Бешеный

      Эррика бесило все.       Неспособность сладить с собственным телом — хотя врачи и храмовые целители в один голос твердили, что паралич временный, и нервная чувствительность восстановится, а с ней и все остальное.       Слепота, которую, к сожалению, вылечить было невозможно. По той простой причине, что вместо глаз у него теперь было... ничего не было, только месиво медленно заживающих шрамов. Нечего там было лечить. Если бы помощь пришла раньше... Если бы щиток шлема не разбился...       Друзья и сокомандники, какого-то рожна таскающиеся в клинику, как на тренировки, натужно-фальшиво пытаясь ободрить. Смысл в тех ободрениях, если авария перечеркнула жирным крестом все его будущее?       Полицейский детектив, так же фальшиво каждый раз обещающий отыскать злоумышленника, испортившего байк. Эррик только горько хмыкал: чего его искать-то? Белый лог, шестая аллея, место три тысячи двадцать, на могильной плите имя, фамилия, даты. Но ничего этого, конечно, не говорил: не имело смысла. В какой-то мере высшая справедливость восторжествовала, сука-Ирриш хотела, чтобы он умер, но вместо этого подохла сама.       Видит Прародитель, Эррик хотел не этого.              Старший сын богатых и влиятельных родителей, он достаточно рано понял, какую судьбу ему готовит отец. Пронырливый и любопытный, как и все дети, Эррик с младенческих коготков умудрялся увидеть и услышать многое, что творилось за кулисами большой политики. И влезать в это дерьмо отчаянно не хотел. Для этого нужно рождаться с гибкостью змеи и хваткостью выкусня, а он, увы, родился с прямолинейностью дракона. И с таким же желанием ветра в морду и дикой скорости полета. Матушка, когда отец не мог услышать, говорила, что это у него от какого-то совершенно легендарного и далекого предка. Эррик в эти исторические сказочки не верил. Зато верил в собственное нежелание ломаться в угоду отцу и его планам. В конце концов, был еще Миррин, и он, сколь Эррик мог судить, был именно таким, каким отец хотел видеть его — старшего, наследника. И категорически не понимал, с какой стати отец цепляется за давно отжившие свое предрассудки. Что с того, что Эррик старше?       В общем, в семнадцать он показал зубы и когти и ушел из семьи. Могло показаться, что с психу, спонтанно и без малейшего плана, но идиотом он тоже не был. Он все продумал за два года, пока зрело решение. Подготовил себе возможные пути отхода и денежную подушку: пришлось изрядно поднапрячь мозги, чтобы отцовские ищейки не отследили, куда это хозяйский отпрыск просаживает довольно-таки крупное содержание, переводившееся на карманные расходы. Выпросил себе мощный байк, на таких не катаются просто так, чтоб покрасоваться. Эррик тоже не ради этого год приседал отцу и матери на уши.       За год, всего лишь за год он успел многое: сунул нос на три десятка выступлений местных и заезжих команд «драконов дорог», покрутился перед глазами у тренеров, показал, что умеет. Ничего он тогда не умел, кроме как в седле сидеть и за руль держаться. Хаорр, тренер «Когтей Прародителя», ему так и сказал. Но в команду принял — то ли увидел, что Эррик готов перед воротами их базы палатку поставить и брать измором, то ли еще что углядел — хитрый гад так потом и не признался. С «Когтями» Эррик тренировался еще три года. А потом случилась та глупая ссора с Варро, ведущим группы, и ни один из них языка на привязи не удержал, так что с Эрриком по итогам ушли еще трое. С них-то он и начал сколачивать собственную команду. «Черные крылья» — в честь того самого, легендарного, давным-давно всеми забытого предка.       Не так-то просто было пробиться в этот мир, байкар* — не большая политика, конечно, но Эррик быстро понял, что в спорте, особенно в таком зрелищном и травмоопасном, крутятся не менее большие деньги и ломаются чужие судьбы. И взвыл бы — да вот только отступать уже было некуда, никак... и незачем. Втянулся, как котик в пылесос. Это в самом деле затягивало, и он, пожалуй, начал понимать своего отца, который часто говорил, что из политики уходят только в крематорий. Из спорта, конечно, еще можно было уйти в тренерство, да и в принципе куда угодно, но... Скорость была наркотиком, опасность была наркотиком, овации толпы, стоя приветствующей победителя заезда — все это проникало в кровь и отравляло, пропитывало насквозь. Среди «драконов» была самая высокая смертность, среди тех, кто уходил из этого спорта — самая высокая статистика самоубийств. Эррику скорость и азарт время от времени заменяли секс, а испытать сухой оргазм, пересекая финишную ленту первым — вообще считалось нормой.              Эррик принял свою судьбу, он с головой окунулся в круговерть спорта. Он впахивал так, как не впахивал во время учебы, чтобы поднять рейтинги своей команды. База, тренерский состав, техобеспечение, страховки, спонсоры, реклама... Все это требовало недюжинных нервов, сил, ума и изворотливости. Пожалуй, даже отец бы им гордился, но Эррик не заглядывал домой, только изредка писал матери на электронную почту.       Пять лет. Он умудрился вывести «Черные крылья» в чемпионскую десятку всего за пять лет. Он смог собрать команду универсалов, чего до него еще не делал никто. Наряду с обычными гонками они участвовали в гонках на выживание, соревнованиях по высшему пилотажу и вольтижировке. И молоденькие соплюшки текли и верещали, сдергивая с голых сисечек майки с узнаваемым логотипом и цифрой «1» — его номером.       Сколько таких соплюшек перебывало в его постели — Эррик не считал. Как и не запоминал имен этих дурочек, польстившихся на его славу и тело. Просто не забывал пользоваться защитой, не жалея средств ни на магические, ни на обычные аналоги. Потому что кроме славы и тела были еще и деньги. О да, деньги! Чемпионские премии были ничто, капля в океане тех денег, которые крутились в тотализаторах и в рекламе. Эррик не мог бы сказать, где больше, потому что подняться сумел именно на ставках: он ставил на победу своей команды тогда, когда их еще не знал никто, и гонял своих парней до кровавого пота. И они побеждали.       Эррик прекрасно знал: все, кто попадает в его постель, сперва хотят его тела, потом славы, а потом, если хватает времени осмотреться — денег. Он не считал, что нужно экономить на комфорте, не говоря уж о безопасности и здоровье. Каждый член его команды был упакован от кончиков ушей до кончика хвоста: комфортабельное жилье, самая дорогая и полная страховка, самые лучшие байки. И сам он тоже обитал теперь не в палатке на территории базы, а в загородном доме, в десяти лигах от базы. Было дело: после первой серьезной травмы пришлось отлеживаться там же, где жил, а жил он тогда на втором этаже административного корпуса. Пять недель слушать, как тренируются парни, ревут байки и орут в «рычальники»** тренеры, ему хватило по самую макушку.       Теперь... теперь он благодарил свое здравомыслие, потому что дорога туда, на базу, была закрыта — он понимал это со всей ясностью. Почти полная потеря нюха гонять не мешала. Со зрением же он лишился не крохотной части жизни — ее всей.              Мускулистый черный красавчик с горбатым от перелома носом заставлял девок течь еще больше. Самому Эрику с потерей нюха секс стал не так уж и важен, хотя, казалось бы, все то же, те же старые как мир движения, то же удовольствие, когда горячая тугая плоть охватывает узел и быстро сжимается, «выдаивая» из яиц все до последней капли. Но нет, не хватало чего-то... Эррик был способен почувствовать резкую бензиновую вонь, запах паленых шин, прошибавшие до мозжечка «ароматы» приторных духов поклонниц, ядреный духан, стоявший в раздевалках после заездов. Но не мог ощутить те тонкие и самые нежные, неуловимые ароматы, которые воспринимало даже не сознание человека — подсознание.       Ученые и храмовые маги в один голос утверждали: потеря нюха чревата социальными проблемами. В подростковых журналах, которые иногда валялись на базе в комнате отдыха — для самых младших членов команды, — стращали, что человек без обоняния не сможет влюбиться.       Эррик смог.       Влюбился глазами, если так можно сказать. Увидел ее — словно лепесток рыжего пламени на ветру — и только чудом вписался в ворота после заезда, все выискивал на трибунах. На тренировочные арены приходили только свои: семьи гонщиков, тренеров, иногда, редко — спонсоров. Эту рыжульку Эррик увидел в первый раз.       Кто-то провел ее на трибуны. Нарушил правила. Эррик хотел разобраться, но внезапно вспыхнувшая влюбленность спутала все мысли и планы. Тем более в тот раз рыжую он после заезда не нашел, а по пропускам смог отыскать только ее имя. Ирриш Варрм. После хотел дать задание службе охраны вычислить, кто такая и кто ее провел, но закружили повседневные и тем не менее важные дела, ругань с техниками, переговоры с очередным спонсором...       На следующий день она снова была на трибуне. И вот тогда-то он ее не упустил, бросил байк у ворот, взлетел наверх...       Ах, какая она была! Тоненькая, хрупкая, но как вытягивалась в острый клинок, как смело смотрела в его глаза своими — громадными и многоцветными, как мозаичная яшма! Он засмотрелся на игру света в переплетениях зеленых, золотистых, серых, карих прожилок — и потерял голову.       Ирриш-Ирриш... Сука, какая же ты сука оказалась... А как играла, как изображала из себя неприступность. Очумевший от первой в жизни влюбленности Эррик творил натуральные безумства. Купить десять тысяч роз, чтобы засыпать лепестками путь от дверей скромной квартирки до двора, до того места, где он будет ждать? Как раз плюнуть! Выложить горящими свечами огромное пылающее сердце под ее окнами? Помогала вся команда. Купить ей гигантского, в полтора роста самого Эррика, плюшевого зайца? До сих пор вспоминал, как пер его через весь город, усадив за спиной и привязав ремнями. Еще и шлем на заячью башку приспособил.       Он нашел группу, которая играла на настоящих, не электронных инструментах, он вспомнил, как держать в руках миолу — неделю убил на репетиции, пальцы горели огнем от струн и смычка. Он даже запихнул поглубже собственную нелюбовь к пению — и целый вечер исполнял все, которые только успел выучить, любовные баллады под ее окнами.       Кажется, именно на этом ее терпение лопнуло. Обломанный о его бока веник стал последним ее оружием. Ирриш сдалась — и он был счастлив, как обокравший алмазную шахту дракон.       Он забывал с ней обо всем. Забыл и об осторожности. Полгода он летал, как на крыльях, на волне своего счастья исполняя такие трюки, что тренеры хватались за головы и пили сердечные капли как воду. А потом она сказала, что беременна — и за голову схватился уже он. Потому что — помилуй Бесхвостая Мать! — он гонщик! «Дракон»! Любое соревнование может стать для него последним, особенно в гонках на выживание или по вольтижировке.       И он сделал ей предложение, так, как было принято у них: с торжественным проездом, с оглушительным ревом движков и сигналов, с фейерверками, с брошенной у ее ног «драконьей» курткой и алым шлемом, преподнесенным впереди колечка. Ну, и кольцо было тоже — и он не поскупился. А потом, надев золотой ободок с крупным «булыжником» на тонкий пальчик, отправился в нотариальную контору, которая с самого начала обслуживала их команду. И переписал завещание. Так-то оно уже давно было написано, он хотел, чтобы команда продолжала существовать и после, если что-то случится с ним. Теперь он должен был обеспечить и будущее своих невесты и ребенка.       Эррик ей доверял. Но все-таки он был осторожен — сказалось детство за кулисами политической сцены. И он хотел быть уверенным: Ирриш, если останется одна, не будет обманута и ограблена, к примеру, ближайшими родственниками. Сама она отказывалась говорить на тему семьи, да и он не горел желанием распространяться, чей сын. Но выяснить-то было необходимо! Так что он нанял частного детектива.              Детективу понадобилось три недели, чтобы раскопать все. Когда пухлая от фотографий и документов папка легла перед Эрриком на стол, он сперва не поверил. Ирриш была в городе, обещала приехать на такси через два дня — и два дня Эррик читал, перечитывал, пересматривал откровенные фото, слушал записи с подслушек. Потом заставил себя прекратить самоистязание, договорился с детективом об очной ставке — тот должен был вызвать любовника-подельника Ирриш на встречу от ее имени. Эррик не знал, что сделает — то ли убьет обоих, то ли просто швырнет лицемерную суку в те руки, которые так нагло ее ласкали все то время, что он был на соревнованиях и тренировках.       Он лег спать, заставив себя выпить легкое снотворное — без него не засыпалось. А проснулся, когда она уже хозяйничала на кухне, весело напевая. Видимо, именно в то время, пока он спал, она и испортила тормозную систему. А ведь мог же заподозрить, когда отказывалась сесть на байк, изворачивалась змеей: «укачивает, я лучше вызову такси». Нет, чуть ли не силой заставил ее сесть.       «Ненавижу тебя!» — до сих пор звенел в ушах ее дикий вопль, когда байк несся с обрыва, ломая кусты и мелкие деревца — он пытался затормозить хотя бы обо что-то, хотя мощная машина играючи снесла отбойник...              Их не сразу нашли. Тревогу поднял детектив, когда они не явились на встречу. Не явился и любовник Ирриш. Поисковики прочесали всю дорогу от дома до базы — знали традицию «драконов» разбираться среди своих. И только после начали искать по дороге в город. Эррик не хотел выносить такое на люди, сперва увериться, что все правда.       Потом ему сказали, что она погибла мгновенно — размозжила голову о камни. Потом ему сказали, что не было никакой беременности. Потом... что вернуть ему зрение может только чудо, потому что бессильна даже храмовая магия.       Первым в клинику приехал отец. Эррику не нужен был нюх или глаза, чтобы узнать ту жесткую, холеную, но крепкую руку, что так осторожно держала его ладонь. И слух — единственное, что у него осталось — чуть не отказал, когда услышал:       — Я всегда в тебя верил. И сейчас верю, слышишь, Эри?       

***

      Предгорья были восхитительно красивы. После редкой городской зелени деревья, стеной встающие по обе стороны дороги, выглядели почти нереально, лаская глаз неяркой листвой и темной хвоей. Сдержанная, неброская красота, смотреть бы и смотреть.       Ньярр усмехнулся: он прекрасно понимал, почему его будущий подопечный забрался в такой прекрасный уголок. Деньги есть — хоть где построишься, а раз есть возможность, то зачем в чем-то себе отказывать? Жаль, хозяину местные красоты уже без надобности. Но зато хоть он полюбуется.       Водитель на прилипшего к окну пассажира внимания не обращал, с нейтральным лицом крутил руль, съезжая с основной дороги на второстепенную, однополосную. Понятно, видимо, прямо к дому и ведет. Ньярр еще раз отметил возможности больших денег, дернул ухом, решив, что мог бы и побольше запросить. Хотя нет, у кого есть деньги — тот их, как правило, считать умеет, так что наглеть не стоило. Не такой уж он и незаменимый.       Честно говоря, когда ему позвонили из службы подбора персонала, Ньярр сначала растерялся, услышав адрес, куда ему полагалось прибыть для собеседования. Еще больше растерялся, когда, просмотрев бумаги о его медицинском*** образовании и опыте работы, спросили о его... доступности, да. Можно было бы оскорбиться, но, во-первых, все становилось слишком интересным, во-вторых, уже тогда Ньярр учуял деньги. И потому не стал кочевряжиться, а выложил как на духу: доступен, не против, только фото покажите?       Фото показали. На морду Ньярр глядел не особо — чего там глядеть, повязки одни. Понятно, что кривая, раз в аварии разбился так, что даже храмовники не обещали вернуть зрение, ни за какие пожертвования. А вот все остальное ему понравилось.       Чернявый, довольно пушистый, подопечный мог похвастаться крепким телосложением и рельефной мускулатурой. На руки Ньярр так и вовсе засмотрелся — чудо, а не руки, с густой блестящей шерстью и крупноватыми длинными пальцами. Как представил их на своем загривке...       Надо ли говорить, что далеко не сумма в контракте стала решающей?       И вот теперь он стоял на небольшой площадке, предназначенной для разворота машин, и задумчиво смотрел на свое будущее обиталище, пока за спиной водитель выгружал из багажника невеликую поклажу.       — Спасибо, — поблагодарил Ньярр, когда он закончил. — До встречи?..       Протянутая рука, как и намек на вопрос были всего лишь проверкой. Ньярр не любил вступать в конфликты с другой прислугой, а именно этот мужчина будет привозить сюда еду и прочее, если он верно понял. А значит, именно ему нужно будет оставлять заказ, если что потребуется... И желательно понять, как он относится к сиделке своего нанимателя. Хотя нет, слово «сиделка» тут не подходит. Вот «лежалка»...       Водитель коротко, но крепко пожал протянутую ладонь, так же коротко кивнул, указывая на широкую металлическую платформу, обнесенную невысокой кованой оградой:       — Подъемник. Зеленая кнопка — ход, красная — стоп. Наверху остановится автоматически. В холле есть телефон, он спутниковый, коды доступа на стене в рамке.       И, не прощаясь, развернулся и сел в машину.       Ньярр глянул на подъемник. Рядом с ним начиналась узкая лестница, теряющаяся в нагромождениях камней. Видно было только то, что поднимается она круто и с изгибами, если проследить за линией одинаковых кустиков, высаженных вдоль нее. Что ж, лестницу он исследует в другой раз, а то можно представить, какой от него будет запах, если он в такую жару поднимется пешком — а подниматься тут изрядно, если с поворотами. Направляющие подъемника были проложены хотя бы ровно.       Закинув на плечи две сумки с нехитрыми пожитками и сменной одеждой, он пошел к подъемнику, стараясь усмирить с чего-то начавший своевольничать хвост. Чтобы отвлечься, шлепнув по зеленой кнопке, обернулся — и замер, любуясь открывающимся видом.       Дорога и отъезжающий автомобиль его нисколько не портили, подъемник шел ходко и плавно, и вскоре Ньярр любовался верхушками деревьев и разворачивающимся с высоты горным пейзажем, ежесекундно одергивая себя, чтобы не обернуться, заглядывая — а как же там, там-то что?       Остановилась платформа тоже плавно — он даже не понял сперва, что все. Мимоходом восхитился: вот это обслуживание у здешних механизмов, впрочем, опять дело в деньгах! Развернулся — и замер, забыв прихлопнуть рот. Подъемник донес его до верхней террасы, по краю которой длинной узкой полосой проходил бассейн — или, скорее, искусственный пруд: у дна колыхались водоросли, между ними скользили красные, черные и серебристые рыбки, а у дальнего конца воду покрывала глянцевая листва водяных лилий, над которой тяжелым, бархатным багрянцем горели крупные цветы. Редкость какая, не белые и не розовые — «драконья кровь»! Там же, частью под крышей, частью под открытым небом стояли деревянные шезлонги и низкий столик. Стояли прямо на траве — ровно подстриженной, но совершенно точно живой, а не на искусственном газоне. За ними голубым зеркалом бликовал небольшой бассейн, уже для плавания: Ньярр видел уходящие в воду поручни и край мостика.       А прямо перед ним была полностью стеклянная стена, сквозь которую было видно просторный холл с уютными даже на первый, беглый взгляд диванами — длинными, видимо, под высокий рост хозяина, и широкими, цвета темного шоколада. Диваны стояли углом, повернутые к камину из дикого камня и стекла, сейчас погашенному. Между ними, вершиной этого угла, расположился столик. Темный деревянный пол покрывала то ли шкура, то ли ковер. Что-то еще стояло вдоль стен: мебель, на фоне светлой штукатурки — темная, лаконичных очертаний, с матовыми стеклянными дверцами. Ньярра удивило, что не было еще одного диванного уголка, развернутого, к примеру, к видеосистеме или экрану. То ли в этом доме его не было, то ли был — но не здесь, в этом холле-гостиной ничего похожего не наблюдалось.       Он сошел с подъемника и чуть не шарахнулся, когда стекло бесшумно и быстро отъехало в сторону. Заметил себе, что придется быть поосторожнее: границы проема не были обозначены ничем. Потом присмотрелся повнимательнее и все-таки различил прозрачную полоску уплотнителя. Ну и ну, интересно, а как тут зимой? В горах, вообще-то, ветры и все такое. Неужели стекло так хорошо удерживает тепло? Шагнул внутрь, любопытно завертел головой и тихо хмыкнул: ага, вот оно что! Вдоль стеклянной стены в полу виднелись узкие решетки воздуховодов. Тепловая завеса, значит. Еще один признак безусловной и значительной роскоши. Хотя тут вообще все буквально кричало о ней, если, конечно, знать, что и сколько стоит. Потому что никакой позолоты, хрусталя, финтифлюшек-безделушек не было. А, нет, ошибся: одна была. На органично вписанной в мебель подставке стояла небольшая, в ладонь, статуэтка: вставший «на дыбы» байк с всадником. Статуэтка сдержанно поблескивала белым полированным металлом.       Пока он изучал обстановку, в глубине комнаты так же бесшумно раздвинулись еще одни двери. Ньярр заметил-то только потому, что уловил краем глаза движение, обернулся — и понял, что к нему вышел не хозяин — с чего бы, тем более, с его травмами. Конечно же, тоже прислуга.       Пожилая, невысокая, гладкошерстная, простецкого трехцветного окраса, женщина тем не менее держалась со сдержанным достоинством, уж Ньярр-то сразу оценил и спокойно покачивающийся в такт шагам хвост, и расслабленные, без всякой настороженной приподнятости, уши.       — Мирра, — коротко представилась она.       Ньярр кивнул — ему представляться смысла не имело, и так ясно, кто, если вообще тут оказался. Да и выглядела Мирра как прислуга, которая, случись что, и хозяевами покомандует. Не то что он — случайный-залетный. Кто кого слушается, было высказано сразу, без лишних слов и расшаркиваний.       — Пройдемте, я покажу вашу комнату. Часа вам хватит с дороги? — негромко уточнила Мирра.       — Вполне, спасибо.       — Ваша комната — следующая от спальни эрла Эррика.       Они прошли по широкому коридору, освещенному с двух концов такими же полносветными окнами от пола до потолка, направо, до самого конца, где обнаружилась лестница вниз. По ее краю шла стальная полоса направляющего рельса небольшого подъемника — для инвалидной коляски.       Внизу тоже тянулся длинный широкий коридор, выстланный темно-зеленым ковром, приглушающим шаги. Такая же светлая рельефная штукатурка, четыре матовых плафона светильников. И снова — никаких картин-фото-украшений. Крайняя от лестницы дверь была стеклянной, сквозь нее Ньярр видел спортивный зал, и на полу отражались блики — крыша у него оказалась тоже стеклянной и была, кажется, дном того самого плавательного бассейна. Остальные двери — самые простые, темного дерева, с округлыми металлическими ручками.       — Что-то кроме уже полученных инструкций? — осторожно уточнил Ньярр, когда ему указали на нужную.       — Эрл Эррик никаких приказаний не отдавал. Думаю, если ему что-то понадобится, он скажет вам сам. Душ и туалет справа. Рядом — гардероб. Располагайтесь. Обед будет через полтора часа.       Значит, только и успеть, что представиться друг другу, а потом сразу в бой. Паршиво, Ньярр предполагал, что успеет хоть немного изучить подопечного, прежде чем придется помогать ему в подобных щекотливых вопросах. Сколько там прошло с момента травмы... Месяца два или меньше? Может, и научился держать ложку сам, сходу ранить наверняка болезненно раздутую гордость не хотелось.       Комнату ему выделили просторную, гораздо больше той, которую снимал во время учебы. И — все такую же сдержанно-стильную. Черненая сталь и темное дерево мебели, стеклянная дверь, выводящая на неширокую террасу, она же окно. Вид на лес и горы открывался потрясающий, Ньярр как прилип к стеклу, так только через пять минут и сумел отклеиться. Хотел выйти наружу, но понял: проторчит там еще полчаса, вдыхая запахи леса. А следовало хоть как-то разложить вещи, благо, было куда. Кроме встроенной гардеробной были еще стеллаж и пара полок над небольшим столом, притулившимся напротив кровати. Разобравшись с этим, не удержался: проверил собственной задницей мягкость матраса. М-да, он на таком, ортопедическом, повышенной комфортности и с функцией автоподстройки, поспать и не мечтал раньше. Теперь мог предвкушать, и так, предвкушая, Ньярр отправился в душевую. Следовало появиться перед подопечным в приличном виде... Пусть даже тот не видит и не чует.       Вот не повезло же парню, а?       Ну... как — парню. Взрослому мужчине. В досье был указан возраст — двадцать шесть лет. На год всего старше самого Ньярра. Краем уха он слышал, что вроде как в этой аварии погибла и невеста эрла Эррика. Нет, вот правда — не повезло так не повезло. Будто сам Прародитель-Хвостатый наказал!       Так, нет, подобные мысли стоит гнать как можно дальше. Ньярр уже убедился, что жалость — худшее, что только можно придумать в такой ситуации. Увечные эту жалость будто шкурой чуют, как ни скрывай, и злобятся от нее дико. Или впадают в старательную саможалость, что ничуть не лучше, а на и так подточенном здоровье сказывается откровенно паршиво. Так что всю жалость — в воду, с концами.       Из душа Ньярр вышел, как заново родившись, чуть не мурлыча от удовольствия. Вот что значит — отменная сантехника. Еще разобраться с управлением, и жизнь окончательно засияет яркими красками: кажется, там и массажный режим есть?       Одно это вкупе с открывавшимися видами стоило половины обещанной ему платы, так что на встречу с эрлом Эрриком Ньярр шел в самом что ни есть боевом и рабочем настроении.       Дверь его комнаты была пятой от спортзала, предпоследней от конца коридора. Так что он без особого промедления постучал в соседнюю, четвертую, гадая, что за остальными. Ну любопытно же, как-никак. На стук ответил такой раскатистый, сочный голос, какого он ну никак не ожидал услышать от переломанного калеки:       — Входи.       Вот так, без обиняков: на «ты». И этот человек явно привык командовать. А еще привык, наверняка, к тому, что эти приказы-команды исполняются мгновенно.       Как Ньярр оказался за дверью — сам не понял. Как открыл, как шагнул — вымело из головы, осознал себя уже внутри, навострившим уши, с хлещущим по ногам хвостом.       — Имя!       Да Боже-Прародитель, ведь не было же в этом слове ни единой рычащей ноты, но прозвучало, как будто из драконьей глотки!       — Ньярр, эрл.       И само, само вырвалось, потому что нельзя было иначе обращаться к этому мужчине, пусть даже и лежал он, поломанный так, что не всякий выдержит. Ньярр мимоходом отметил отменного качества медицинскую кровать — деньги, деньги! — корсет, лубки на обеих ногах и левой руке, повязку, скрывавшую всю верхнюю часть лица... Но все это как-то меркло, стоило вдохнуть поглубже, ощутить, насколько же... какой же...       Эрл Эррик был крупным, но одно дело — сухие строки «рост-вес» и фото, а другое — увидеть эти широкие плечи и не спавшие даже после болезни мышцы вживую. Фото не передавали и малой доли величия, а лежавшая на тумбе возле кровати одинокая гантель намекала, что единственную рабочую руку продолжают нагружать.       Но мало габаритов... Ньярр малодушно порадовался, что его не видят: во рту пересохло, хвост вообще жил своей жизнью, выдавая хозяина с головой. Потому что смотреть на это великолепие было просто больно.       На шикарную гриву, заплетенную в толстенную — с руку Ньярра! — косу, и это при том, что виски эрл Эррик выбрил начисто. На абсолютно р-р-роскошный, пусть и лежащий неподвижно хвост — пока, Ньярр читал заключения медиков, все должно было наладиться, не зря же его спрашивали о готовности к определенным услугам...       Но добило не это.       Добили змеящиеся по могучей груди выбритые полосы. В черной шерсти их так сразу было и не заметить, во многом потому, что там таилась великолепно прорисованная, темная, почти черная же, лишь с едва-едва заметным зеленым проблеском, чешуя. Татуировка наверняка стоила безумных денег, требовала ухода, но выглядела как настоящая.       Ньярр с трудом сглотнул.       — Ньярр-р-р-р. Хор-рошо. Без «эрлов», хватит мне и Мирры с ее ретроградством. Эррик, — в сторону Ньярра вытянули руку, и — помилуй Прародитель-Хвостатый! — была она именно такой, чтобы у Ньярра ослабели колени, а хвост мелко-мелко задрожал.       Шагнуть вперед и умудриться нормально пожать эту руку стоило ему неимоверных усилий. Хотелось растечься мурчащей лужицей от одной мысли, что вот когда... вот потом, наверное... От мысленной оплеухи Ньярр мысленно же взвыл и немного пришел в себя.       — Как скажете, Эррик. Могу я задавать вопросы?       — В р-разумных пр-ределах, — коротко хохотнул тот. — Не стой над душой, кресло у окна. Должно быть. А. Ты, надеюсь, парень сильный? Поднимешь?       Голос был ровный, не дрогнул, не сорвался, но самую малость дернувшуюся щеку Ньярр заметил мгновенно. Да, этому крепкому и сильному мужчине наверняка было трудно смириться с временной неспособностью обслуживать себя. И какое же счастье, что врачи давали однозначно оптимистический прогноз по поводу его выздоровления! Иначе это была бы ну просто вопиющая несправедливость!       — До ваших статей не дотягиваю, — искренне откликнулся Ньярр, примеряясь к массивному креслу, обитому темно-шоколадной замшей, — но справиться должен. Секунду...       Краем глаза он наблюдал за повернувшимися в его сторону ушами Эррика. Слух у слепцов, говорят, становился такой, что и глаза заменял. Но это со временем, а пока...       Подтащив кресло ближе, аккуратно свернув брошенный на нем мягчайший шерстяной плед и осторожно водрузив свой хвост на широкое сиденье, Ньярр выдохнул, собираясь с мыслями.       — Собственно... — проклятье, мысли откровенно разбегались, пришлось ущипнуть себя за кончик хвоста.       На еще один длинный выдох Эррик недоуменно приподнял уши, но Ньярр уже справился с собой.       — Собственно, вопросы касаются моих обязанностей. Мне нужно узнать ваш распорядок дня, ваши привычки и пожелания... С рекомендациями врачей я уже ознакомлен, но врачи это врачи, а вы это вы, верно?       Теперь еще и язык болтался из стороны в сторону, вместо хвоста, не иначе, рождая кучу лишних слов. Одновременно с этим пришло понимание: жалости не будет ни капли. Никакой и никогда. А вот бить наотмашь, возможно, придется, и скорее всего вовсе не понукая что-то делать, а наоборот.       В ответ снова прозвучал этот пробирающий до самой глубины нутра короткий густой смех.       — Я-то, несомненно, я. Ладно, — черное ухо с кисточкой слегка подергалось, словно выражая затруднения хозяина с формулировкой. — Режим, да? Вставать я привык рано, в шесть утра. Водные процедуры принимать... Кор-роче, из душевой меня тащить придется за хвост. Люблю вкусно пожрать. Готовить тоже люблю, но пока что придется смириться с тем, что кухню у меня отхапала Мирра — и с жиром, который нарастет на боках, пока не встану. Или они меня там чисто диетической пакостью кормить приказали, а? Тогда придется как-то с этим бор-роться! Я люблю мясо!       Ньярр против воли расплылся в улыбке: невозможно было среагировать иначе. И пусть лично он старался выдерживать чисто деловой тон, но все равно, было приятно слышать такую... живую, что ли, речь. И даже перспектива ранних побудок не пугала, он привык подстраиваться под графики подопечных.       Через полчаса, когда постучалась Мирра, привезшая тележку с сервированным обедом, он уже достаточно свободно общался с Эрриком, чиркая заметки в найденном в ящике стола чистом блокноте. Получалось... Неплохо получалось, если не считать необходимости сразу окоротить подопечного.       — Нет, Эррик, согласно рекомендациям врачей вам еще рано пересаживаться в кресло, — отрезал он. — Потерпите, как только — так сразу, пока вот лучше поешьте. Вам помочь с этим?       Подопечный тяжело вздохнул, но Ньярр совершенно явно понял, что это не настоящий вздох. Наигранный наполовину, на большую, наверное — это такой метод прощупывания его на слабину.       — Ну, и что там? Кашка?       — Овощи и мясо, — усмехнулся Ньярр. — Вы же не против вареных овощей, Эррик?       — А если против? — ухо снова настороженно развернулось к нему, уголок красиво очерченного рта дернулся в намеке на усмешку. — Впрочем, ладно, договоримся: я не капризничаю и ем все, а ты подтащишь кровать к двери на террасу. Там вроде бы должны быть колеса.       — Когда вы поедите, — внес коррективы Ньярр, тихонько выдохнув — кажется, на компромиссы его подопечный идти умел. — Иначе мне неудобно будет помогать с тарелками.       — Само собой. Насчет жратвы: дай мне вилку и держи тарелку как-нибудь в одном положении. Я справлюсь сам.       Ну, учитывая наличие рабочей правой руки и в принципе хорошего слуха, позволявшего ориентироваться на голос — Ньярр даже не сомневался, что Эррик справится.       — Тут есть подлива, можно я...       — Нужно, — не дослушав предложение, слегка досадливо скривился мужчина. — Скажи потом Мирре: я не люблю подливы. Пусть готовит на пару или отварные, но без соплей.       — Как скажете, — Ньярр мысленно поморщился: ну вот, влезать в отношения между хозяином и другой прислугой. Ладно, вывернется.       Расстелить салфетку поверх одеяла было недолго, и Ньярр замер с тарелкой в одной руке, отметив, что движения Эррика не столь уверены, как ожидалось. Левша? Возможно, надо будет поглядеть потом.       В общем и целом, знакомство удалось. Напряжение возникло только один раз, причем, весомое такое, ощутимое: когда ему пришлось подготовить подопечного ко сну. А, соответственно, проверить катетер и калоприемник, ну, и сменить нужное. Для него, с почти четырехлетним опытом ухода за самыми тяжелыми пациентами, ничего такого в этом не было. Но он прекрасно понимал, как этот процесс ранит гордость человека, который вот совсем еще недавно был вполне самостоятелен.       Он честно думал, что все пройдет в напряженном молчании, нарушаемом только звуками процесса, так сказать. И не ожидал, что Эррик, хмыкнув, посоветует ему включить музыкальный центр. Тут уже Ньярру пришлось отгораживаться привычным «как скажете», проводя тонкую, но вполне ощутимую черту, разграничивавшую хозяина и прислугу.       В остальном же... В остальном, решил он, уже укладываясь спать в своей комнате, все шло к лучшему. Его опасения и ожидание увидеть избалованного богатенького сыночка не оправдались, а с остальным он прекрасно справится. Ну а «бонус»... Тут перед глазами сама собой встала мощная фигура, без лубков и прочего, и Ньярр прикусил губу, чтобы не застонать.       Пока мысли занимали привычные рабочие моменты, подобным образам в голове места не находилось, а вот теперь ничто не мешало немножечко... пофантазировать, вспоминая. Линии татуировок и свесившаяся через плечо толстенная коса так и манили, и Ньярр понял: пережить время до полного выздоровления будет тяжко не только подопечному, но и ему.       Ничего... Справятся!