Бешеный

      Когда с левой ноги подопечного сняли лубки, Ньярр познал, насколько велико шило в подхвостье этого... мужчины. Учитывая еще, что примерно тогда же у него восстановилась чувствительность ниже пояса — это самое «шило» Эррик ощутил всеми нервами... О, да! Ньярр был прав в своих первичных заключениях: осаживать подопечного нужно было, и как можно жестче. Потому что буквально на следующий же день тот потребовал посадить его в кресло-каталку, до сих пор стоявшее в кабинете без использования. И это несмотря на рекомендации ногу и позвоночник не перегружать!       — А я и не буду, — заявил Эррик. — Но два разрешенных часа — мои.       Ньярр поскрипел клыками, но вынужден был согласиться: два часа целитель в самом деле разрешил.       Кто ж знал, что в первый раз будет так сложно поднять этого здоровяка и пересадить в кресло?       — Так, постой, — Эррик длинно и тяжело выдохнул, упираясь ладонью в грудь Ньярра, когда с первого раза не вышло — отвыкшее от активного движения тело оказалось неповоротливым и неподатливым, а еще очень тяжелым. — Ты вообще сколько весишь?       — Десять с четвертью мер*, — откликнулся тот, и сам отдуваясь. — А в вас не меньше пятнадцати!       — Почти угадал, пятнадцать с половиной, — хохотнул Эррик.       Ньярр не стал говорить, что считал не на глаз, а припомнил цифру в медицинских отчетах. Вместо этого он прикинул, как лучше действовать.       — Давайте так: упретесь сюда и сюда, — он мягко переставил действующие конечности Эррика в нужную позицию. — А я помогу перенести вес.       — Если не получится — не переживай, придумаем что-то еще, — усмехнулся тот. — Только не надорвись, тростиночка, этого я себе не прощу.       Ньярр вспыхнул. «Тростиночка», значит? Да он... Да у него вообще-то самое обычное телосложение! И до сих пор силы хватало на то, чтобы ворочать лежачих больных!       — Ньярр? Эй, ты обиделся?       Уши Эррика настороженно поднялись и развернулись к нему.       — Нет, что вы. Просто вспоминаю, не придумано ли что-то на такой случай, другие мои подопечные были немного... изящней, — откликнулся он максимально обыденным тоном. — Пробуем?       — Пробуем.       Что ж, в тот раз все получилось, правда, Ньярру пришлось нелегко — он старался максимально принять на себя вес подопечного, чтобы тот не упал, не приведи Прародитель-Хвостатый, и не повредил себе еще что-нибудь. Взмок, как свалившийся в воду мыш, конечно. И почти сразу заметил, что к нему принюхиваются, когда укутывал легким пледом осторожно уложенные на подставку кресла ноги.       — Эррик? — позвал, не зная, что именно тот потребует: бежать в душ или же наоборот, подойти поближе, «познакомиться» хоть так.       Обычно подобное происходило сразу же, Ньярр к запаху подопечного, изрядно забитому лекарствами и прочей дрянью, принюхался в первую же встречу, оставшись довольным. Но Эррик до этого общался только голосом, даже не попытавшись ни разу на ощупь понять, кто рядом с ним. То ли привычка не выработалась, то ли не осознал еще, что отныне познавать ему мир только так.       — Соль, белоколос и полынь... Пахнешь, как степь вблизи океана. Жаль, что я так плохо чувствую запахи...       Голос у Эррика был немного напряженный, видимо, перемещение все-таки причинило ему боль. Или дело было в другом?       — Дай руку.       — Мои предки из южных краев, — не стал отрицать Ньярр. Ему было любопытно, и он расслабленно вложил ладонь в протянутую руку. Эррик... Его запах почти подавлял, но в то же время манил — тяжелый и металлический, он отдавался на языке привкусом крови и огня, заставляя дрожать хвост.       Некстати вылезла мысль о дополнительных... функциях его работы, и Ньярр невольно сглотнул. Как-то подзабылось, сгладилось привычными действиями, было отложено им самим на дальнюю полку — до этого вот момента. Жесткие пальцы с широкими подушечками медленно прошлись по его руке от запястья до локтя. Ньярр, вообще-то, должен был одеваться в приличную рубашку, но жаркое лето диктовало свои правила, а слепота подопечного позволяла немного вольности, и Ньярр уже пару недель довольствовался легкими безрукавками. Прямо сейчас он проклинал себя за это всеми известными проклятьями: Эррик притянул его локоть к лицу и уткнулся носом прямо в сгиб, в чуть влажную от пота шерсть. Ньярр чувствовал его медленный вдох, холодок по коже.       — О да. Море в крови и горечь полыни. Светлая масть?       — Палевая, э... Эррик.       Опять этот тон — и пусть Эррик немного научился сдерживать мощь своего голоса, но от тона «эрл» так и рвался с языка.       — И темные подпалины?       Эррик отодвинулся от локтя, но возблагодарить богов Ньярр не успел — его потянули за руку, вынуждая или наклониться, или встать на колени перед креслом. Он предпочел второе, потому что позвоночник намекал: хватит на сегодня нагрузок, еще же подопечного обратно перекладывать.       — Едва заметные, у матери куда ярче. Эррик?       — Постой так, хочу попробовать... Потом извинюсь за вторжение в личное пространство, — блеснули в ироничной усмешке кончики клыков.       Эррик неторопливо провел по руке выше, заметил:       — Крепкие руки. Еще немного меня потаскаешь — станут еще крепче.       — Если позволите — я и вашим спортзалом воспользуюсь, — нахально откликнулся Ньярр. — Если будет время, конечно же. Вы разрешите, Эррик?       — Спортзал, бассейн — в твоем распоряжении. Умеешь плавать?       — Конечно!       Да, Эррик был леворуким, и действовать одной только правой ему было непривычно — поначалу. Сейчас Ньярр отмечал, что движения стали увереннее, одновременно и плавнее, и скупее. Никаких резких взмахов и рывков. Жесткие подушечки с нажимом прошлись по плечу и шее, скользнули по щеке до скулы. Очертили глазницу, провели по носу и... поднялись вверх. И Ньярр не мог сказать, что было бы чувственнее: прикоснись Эррик к его губам или же вот это собственническое, властное движение, которым обхватил ухо, наверняка горячее, провел по раковине до кончика. И сжал, невольно уколов когтями, когда Ньярр выдохнул:       — Ур-р-рмя... — и тут же оборвал зародившееся в горле мурлыканье, сконфуженно буркнув: — Простите.       Эррик только расхохотался, отпуская его ухо.       — Да ладно тебе. Я тоже тащусь, когда меня по ушам гладят. Ну, довольно нежностей. В кабинет! Я абсолютно разленился и запустил дела.       — Два часа, — только и мог обреченно напомнить Ньярр, поднимаясь на ноги.       

***

      Эррик удивлялся сам себе: с какого рожна он сделал то, что сделал? Уж себе-то он мог не врать — не было это обнюхивание и ощупывание «попытками увидеть» своего помощника-сиделку. Это был грубый и практически неприкрытый флирт с его стороны. Вот это-то и вгоняло в ступор, потому что до сих пор парни его не интересовали. Вернее, нет, и тут себе лучше было не врать. Просто до аварии его больше интересовали девушки, а за годы работы в спорте он как-то привык к тому, что вокруг одни здоровенные самцы, с которыми флиртовать — значит нарываться на драку. В школе, там да, было всякое. Но детишки его круга общения привыкали к сдержанности порывов, потому что несдержанность могла принести проблемы родителям.       Одуревшее от неподвижности тело, возвращение чувствительности ногам — и всему тому, что ниже пояса, желание почувствовать хоть что-то... Да, флирт. И — да, «что-то» он, несомненно, почувствовал. Но так, вялое шевеление. И потому прекратил издевательство над парнишкой. А что это издевательство — был уверен. Не в кондиции — и нечего. Вот как только вернет себе хоть намек на былую форму — вот тогда...       Запах. Он смог ощутить запах Ньярра. Нерезкий, не слишком насыщенный — но приятный и будоражащий. И это тоже было золотым «лисом» в копилку желания. Потому что соль, полынь и белоколос не могли скрыть мягкую, чувственную нотку. Он не смог ее идентифицировать, но подсознание распознало влет.              Два часа он тогда не высидел — просто не смог. Времени хватило только на грубую настройку голосового управления компьютера и на звонок матери. Отчитался, что уже гораздо лучше себя чувствует, можно приехать в гости. Знал: матушка обрадуется. А еще знал, что ни в коем случае не покажет ей, как на самом деле слаб и зол на эту свою слабость. Потому что не мог и не должен был ее расстраивать, достаточно было уже случившегося. Отцу — да, отцу он мог показать все. Мог злиться и рычать, мог кривиться от непреходящей, вгрызающейся в кости боли — особенно сейчас, когда чувствовал ее, словно перемалывающую левую ногу в каменных жерновах. Знал, что это ненадолго, сейчас, когда восстановилась проводимость нервных окончаний в позвоночнике, выздоровление пойдет быстрее. Но все равно было больно до такой степени, что иногда просил Ньярра сделать обезболивающий укол, чтобы спать ночью. Тот ни разу не отказал, только серьезно велел ложиться удобней и шумно лез за всем необходимым. И, хвала Бесхвостой Матери, никогда не разражался нотациями, как некоторые врачи — о привыкании и прочей дури. И рука у него была легкая, хотя это Эррик отмечал уже постольку поскольку — просто еще и зад не зудел после укола.       Вообще парнишка был хороший, жаль только, общался так... почти официально, никак не удавалось вывести его на более неформальное общение, как Эррик привык среди своих парней. Но это ничего, не все сразу.       Вернувшись в постель с его помощью, Эррик предупредил, что в выходные дом подвергнется нашествию дорогих родичей.       — Поможешь мне привести себя в божеский вид. Приедут матушка и мой младший брат, не хочу выглядеть перед ними чучелом.       — Вы отлично выглядите, — последовал ответ, — но я вас понял.       Эррик только фыркнул на это заявление.       — Оброс уже, виски подбрить сможешь? И все остальное, — провел по груди, намекая на татуировку. — В ванной лежит где-то крем, потом намажешь, чтоб шерсть не росла. Сумеешь?       — А татуировке это не повредит? — в голосе Ньярра прорезалось... предвкушение?       Эррик навострил уши.       — Храмовая разработка, — усмехнулся он. — Через год-полтора применения убьет волосяные луковицы, и в бритье не будет нужды. А татуировка останется в неприкосновенности, ну, разве что придется потом подновить цвет, но не факт, что даже это потребуется. Нравится тебе?       Даже не видя, не трогая уши и почти не ощущая запаха помощника, Эррик понял, что тот и смущен, и сгорает от предвкушения. Просто знал, как на окружающих действует его внешность, как млеют и текут девчонки, когда позволяешь им потрогать «драконью чешую». Татуировку он сделал себе после того, как «Черные крылья» вышли в десятку чемпионов мира. Возни и мороки с ней было, правда, много — до того как появилась эта храмовая разработка, специально для таких придурков, которым не хватает шкуры без шерсти для татушек. Эррик только посмеивался: храмовые маги шли в ногу со временем.       Вообще-то, он хотел другую татушку — именно крылья, драконьи крылья на спине. Тату-мастер его отговорил, мол, у каждого второго «дракона» такие — и теперь Эррик был ему благодарен. Впрочем, он с самого начала был благодарен за нетривиальность своего «украшения», но сейчас — особенно. Ньярра хотелось заинтересовать. Почему? Да кто бы это самому Эррику объяснил! Он часто действовал по наитию, под влиянием эмоций и чутья. Часто же и огребал за это. Последний — фатальный! — раз, похоже, все равно ничему не научил.       «Кобель ты, Эррик, кобелина!» — мысленно почесал он себя за ушком и довольно ухмыльнулся.       — Эй, Ньярр, так что, нравится?       — У-у-у... Конечно!       Эррик еще более довольно рассмеялся.              Банно-помывочные процедуры, уточнив, когда дражайшая матушка с братцем намерены явиться, Эррик своим произволом назначил на завтрашний день. И даже сумел заснуть без обезболивающего, предвкушая: пока не было возможности садиться, приходилось довольствоваться очищающими артефактами, а они, как ему казалось, все равно оставляли на коже ощутимую пленку, то ли побочка от магии, то ли его личный загон и глюки. В общем, искупаться хотелось до дрожи хвоста. И плевать на то, что самостоятельно не получится. Ньярр уже показал себя достаточно аккуратным и отличным профессионалом во всем, что касалось ухода за подопечным, так что Эррик был готов довериться его рукам.       И на следующий день, после того как пообедали, по установившейся традиции — уже вместе, Эррик давно наловчился есть и одной рукой, и вслепую, и запретил себе помогать, настало время «заняться кр-р-расотой».       — Прародитель-Хвостатый, ну наконец-то будет нормальный душ! — почти сладострастно выстонал он, с помощью Ньярра перебравшись в специальное, не артефактное кресло. — Ньярр, не приведи боги тебе узнать, каково это — не мыться два месяца!       — Охотно верю, Эррик, — откликнулся тот. — Начнем с помывки?       — Сперва стрижка-брижка**, потом мытье. Сухую шерсть и волосы сбрить проще. Так. В шкафчике слева сверху — такая байда, я все время забываю, как ее называют, выщипывалка такая, ну?       — Триммер?       — О! Голова! Именно он. Берешь — и проходишься по татушкам. Только плешей не понаделай, лады?       — Доверьтесь мне, Эррик.       Откинувшись на спинку кресла, Эррик довольно промурлыкал:       — Я в полном твоем распоряжении, Ньярр-р-р.       

***

      — Я в полном твоем распоряжении, Ньярр-р-р.       У бедного Ньярра, разбиравшегося в управлении навороченного дорогущего триммера с кучей насадок, от такого затряслись руки, а в голове поплыли сплошь неприличные комментарии, от которых с огромным трудом получилось избавиться, а с еще большим — не озвучить парочку особенно двусмысленно-намекающих. Даже предложение расслабиться и не дергаться было... кхм. Или мррр?       — Минуту, разберусь с техникой, Эррик.       Разбирался с собой Ньярр куда как больше минуты, но когда зажужжал триммер, уже сумел унять даже хвост. И сначала не понял, почему тихое жужжание сменилось басовитым гулом. А когда понял...       — Эр-рик?..       — Пр-р-родолжай, пр-р-родолжай, Ньяр-р-р, — вымурлыкал тот, — я р-расслабляюсь и не дер-р-ргаюсь, пр-равда же?       — Уж лучше бы ушами трясли, с этим справиться проще! — в сердцах выдал Ньярр и замолчал, закусив губу.       Так и работал дальше, с закушенной губой, прижав уши и весь тая внутри от басовитого мурлыканья, не ставшего ни на коготочек тише. Сам бы замурлыкал, проводя пальцами по гладкой коже, втайне ожидая рельефа чешуек, да... подопечного поберечь стоило. Он сидеть-то пока едва-едва может, какой тут большее!       На полосах рисунка отросшая шерсть была тонкой, скорей уж подпушком, чем шерстью. Но прикосновение к голой коже казалось все равно... чем-то более чувственным, чем даже к этому нежному пушку. Ньярр закончил с татуировкой, еще раз куснул губу, заставляя себя вынырнуть из полутрансового состояния, в которое вгоняло мурлыканье этого большого... кошака.       — Отличненько, — Эррик провел по линиям и довольно улыбнулся. — Теперь — гр-р-рива. Бр-р-рить без насадок, наголо.       — Косу сушить-переплетать доверите? — уточнил Ньярр, защелкав насадками.       — Тебе и мыть ее, и не только ее. Кому же еще, мой хор-р-роший?       И почему нельзя отвлечься хоть ненадолго, постучаться головой о холодную плитку стены? А ведь правда, впереди еще помывка! Ньярр представил себе, как он намыливает этот великолепный хвостище, эти плечи, эти... да все!       — Не засыпай, Ньярр, — выдернул его из мечтаний насмешливый голос.       И пришлось уже браться за Эррикову голову, и почему-то это показалось ему еще более интимным действом, чем даже бритье его татушек. Под пальцами, там, где прошли лезвия, было замшево-нежно, основания ушей и кожа почти обжигали, или просто Ньярру так казалось? Мурлыканье Эррика сменило тональность, в воздухе почти зримо разливалось его удовольствие, густое и острое, как настой перечника. Жесткая ладонь словно случайно поймала кончик хвоста Ньярра, мягко растеребила, заставив до крови закусить губу, чтоб не застонать в голос.       Никогда еще Ньярр не желал своему подопечному скорейшего выздоровления столь рьяно и искренне.              А на следующее утро случился обещанный визит родственников. Ньярр ждал всего: слез, скорбных лиц, сюсюканья... Не ждал, что в двери столовой вдвинется — по-другому не скажешь — воистину монументальная дама. Одного взгляда на нее хватало, чтобы понять, в чьи стати и масть пошел Эррик. Что интересно, шедший за ней молодой мужчина был совершенно другим — и ниже ростом, и в плечах поуже как бы не вполовину, и с шерстью дымчато-серой, довольно нейтральной окраски, попушистее и подлиннее. Ньярр вежливо кивнул, ничего не сказав, но для себя отметил: отношения родителей Эррика в какой-то момент ощутимо поменялись, судя по сыновьям. Эрл ур-Фиор после рождения старшего, кажется, как-то завоевал любовь своей супруги? Выходило, что так.       А подопечный, услышав пришедших... надел маску «несгибаемого героя». То есть, он и без того все это время держался так, как не всякому недавнему калеке дано, но с появлением матери и брата начал излучать оптимизм, как мощная бестеневая лампа в операционной — свет. И тени в самом деле спрятались — боль, неуверенность в будущем, горечь, временами все-таки проглядывавшая в изгибе губ и том, как прижимались уши. Все спряталось под этой маской.       Захотелось отвесить подзатыльник: это твоя мать, идиот, неужто она не видит? А Ньярр видел таящееся в глубине глаз этой потрясающей во всех смыслах женщины понимание. Но молчал, расставляя дополнительные тарелки. И вообще молчал, открыв рот только пару раз, когда спрашивали врачебную информацию. Эррик ее упорно не запоминал — или делал вид, что не запоминает, а Ньярра положение обязывало.       Эрлеа Кьярра — имя ей удивительно подходило — видела и понимала гораздо больше, чем того хотелось бы ее сыну, потому что первый визит не затянулся дольше, чем Эррику пока что было позволено сидеть целителями. Перебираться в кровать при ней он категорически не желал, и мать понимала это. Эрлеа Кьярра не сюсюкала и не жалела сына. Она верила в него и его жажду жизни.       — Я привезла тебе документы. Только те, которые требуют твоей личной визы, с остальным пока справится отец.       — Мама, ты чистое золото!       — О, да, четырнадцать мер чистейшего золота, — рассмеялась она глубоким грудным смехом.       Ньярр подумал, что и этот смех Эррик унаследовал от нее же. И что, кажется, в ужин сегодня придется подмешать немного успокоительного — для Эррика же пользы, потому что визит и обещание работы взбудоражили его неимоверно.       Если бы Ньярра спросили, как он может оценить брата своего подопечного, он бы сказал: «мутный тип». Не в том смысле, что странный или неприятный. Просто этот молодой мужчина был ему пока что совсем непонятен. У него был цепкий взгляд — ярко-голубые глаза в первые же минуты словно просветили насквозь. Улыбка, шутки, реплики ни на полшерстинки не казались фальшивыми, он в самом деле скучал по старшему брату, это было заметно. Был рад его увидеть, почти ластился, норовя отереться о здоровое плечо, взять за руку. Но было что-то в глубине, под всем этим...       Только ночью, усыпив перенервничавшего и все-таки слишком перетрудившего спину Эррика, Ньярр смог остаться наедине с собой и проанализировать все, что увидел. И вспомнить, кем, собственно, был отец этих двух непохожих мужчин.       Эрл ур-Фиор был политиком. Миррин ур-Фиор, несомненно, был его наследником. Его с молочных клыков наверняка жестко натаскивали на это, раз уж старший сын по складу характера не подходил. По крайней мере, Ньярру так казалось. Он все еще понятия не имел, чем занимался его подопечный до аварии, а выспрашивать не позволяла этика профессии. Но он обязательно разберется во всем этом. Не может не разобраться — завяз всеми когтями, уж в этом-то можно себе признаться. И, кажется, вовсе не из-за денег.