словно она сама была небесным телом, случайно упавшим в эту грязь. Запомнит, как её голос звучал, когда она находила красоту среди хаоса. И как ему внезапно захотелось услышать этот голос снова, даже если она будет говорить полнейшую глупость. Воздух становился тяжелее. Насыщенная влага смешивалась с густыми испарениями болот, создавая вокруг них плотный кокон, в котором звуки глохли, а видимость сокращалась до нескольких метров. Кроссхейрс почувствовал, как его датчики температуры зафиксировали резкий скачок. Это не был обычный ночной холод — это была тепловая волна от земли, предвестник того, что флора готовится к ночному циклу выброса энергии. Марни вдруг остановилась. Она не обернулась, но её плечи чуть приподнялись, а пальцы мелко задрожали. — Ух ты… — её голос был едва слышным шёпотом. — Ты слышишь? Они поют. Снайпер замер, активируя аудиосенсоры на максимум. Сначала он слышал только белый шум, но затем сквозь него пробился низкий, вибрирующий гул. Это пели не птицы и не звери. Это вибрировали исполинские деревья, перегоняя по своим жилам соки, насыщенные частицами энергона, что земля впитывала веками. — Это не песня, Марни. Это просто статика. В этот момент резкий порыв ветра ударил им в спину, принося с собой целое облако светящихся спор. Они облепили их корпуса, словно крошечные живые искры. Марни невольно потянулась к нему, ища защиты, и её ладонь коснулась его предплечья — того самого места, где броня была наиболее изуродована старым ожогом. Её пальцы, холодные и безупречные, скользнули по его неровному, выжженному металлу. Кроссхейрс замирает, чувствуя, как через этот контакт по его системам проходит странный, знакомый импульс. Это не была ошибка в коде. Это было что-то, что он не мог заблокировать ни одним протоколом безопасности. Жажда. Он желал ее. Хотел ее внимания. Ее осознанного взгляда. Он тосковал, как потерянный ребенок в бездне, что искал в каждой пустоте взгляд своей матери. И не находил. Она смотрела на их руки — на столкновение совершенного серебра и избитой временем зелени. — Какая вмятина… Упал? Тебе больно? — спросила она, и в этот раз в её взгляде не было детской непосредственности. Только тихая, глубокая печаль. Кроссхейрс почувствовал, как его система охлаждения сработала на пределе. Он должен был отшутиться. Должен был увести её. Но вместо этого он лишь накрыл её ладонь своей — тяжёлой и грязной. — Уже нет. Марни словно не здесь. Она отстранилась так же легко и внезапно, как и прикоснулась, возвращаясь в свой внутренний мир грёз и забытья. Кроссхейрс остался стоять на месте, его манипулятор замер в пустоте, жадно вытянутый вслед уходящему теплу. Ему хотелось схватить это мгновение, удержать его в тисках своей грубой брони, продлить иллюзию близости хотя бы на несколько тактов. Но ночь не приносила покоя — только новые угрозы. Температура резко падала, и влажный воздух оседал на металле холодным, тяжёлым конденсатом. Земля под ногами превращалась в коварное месиво, вязкое и липкое. Кроссхейрс чувствовал, как грязь жадно цепляется за его пластины на голеностопе, забивается в открытые сочленения суставов, заставляя сервоприводы работать с натужным гулом. Он ненавидел это состояние: липкость между пластинами, влажность, которая пробиралась к самым чувствительным датчикам под обшивкой. Он чувствовал себя тяжелым, неповоротливым и бесконечно старым. Марни же двигалась иначе. Её корпус оставался безупречно чистым, словно планета признала её своей и не решалась осквернить её серебро. Тонкие сегменты брони смыкались так плотно, что ни одна капля ядовитой росы не проникала внутрь. Она не шла — она скользила, едва касаясь размякшего грунта, оставляя лишь едва заметные следы там, где он проваливался по самую голень. Кроссхейрс бросил на неё короткий, почти болезненный взгляд. В бледном свете луны, пробивающемся сквозь исполинские кроны, её серебристый корпус мягко светился изнутри. Она казалась не механизмом, а призрачным видением, сотканным из лунного света и чистой энергии. Её оптика мерцала спокойным лазурным огнём, сканируя тьму, а тонкие пальцы с невероятной грацией раздвигали густые, колючие листья, которые для него были сплошной, непроходимой стеной. Марни почувствовала тяжесть его взгляда и повернулась к нему, чуть склонив голову. — Что? — в её голосе прозвучало лёгкое, почти детское любопытство. Кроссхейрс не сразу нашёл слова. Он смотрел на неё — на это чистое, совершенное создание, стоящее посреди гнили и хаоса, и внутри него вспыхнуло странное чувство, похожее на смесь восхищения и горечи. — Ты… чертовски неестественная, — хрипло выдавил он. Он имел в виду, что ей здесь не место. Что она слишком красива для этой помойки. Что она — Богиня, рождённая из пепла, а не дикарка из джунглей. Но Марни лишь забавно наморщила переносицу, не уловив подтекста. — Неестественная? — она рассмеялась, и этот звук снова разрезал ночную тишину, заставляя хищников в кустах на мгновение замолкнуть. — Это потому что я не застряла в луже, как ты, большой зелёный ворчун? Она протянула ему руку — чистую, серебристую ладонь, приглашая следовать за ней. Кроссхейрс посмотрел на свою грязную, иссечённую шрамами конечность и, помедлив, всё же сделал шаг вперёд. — Просто не отходи далеко, — строго говорит он, опуская лазурный взгляд. — Не хватало ещё, чтобы твоя «естественность» завела нас в логово скраплетов. — А к кому мы идём в гости? Она задала этот вопрос с такой искренней надеждой, что Кроссхейрс на секунду сбился с шага. Он посмотрел вперёд, в непроглядную чащу, где извилистая тропа терялась среди фосфоресцирующих мхов. На самом деле, эта дорога вела в никуда. Они шли просто ради того, чтобы идти. Он выдумывал эти маршруты, прокладывал тропы и находил «цели» только для того, чтобы она не засиживалась на месте, чтобы её системы не закостенели в неподвижности, а процессор не начал слишком глубоко копать в сторону заблокированных воспоминаний. Движение было его единственным способом поддерживать в ней жизнь. — В магазин за подарками нашим… гостям, — хрипло ответил он, перехватывая винтовку. — В тот самый, большой. Помнишь, ты хотела посмотреть новые… тостеры? — Не помню… Но ладно! — радостно отозвалась она, и её шаг стал ещё легче. — Я еще возьму пожевать нам чего-нибудь. — Мхм, — кивнул он, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой лжи. Он создавал для неё иллюзию смысла. Если её грёзам нужно было направление, он становился её компасом, даже если знал, что в конце пути их ждёт лишь очередная пустая пещера или груда камней. Кроссхейрс смотрел, как она почти вприпрыжку идёт впереди, и понимал, что он — её единственный гость в этом выдуманном мире. А она — его единственный смысл во Вселенной, где всё остальное давно превратилось в пыль. — Иди левее, — скомандовал он, прикрывая её спину от опасной токсичной лужи. — Там… там короче путь. Ему было всё равно, куда идти, пока она продолжала улыбаться, не зная, что за пределами этой тропы нет ничего, кроме тишины и мёртвых звёзд. И пока она верила в его сказки, он был готов вести её хоть до самого края мира. Лишь бы она не оглядывалась. Лишь бы она продолжала забываться. На этой планете остались лишь они двое. Просто он и она. И бесконечная дорога, которая вела их сквозь тишину. Они продолжали идти. Молча. Казалось, Марни вообще не знала, что такое усталость, — её системы работали на недосягаемых оборотах, превращая движение в чистую энергию. А вот Кроссхейрс… Он чувствовал каждый прожитый ворн. Он потер свои широкие ладони, пытаясь счистить налипшую грязь, отчего мелкие камушки начали неприятно скрежетать по металлу. Корпус был покрыт слоем серой пыли; нужно было срочно провести чистку пневматизатором, чтобы выбить частицы едкой органики из суставов, пока те не начали клинить. Он шёл, не обращая внимания на гудящие сервоприводы и нарастающее раздражение. Сегодняшний день толкнул его на самую грань. Та граница дозволенного, о которой он мог бы рассказать, но отчаянно не хотел, сама притянулась к ним из глубин космоса. Война всё ещё шла. Но не их война. Не его. И точно не её. Они своё отслужили, своё отвоевали… и проиграли. Хватит с них жертвенных алтарей. Марни шла впереди, забавно собрав тонкие изящные пальчики в замок за спиной. Дурацкая, слишком человеческая привычка. Кроссхейрса до сих пор поражала гибкость её корпуса и невероятная мобильность. Люди умели создавать красоту — в этом им нельзя было отказать. Они создали совершенство, которое теперь просто гуляло по лесу, не зная своей цены. Но вдруг фемка остановилась. Она замерла, глядя на солнце, зависшее на самом зените перед тем, как окончательно рухнуть за горизонт. В её светло-голубых, почти белых линзах закат отражался яростным алым пожаром. Огонь пылал в её глазах, дарил призрачное тепло, горел так ярко, что Кроссхейрсу на миг стало больно смотреть. Он уже почти обошёл её, когда заметил, что она медленно расцепила руки. Её серебристые пальцы безвольно опустились, слегка покачиваясь на уровне бёдер. Мех замер. Он стоял чуть позади, наблюдая за каждым микродвижением её пластин. Ему до безумия хотелось знать, о чём она думает. Интересно, остались ли там, за завалами битых секторов, хоть какие-то искры прошлого? Насколько глубоко она способна зарыться в свои воспоминания, прежде чем сработает защитный протокол? Спрашивать не было смысла. Кроссхейрс пытался восстановить её память сотни раз, тратил на это десятилетия и века, но всякий раз натыкался лишь на стену первобытного страха и отрицания. Да, возможно, он был последним ублюдком. Он создал для неё кокон, убедив, что в мире остались только они. Соврал, что великая война кончилась. Соврал, что он — просто старый товарищ, случайно оказавшийся рядом. Просто друг. Просто страж. Он смотрел на её тонкий силуэт на фоне кровавого неба и понимал: эта ложь — единственное, что не даёт ей сломаться окончательно. И если ради её улыбки ему нужно будет вечно нести на плечах труп их цивилизации, он будет это делать. — Пойдем, — тихо произнёс он, вставая рядом, но так и не решившись коснуться её руки. — Скоро станет холодно. Нам нельзя оставаться на открытом месте. Кроссхейрс уходил первым, его тяжелые шаги вминали вязкую грязь в израненную почву. Он не оборачивался, но каждым датчиком, каждой частицей своего изношенного корпуса чувствовал, как дрогнули её плечевые пластины. — Кроссхейрс?.. Голос Марни заставил его замереть. Он обернулся резко и застыл, словно прирос к этой земле. В её светлых, почти прозрачных линзах, где только что догорало солнце, теперь полыхал иной пожар — осознание. Настоящее, острое, беспощадное. Его Искра сжалась в болезненном спазме. В этом одном мгновении смешалось всё: горечь прожитых в одиночестве веков, радость долгожданной встречи и хрупкая, как стекло, надежда. Лицо Марни преобразилось. Детская беззаботность сменилась гримасой глубокой, взрослой печали. Её надбровные дуги сошлись у переносицы, губы из пластичного металла задрожали, а линзы наполнились влагой омывателей. — Кроссхейрс… Это я! Он не мог выдавить из себя даже выдоха. Он стоял неподвижно, не в силах вымолвить ни слова, пока она бежала к нему. Марни набросилась на него, обнимая за широкие плечи, и от этого порывистого отчаяния они оба рухнули на землю. Кроссхейрс моргал своими лазурными линзами, боясь, что этот пьяный бред развеется от первого осознания. Его огромные манипуляторы — грязные, покрытые шрамами войн — осторожно, почти боязливо коснулись её тонкой талии. Он прижал её к себе так бережно, словно она была соткана из тумана. Аудиодатчики ловили каждый её всхлип, каждый судорожный шепот. Её корпус, прижатый к его мощной груди, раскалялся от переизбытка эмоций. На него обрушилось всё её прошлое, вся боль долгого блуждания в лабиринте памяти. Марни выла навзрыд, вцепившись в его шею, касаясь холодным металлом лица его собственного фейсплейта. — Кроссхейрс!.. Прости меня! Прости!.. — кричала она, захлебываясь в отчаянии. — Я не должна была им верить! Я испугалась… — Тш-ш-ш… Ну чего ты? — Его голос, хриплый и надломленный, с трудом пробился сквозь тесноту в груди. Он коснулся губами её лица, чувствуя холодную влагу. — Всё в прошлом. Я здесь. Но она не могла остановиться. Она оплакивала всё разом: своих потерянных дочерей, друзей, сестру и ту невыносимую цену, которую он платил за её покой. Десятки, сотни, тысячи лет… Каждый клик он был рядом, пока она была нигде. Он не отталкивал её, хотя её эмпатическая волна едва не выжигала его процессоры. Кроссхейрс молча гладил её по гладкой серебристой спине, подставляя свой корпус под её слезы и крик. Когда буря утихла и она нашла в себе силы поднять голову, их взгляды встретились. Его лазурная оптика была полна смирения и бесконечной, тихой любви. В ней не осталось ни капли былой наглости или похоти — только чистое, выстраданное принятие. — Кросс… — прошептала она с нежностью, которая была дороже всех сокровищ Кибертрона. — Я нашла тебя. Кроссхейрс заставил себя взять инициативу в свои руки, вырываясь из оцепенения. Он медленно приподнялся, принимая сидячее положение, но не выпуская Марни из объятий ни на миг. Его ладони, широкие и иссечённые шрамами, уверенно легли на её талию, а затем скользнули ниже, по покатым, идеально гладким бёдрам, побуждая её поудобнее обхватить его корпус своими сервоприводами. Он снова и снова проводил шершавым, исцарапанным металлом манипуляторов по её серебру — от бёдер к талии, по спине вверх, до самых плечевых сегментов. Кроссхейрс не отрывал взгляда от её линз, читая в них всё то, о чём не смел мечтать: смущение, жажду быть любимой и ту безграничную верность, что длится до самого конца актива. В каждом его жесте сквозила пугающая нежность. Он был взволнован и почти напуган — боялся, что одно неловкое движение причинит ей вред, и это хрупкое мгновение рассыплется, как больная фантазия безумца. Всё происходящее казалось ему прекрасным бредом, но реальность была слишком осязаемой. Он осторожно коснулся её острого подбородка, приподнимая его вверх, и притянул её корпус ещё ближе к себе. Острие его носового сегмента коснулось её изящной шеи, и сенсоры тут же уловили ровную, мощную пульсацию энергона в её магистралях. Кроссхейрс запечатлел мягкий поцелуй на её шее — выше, ниже, в сторону, — пробуя на вкус саму её жизнь. Его манипуляторы продолжали аккуратно обнимать и поглаживать её, словно она была маленьким, до смерти напуганным зверьком, которого он поклялся защищать. Она была живой. Настоящей. Наконец-то, после стольких веков пустоты, она была здесь. И наконец-то бесконечная дорога закончилась. В этом безмолвном, одичавшем мире, среди руин цивилизации и зарослей, они достигли своей истинной цели. Больше не было нужды выдумывать фальшивые маршруты к несуществующим магазинам или вести её по тропам забвения. Путь, длившийся больше миллион лет, замкнулся здесь, в кольце их сплетённых в объятия манипуляторов. Кроссхейрс чувствовал, как утихает вечный гул напряжения в его процессоре. Ему больше не нужно было быть просто часовым — он стал гаванью. А Марни, обретшая себя среди хаоса воспоминаний, больше не была потерянной странницей. Среди чужой, равнодушной планеты, под холодным светом далеких звезд, они наконец-то нашли свой единственный приют. Им не нужны были стены, крыши или города. Каждый из них нашел свой дом в другом — в тепле родной Искры, в ее биении и в тишине, которая впервые за вечность перестала быть одинокой. Война закончилась. Дорога исчезла. Остались только они.