До конца

«Кто знает, куда дорога приведет нас Только дурак скажет, Но если ты позволишь мне любить тебя Будь уверен, что я буду любить тебя на всем пути» Sam Cooke – All The Way

Кастиэль не помнит, как заснул утром, но просыпается от того, как кто-то стучит в дверь вечером. Солнечный свет попадает через окно, кто-то напевает снаружи. Это может быть только Руби. Он открывает дверь, показываясь в мятой футболке и боксерах. – Эй, – счастливо говорит Руби, но моргнув, продолжает, – ты выглядишь помятым. Он хмуро смотрит на нее. – Итак, вчера вечером что-то пошло не так, – говорит она, заходя в комнату, – хочешь мне рассказать? – Нет. – Господи, почему вы не можете поорать друг на друга, а потом заняться сексом на полу в ванной, как нормальные люди, – говорит она. Он, вздыхая, закатывает глаза – картинка уже возникла перед глазами. – Так же, как у тебя и моей сестры? – Ну, полностью она меня не простила, но это только начало, – говорит Руби. Ее голос звучит весело, Кастиэль хочет быть счастливым за нее, но его способность проникнуться к людям сейчас куда-то исчезла. – В ванной Эша и Энди, Руби? Правда? – Я не буду врать, мы там много чего сломали, – соглашается она, – но это было в порыве страсти, понимаешь? Он не понимает. Он чувствует себя глыбой льда и хочет вернуться в кровать. – В любом случае, я пришла сюда, чтобы сказать спасибо, – говорит Руби, – это был отличный совет – сначала высказать друг другу кучу дерьма, а потом… – Ванная комната, – прерывает он, подняв руку, – я знаю. – Ты должен попробовать, – говорит она, – я говорю не о сексе в ванной. Хотя ты должен и это попробовать. – Я сказал тебе, что не хочу об этом говорить, – повторяет Кастиэль. – Прекрасно. В любом случае, я не та, кто будет тебя успокаивать. Но раз я здесь, когда ты превращаешься в кусок дерьма, то, очевидно, моя работа – спасать тебя. Одевайся. Он хмуро смотрит на нее, не двигаясь. Руби скрещивает руки на груди, но, в конце концов, уступает. Кастиэль не смотрит на нее. – Давай, Кас. Я знаю, ты хочешь ударить кого-нибудь. Может быть, даже меня. Они долго идут молча, пока, наконец, Руби не говорит: – Господи, Кас, все так ужасно? Давай, позвони ему сегодня. Он понимает, что не хочет оскорблять ее, но сейчас она ненамеренно причиняет ему боль, даже не подозревая об этом. Она никогда не обидит его, но сегодня ему кажется, что она только это и пытается сделать. В понедельник Кастиэлю совсем не хочется идти на занятия. По электронной почте он отсылает статью профессору Мозли, сообщая в записке, что заболел. Он так и лежит в постели, смотря в потолок весь день. Во вторник он даже не проверяет электронную почту. В среду вечером Руби появляется на пороге, одетая в спортивную одежду. Кастиэль до сих пор не понимает, почему не захлопнул дверь у нее перед носом, перед тем как она прошмыгнула к нему в комнату. В голову пришла мысль: «Я знаю, что ты не уйдешь отсюда, пока я не вытолкну тебя, как в воскресенье. Бог знает, что ты ешь все это время». Сегодня ответ – питательный батончик и чашка кофе – результат слишком сильного влияния рекламы, но он ей ничего не говорит. – Чувства – тупая трата времени, ты же это знаешь? Кастиэль знает, но по какой-то причине не может сделать переход от теории к практике. – Слушай, я не советую дерьма, но если ты будешь так же пропускать всю свою оставшуюся жизнь, мне все время придется проверять, жив ты или мертв, что довольно неловко, скажу я тебе. Так что давай, сейчас ты съешь что-нибудь, а потом я надеру тебе задницу. Она не заставляет его говорить об этом, и Кастиэль, безусловно, это ценит. Они снова идут на единоборства в четверг, потом Руби затаскивает его в пустую столовую, пока та еще не закрылась. Ястребиным взглядом она следит за каждым кусочком, что он кладет себе в рот. Кастиэль пытается отказаться от такой терапии, но Руби угрожает перейти от просмотра к действиям, заставляя его есть с рук. И кроме того, она называет его «Птицей Додо», что непроизвольно заставляет его закатить глаза от понижения с «Ангела». – Он оживает! – кричит она на всю столовую. – Я знала, что это сработает. Ты всегда ненавидел прозвища. Все, кроме одного, и от этого становится еще хуже. – О, нет, – говорит она, – не делай такое лицо. Я-то уж подумала, ты съешь что-нибудь не быстрого приготовления, используя вилку. Этот огромный шаг вперед избавит тебя от вымирания. Конечно же, это шутка о додо, но все же он говорит. – Я не собираюсь… – Тогда у вас, Птица Додо, серьезные проблемы с биологией. Теперь ты съешь весь свой завтрак или мне придется заталкивать его в рот? Она отвратительно отвлекает, но в любом случае это срабатывает. И он просто не может состроить рожицу. – А я сделаю это, – продолжает настаивать она, – даже не испытывай меня. – Я поем, – обещает он. Он и вправду завтракает и в пятницу приходит на занятия. Это только начало. Руби приходит каждый вечер. Они часто ходят в зал единоборств, и Кастиэлю даже пару раз удается предугадать ее выпады и ударить ее два раза. Они дерутся в тишине. От таких упражнений он получает мрачное удовольствие. В четверг, идя по кампусу, Руби говорит: – Хорошо, что ты мне не рассказываешь, что случилось. Кастиэль знал, что в какой-нибудь день ее любопытство так или иначе одержало бы верх. – Мы все закончили, – говорит он. Это не совсем так, но суть передает. Подробности не важны. – Угу, – соглашается Руби, – я знаю, что ты избегаешь этой темы. Они идут как обычно к пустому залу единоборств. Руби включает свет, и флуоресцентные лампы освещают деревянный пол и синие мягкие ковры. – Я даже видела Того-Кого-Нельзя-Называть два дня назад, и он выглядел почти таким же отшельником, как и ты. И, насколько я слышала, ваши истории не соединяются. Так что я предлагаю тебе сделку. – Суть сделки в том, что ты изобьешь меня? – Нет, слишком легко, – говорит она. – Наоборот: ты пытаешься меня ударить, и если я блокирую удар – отвечаешь на вопрос. – Почему я должен принять твои условия? – Потому что в другом случае я выбью из тебя ответы, – говорит она, сладко улыбаясь. Он вздыхает, но соглашается. К сожалению для Кастиэля, хоть он и наносит несколько ударов, у Руби не занимает много времени выведать события той ночи во всех подробностях. Она никак не комментирует его ответы, просто кивает и снова складывает руки в боевой стойке. Она спрашивает его, и Кастиэлю кажется, что он уже ответил на все, что только возможно, но она говорит: – Хорошо, теперь давай боксировать по-настоящему. Я буду нападать. Кастиэль сначала сомневается, но потом кивает. – Итак, можно я скажу прямо, – начинает Руби. Она наносит крученый удар, но Кастиэль успевает уйти в сторону, – в канун Нового года Дин видит тебя и Бальтазара, делает определенные выводы и уходит. Две недели назад он, в стельку пьяный, трахается с женщиной, которая напоминает ему тебя, – она ударяет его в грудь, от чего он немного отклоняется назад. – С моей сестрой, – говорит он, – твоей девушкой. – Не катит. Но хорошая попытка отвлечь меня, – говорит Руби. – Потом появляешься ты, и он, наконец-то, наконец-то, наконец-то! Произносит вслух, что хочет тебя, – еще удар, еще блок. Они двигаются быстрее. Руби двигается удивительно легко, она даже не останавливается, чтобы перевести дыхание. Она просто продолжает говорить и атаковать. – И мы можем предположить, что причиной этой выходки в первую очередь является алкоголь, да? – это риторический вопрос, не имеющий никакого значения, потому что Кастиэль слишком занят, отступая от Руби. – Не смотри так скептично. Ты же знаешь, что я права. Затем он требует, чтобы ты отвел его в свою комнату. Потом ты… психанул и сел писать домашку по библейской истории? – ее голос становится выше, как будто это вопрос, и на мгновенье Кастиэль отвлекается. Она ударяет его в плечо. Несильно – наверное, она себя сдерживает. Но словесное нападение набирает обороты. – И все это потому, что он что-то пробормотал, и это застряло в твоем мозгу, а то, что он влюблен в тебя, ты не слышал? И теперь ты все бросишь? Она открывается впервые с самого начала спарринга, и Кастиэль бьет ее. Это не самый красивый удар, выполненный с разворота, но он отлично рассчитан. Она наклоняется вбок, но сразу же выпрямляется, одобрительно глядя на него. Затем она немедленно возвращается к разговору. – И вишенка на торте: утром он просыпается, и его все равно тянет к тебе, нет, нет, не перебивай меня, – как бы Кастиэль ни хотел ей возразить, все дыхание уходит на защиту от бесконечного потока ударов руками и ногами. Он отодвигается назад, защищаясь и теряя почву под ногами. – Я скажу прямо: ты со своими растрепанными волосами и очками такой сексуальный, что он наверняка мечтал сделать тебе массаж спины, и он определенно собирался оседлать твою тормознутую задницу наутро! Кастиэль замирает, полуоткрытый рот не успевает высказать протест, и она наносит удар справа. – И тогда ты, психованный невыспавшийся самодовольный мудак, – она говорит без пауз, и у него нет времени защититься от удара в грудь, – ты заставляешь его остановиться и выгоняешь! Но самое дерьмо в том, что он даже не помнит, что сказал! А ты ни черта ему не объяснил! Он лежит на спине, из него выбит весь воздух. Руби стоит над ним, вытирая руки. – Ты несправедлива, – говорит он. Хочет еще что-то сказать, что-то о его сердце, о том, как оно болит, но в легких нет воздуха, а Руби лишила его возможности дышать. – Забавно, – говорит она, наклоняясь над ним. Силуэты скользят по стенам в суровом освещении зала, – это именно то, что я собиралась тебе сказать. Руби выходит из зала, и на мгновение Кастиэлю кажется, что она оставила его одного. Может, она действительно на него сердится. Хотя если это так, то он никак не может понять, почему на нее так влияют его неудачи с Дином. Он поднимается с ковра и садится, чтобы отдышаться. Свет в комнате меркнет. Руби возвращается с двумя бутылками воды, лампочки снова мерцают. Она молча протягивает ему воду. Это может быть извинение или просто предложение мира. Она садится на коврик рядом с ним. – Почему ты так волнуешься? – спрашивает Кастиэль. – О Дине и мне, то есть. Она пожимает плечами. – Я думаю, я хочу, чтобы такой тупой осел, как ты, наконец-то обрел счастье. Может быть, я твоя должница. Может быть, я чувствую, что весь беспорядок в твоей жизни из-за меня. – Это не потому, что я твой проект? – Хотела бы я, чтобы ты был моим проектом, Кас. Мы бы разгребали все это дерьмо вместе, если бы ты им был. Я, наверное, ужасный психолог. – Ты бы била своих клиентов? Не думаю, что это хороший бизнес-план. – Эй, некоторым необходимо хорошенько врезать, – Кастиэль пихает ее в плечо, но получается как-то слабо. Она сбрасывает его руку. – Знаешь, той ночью ты мне помог с Анной. Я думаю, чужие отношения легче рассмотреть со стороны, чем свои собственные. – Для начала вытащи бревно из своего глаза, – говорит Кастиэль, пальцами показывая кавычки. – Беру на себя бревно в твоем глазу, если ты уберешь соринку из моего. – Кто сказал, что бревно только у меня? Руби вопросительно поднимает брови, смотря на него: – Кто из нас все это начал? Он фыркает. Он сделал все, чтобы спасти себя и Дина от дальнейшей боли и замешательств. И он не хочет даже допускать мысли, что Руби может быть права, а он ошибается. Ее слова давят на него, и он чувствует мучительную уверенность, что ядовитая игла сомнений прошла сквозь его будущую бессонницу, но сейчас все, что он может сделать – это засунуть их подальше. Пока он не готов об этом думать. Он никогда не будет готов. Руби встает и потягивается. – Давай-ка убираться отсюда. У меня даже будет синяк, а может, два. Хорошо поборолись, Ангел. Ну, это все же лучше, чем «Птица Додо». В весеннем семестре есть одна хорошая вещь – это занятия по библейской истории и ивриту у профессора Мозли. Он не собирается рассказывать ей о своем интересе к переводам, а она не нуждается в этих словах. Однажды она просто говорит ему, чтобы тот зашел в ее кабинет после занятий. Она передвигает стопку бумаг через стол, а Кастиэль начинает пролистывать страницы. Каждая страница представляет собой высококачественную фотографию фрагментов скрижали или клочков пергамента. На каждом из них стоит слабая пометка. Он щурится, всматриваясь в надписи. Похоже на иврит, но он никак не может их разобрать. Что-то с ними не так. – Это мой текущий проект, – говорит она ему, – оригиналы глиняных табличек и пергаменты хранятся в специальном хранилище в здании мастерской. Это амулеты, найденные при археологических раскопках недалеко от Иерусалима. Я их перевожу. Кастиэль не совсем понимает, зачем она делится с ним всей этой информацией, но ему хочется узнать больше. – Что это за язык? – спрашивает он. – В основном, иврит, – говорит она, – некоторые на арамейском языке. – Я не могу их прочесть, – говорит Кастиэль с необъяснимым разочарованием в голосе. Она улыбается. – Люди писали на амулетах задом наперед или по спирали. Они думали, что из-за этого магия станет мощнее. Это немного сложнее тех библейских переводов, что мы делаем в классе. Это настоящие артефакты, и многие из них сломаны, а некоторые из них мы, возможно, никогда не сможем прочитать. Но это интересный проект. Я подумала, что ты захочешь помочь. – Да, – медленно отвечает он. Она кивает. – Тогда возьми это с собой. Внимательно изучи все, найди то, что можешь прочесть. Перепиши себе и принеси мне обратно. Ты сможешь это перевести, если захочешь, если узнаешь хоть одно слово. – Профессор Мозли… А про что здесь? – спрашивает он. Магические амулеты с трудом помещаются в его видение библейской истории. – Зови меня Миссури, Кастиэль. Ты про амулеты? В основном, там желания, – говорит она. – Возможно, они жили в пустыне несколько тысяч лет назад, но они хотели того же, чего хочет каждый и в наше время. Любовь, здоровье, семья, мир… счастье. Он кивает, удивляясь, почему профессор Мозли – Миссури – смотрит на него так, будто он сам отрывок пергамента, который надо развернуть и перевести. Она тянется через стол, накрывая его руку своей. Этот жест напоминает о маме. Миссури раньше никогда к нему не прикасалась. Ее рука очень теплая. Она смотрит на него с… интересом? Беспокойством? Он не знает. – Дай мне знать, что ты найдешь, Кастиэль. Но он ничего не находит. Амулеты невозможно прочитать. Он вглядывается в изображения часами. Некоторые из них он даже не знает, как повернуть. Это задание вгоняет его в отчаяние, но он никогда не скажет об этом Миссури. Когда она спрашивает его об успехах, хотя и редко, он просто отвечает: – Я работаю над этим, – на что она кивает и улыбается. В классе с прекрасным, восхитительным, таким четким текстом Масоры* его переводы идут гладко. Он расшифровывает по три предложения в час, что кажется трудоемко, но теперь, по сравнению с амулетами, выглядит почти стремительно. Миссури распределяет библейские отрывки по всему классу в случайном порядке. Он переводит несколько псалмов и один большой отрывок о последователях Ваала во Втором Царстве, и, когда он заканчивает, Миссури уже протягивает ему новую подшивку фотокопий. Несколько минут ему требуется, чтобы прочитать название на иврите. Это называется Shir ha-Shirim. «Песнь Песней» царя Соломона**. Кастиэль тревожно фыркает. – Кастиэль, тебе не нравится поэзия? – спрашивает Миссури. – Конечно, – отвечает он. Но забирает отрывок с собой и кладет его на стол рядом с кучей непереведенных амулетов. Но в тот вечер, когда надо выбрать, что переводить, он берет «Песнь Песней», потому что она легче. Взяв в руки блокнот, он начинает работать. Это скрупулезный процесс: каждому предложению отведена одна пустая страница в тетради. Сначала он переписывает все на иврите, а потом составляет список незнакомых слов. Он переводит каждое слово, иногда с помощью словаря, и делает на полях пометки о грамматических особенностях. В нижней части каждой страницы он пишет перевод предложения на английском языке. Кастиэль наслаждается этой небольшой рутиной, она полностью захватывает его на несколько часов. Затем, закрепив ручку в правом верхнем углу тетради, он готов написать этот первый алеф, когда обнаруживает себя застывшим на предложении «ani l’dodi v’dodi li». Вряд ли стоит это переводить: «Я – для любимого моего, а возлюбленный – для меня». Иврит – потрясающе прекрасный язык, с его звучанием и аккуратной симметричной грамматикой. Принадлежность друг другу выражается так просто, что предложение выглядит как математическое уравнение. «Я – моему возлюбленному, а мой возлюбленный – мне». Слишком много слов на английском. Симметрия фразы нарушена. Она не становится непереводимой, но смысл все же теряется. Кастиэль кладет ручку на стол, выключает лампу и ложится спать. Поздно вечером в дверь кто-то стучит, и Кастиэль думает, что по другую сторону стоит Руби. Но он удивлен, видя там свою сестру. Он отходит в сторону, пропуская ее, потому что, во-первых, она его сестра, а во-вторых, она залезет в окно, если он захлопнет дверь перед ее носом. Они не разговаривали с той самой ночи у Энди в январе несколько недель назад. – Кастиэль, мне очень жаль, что это был тот парень, о котором ты мне так и не сказал, – говорит Анна. Она всегда говорит прямо. Садится на кровать, снимает обувь и скрещивает ноги на покрывале, устраиваясь поудобней. – Может, в следующий раз наденешь мне петлю на шею? Он хмурится. – Мне очень жаль, Кастиэль, ты же знаешь, я бы никогда не… – говорит она, делая жест рукой, означающий секс с Дином, – если бы я знала. – Я знаю, – говорит он. – Итак, может, хочешь об этом поговорить? – Не особенно, – он не садится рядом с ней. Стоя посередине комнаты, он испытывает ощущение, что его территория кем-то захвачена. Зачем она здесь? Что они могут от этого получить? Он собирался ложиться спать. Он должен был спать уже сейчас. Сон полезен для здоровья. Беседа с сестрой о парне, которым увлеклись вы оба, никак не поможет здоровью. – Отстой, Кас. Мы сейчас говорим, или я поговорю с ним сама. – Ты не сделаешь этого. – Сделаю. – Как дела с Руби? – спрашивает он, отчаянно пытаясь сменить тему, они оба это понимают. Анна усмехается. – Мы, эм, работаем над этим, – говорит Анна, улыбаясь и изящно поднимая плечи, – ты... наверняка не захочешь знать подробности. – Она тебе все рассказала? Анна кивает. – О Мэг, да. Но на самом деле, Мэг сама мне большую часть рассказала. – Ты говорила с Мэг? – Да, мы… Ну, знаешь, маленький кампус, все такое? – Это своего рода оправдание случайному сексу? – Ты никогда не был тактичным, Кас. – Это не ответ. – Ты мне тоже не ответил, – парирует она, наклоняясь к стене и скрещивая руки на груди, – и я старше, так что ты должен делать то, что я говорю. – Все кончено, – вздыхает Кастиэль. Анна слишком упрямая, и, в конце концов, она действительно его старше. – Я не уверен, что хоть что-то было… но теперь все кончено. Она смотрит на него, а потом кивает на пустую половину матраса. Кастиэль сдается и садится рядом с ней, спуская ноги на пол и опуская плечи. Она кладет руку ему на спину со словами: – Ты в ужасной ситуации. – Ты говоришь, как мама. – Она иногда бывает права. Кас, мне жаль, что так вышло с Дином, – Анна быстро оборачивается к нему и обвивает его руками, кладя голову ему на плечо. Он не уверен, что ей удобно, но не пытается вывернуться. – Я знаю, – говорит он, – мне тоже. Кастиэль просто безумно рад, что его расписание уроков не совпадает с Дином. Когда-то в разговоре они решили пройти обязательный гуманитарный курс по западной культуре, начиная с Ренессанса, вместе, но они не попадали в одни и те же классы. Сейчас это было похоже на разочарование, но все же было спасением. К своему удивлению, второй курс гуманитарных наук ему нравится. Кастиэль предпочитает искусство и литературу античности или библейскую историю всему тому, что было после, но профессор Барнс – удивительный учитель. К сожалению, Кастиэль первым заходит в ее пустой класс в свой первый день занятий. Она следит за ним взглядом и говорит: – Не думайте, молодой человек, что профессор Визак мне о вас не рассказывал. Гений, самый настоящий. Кастиэль с удивлением смотрит на нее. Все потому, что он и не знал, какую заработал репутацию. Следовало ожидать любого мнения, даже плохого. И хотя ранее Кастиэль всегда отличался успехами, все же это выглядело как вызов. – Я не терплю дерьма в своем классе, Кастиэль. – Понял, мэм. – Хорошо. С такого зловещего начала он и профессор Барнс пришли к осторожному взаимопониманию. Он не сомневался, что она заметила его недельное отсутствие, но ничего до сих пор не сказала. Кажется, она ценит его труд. Она более открытая, чем профессор Визак, и даже когда с подозрением смотрит на него в классе, ему это нравится. Но то, что профессор Барнс действительно любит – это музыка. Ей нравятся также искусство и литература, но он никогда не видел, чтобы она закрывала глаза и улыбалась, когда класс обсуждал Данте, Шекспира или Рембрандта. Но Моцарт, по-видимому, достоин большего, чем демонстрирует ее характерный энтузиазм. – Слушайте, я люблю классический рок и «Нирвану» так же сильно, как и любой ближайший татуированный, одетый в кожаную куртку профессор американской литературы, – говорит она своему классу, ухмыляясь, – но увертюра «Свадьба Фигаро» – одно из самых красивых способов поднять настроение человечеству, и если я не смогу заставить вас оценить Моцарта к концу недели, то с таким же успехом брошу курить. На протяжении трех дней они обсуждают в классе оперы. Сегодня последний день. Она показывает им несколько выступлений и обсуждает с ними постановку. Кастиэлю нравится опера, но постановка смешна, по его мнению. Все то шутовство не кажется достойным музыки. После того, как видео заканчивается, профессор Барнс говорит: – Мне всегда комедии казались более мощными, чем трагедии, – она делает паузу, думая над следующим предложением, но Кастиэль поднимает руку. Он не хочет слушать чушь про счастливый конец. – Вам не кажется, что концовка «deus ex machina»*** во всех пьесах семнадцатого и восемнадцатого веков подорвала любую возможность человеческого счастья? – говорит он. – События в них ухудшаются, доходя до точки невозврата, а потом посланники короля прилетают с письмом, которое показывает истину, или происходит любое другое невероятное событие, и все становится хорошо. В реальном мире так не бывает. Трагедия более реальна. – Ну, Кастиэль, спасибо, что высказал свою точку зрения, мне приятно, – ухмыляется профессор Барнс. – Многие думают так же, как и ты: трагедии более реальные, более серьезные, более красивые. Более достойные нашего внимания и похвалы. Но трагедии столь же искусственны, как и комедии. Неаккуратны и размыты. Да, мы обычно не получаем «deus ex machina» в реальном мире. Мы и не ведем так много трагических монологов. У нас – сплошной беспорядок. Нет начала, нет кульминации, нет спасительного конца. Плохие вещи случаются с хорошими людьми. Жизнь – отстой, а потом ты умираешь. Она делает паузу, и Кастиэль не понимает, как она опровергает его точку зрения с этим «ничего-но-боль-здесь-аргумент». Это звучит довольно трагикомично. – Итак, трагедии и комедии имеют дело с самым важным, с этой дерьмовой правдой жизни. Жизнь ужасна. Не имеет никакого смысла. Мы знаем это. Моцарт и Бомарше знали. И Шекспир знал. Наша работа – понять смысл этого, вот и карты в руки. Трагедия разговаривает языком восхищения, языком любви и жалости, так иди домой и поплачь над этим. Знаете, почему я люблю комедии? Это не имеет ничего общего с хэппи-эндами. Комедия говорит со мной, пусть с помощью смеха. Жизнь абсурдна, пой и танцуй! – она поднимает брови и улыбается классу. – Подумайте над этим в выходные, хорошо? Не напивайтесь слишком сильно, а то не сможете прочесть домашнее задание на понедельник. Остальные студенты уже закрывают свои тетради, как только она произносит первое предложение. Они записывают домашнее задание, мысленно уже отдыхая. Кастиэль убирает все свои тетрадки в сумку и направляется к двери, но профессор Барнс его останавливает. – С трудом верится в счастливый конец, Кастиэль? – она склоняется над столом, скрещивая руки. Она выглядит, словно находится в байкер-баре или на рок-концерте, а не разглагольствует о важности трагедий и комедий перед первокурсниками. – Что-то вроде того, – Кастиэль больше всего боится, что она начнет разговор по душам. Она скажет ему, что заметила, как он несчастен, сколько пропустил уроков, а потом запишет на прием к психотерапевту, и теперь у него даже нет ни малейшего представления, как на это все реагировать. – Знаешь, это не единственный класс, где я преподаю, – говорит она. Это нелогичное заключение, – и знаешь, в другом классе есть один молодой человек, которой пропустил неделю, ту же, что и ты. Мне просто стало интересно, может, ты его случайно знаешь. Это некий Дин Винчестер. Кастиэль качает головой. – А, ну, я думаю, это просто совпадение. Думаю, я один или два раза видела вас, вместе гуляющих по кампусу, – допытывается она. Но Кастиэль не собирается отказываться от своей лжи. – Ты должен знать, Кастиэль, что профессор Визак не единственный, кто говорил мне о тебе, – говорит она, и от этих слов Кастиэль застывает. Она смеется: – Вот почему я пишу «Доктор философии» перед своим именем. Я знаю все. Мой коллега с кафедры религии считает тебя горячей штучкой. В академическом смысле. Кастиэль знает, что Миссури его любит, потому что она просила его помочь с ее проектом. Но услышать это от другого человека еще приятнее, и он чувствует теплоту внутри. – И я должна сказать, что она не ошибается. Ты довольно кропотлив, иногда даже слишком, но ты чертовски хороший писатель, Кастиэль. И если профессору Визаку может не нравиться то, что ты такой умник, то я на твоей стороне, – она останавливается и улыбается ему, – во всяком случае, я хочу сказать, что у тебя все будет в порядке. И если ты не появишься в классе американской литературы в следующем семестре, я сойду с ума, поверь мне, – она хлопает его по плечу, что он расценивает как знак привязанности. – Только не работай слишком много, – говорит она ему. Неожиданное признание звучит в голове всю дорогу домой. Он понятия не имеет, что с этим делать, но когда возвращается в свою комнату, он включает «Свадьбу Фигаро». Речь профессора Барнс о смехе произвела впечатление, но финал ему все равно не нравится. Ария Керубино «Voi che sapete che cosa è amor» преследовала его везде с тех пор, как он впервые услышал оперу. «Ты, знающий, что такое любовь». Слова глупые, учитывая контекст – Керубино играет женщина, переодетая мужчиной, который поет свою песню о любви к графине, и прежде чем раскрыть себя и снять маску, ведет себя с каждым разом все глупее и глупее. Но музыка возвышенно красивая. Кастиэль лежит на кровати и смотрит в потолок. Голос Фредерики фон Штаде поднимается с каждой нотой, и она изливает свое сердце: «ch’ora e diletto, ch’ora e martir», – о том, как любовь приносит удовольствие и страдание. Больше страданий, чем удовольствия, наверное, но он не будет спорить о соотношении. В этом есть смысл. Там много смысла, как в комедии, так и в трагедии. Великая тема поп-музыки даже столетия спустя: любовь сжигающая и тоскующая, любовь отчаянная и умоляющая, самое лучшее и самое худшее чувство, самое сладкое и самое горькое. Любовь находит свой путь и теряет его в бесконечном лабиринте противоречий. В древности жители Ближнего Востока написали это на захороненных отрывках пергамента. Люди в восемнадцатом веке пели арии об этом. Столетия спустя, восемнадцатилетний глупец в маленьком городке в Висконсине все еще пытается передвигаться по этому лабиринту и терпит поражение. Руби вваливается в комнату, таща за руку его сестру. Руби никогда не стучит. – Серьезно, Кас? Опера? Клянусь Богом, ты становишься еще большим ботаником с каждой минутой, – она подходит к ноутбуку и закрывает крышку. – Ты буквально в двух секундах от написания плохих стихов о страданиях. Я говорила тебе, Кас, чувства – глупая трата времени. – Руби, – говорит Анна, – это просто помешательство. Кас, ты же на самом деле ее не слушал, да? К тому же, ты знаешь, она абсолютная… – Я убью тебя. – Нет, если хочешь заняться сексом, то не убьешь, – ухмыляется Анна. Кастиэль сидит и хмуро наблюдает за ними. Это не производит никакого эффекта. Руби стоит рядом с его кроватью, закатывая глаза, а Анна прислонилась к дверному косяку, наблюдая за Руби. – Ладно, ты можешь оставаться кретином, или лежать в своей кровати и хандрить, или чем там ты еще занимаешься, позже. Только что Эш разговаривал с Джо, бросая нож в ее голову, и мы должны это увидеть. – Что? – С использованием яблока, – объясняет Анна. – В стиле Вильгельма Телля, – продолжает Руби, – и я на это деньги поставила. Пойдем. – Там был арбалет, – моргает Кастиэль, – и там все закончилось смертью****. – Ты идешь или нет? – Руби хватает его за плечо, и, не дожидаясь ответа, выталкивает за дверь, и он едва успевает выключить свет. Кастиэль больше не чувствует себя поющим и танцующим, но, в любом случае, там хотя бы будет музыка. Руби называет Кастиэля безрадостным занудой, портящим другим веселье, когда он уговаривает Джо не бросать нож Эшу в голову. Но жизнь у каждого своя, и они смотрят, как Джо пробивает центр мишени, нарисованной на дереве краской. Это не так уж и плохо. Когда все заканчивается, Джо смотрит на него щенячьими глазами. Он удивлен, что она на него не сердится, ведь они так близки с Дином. Но она просто говорит: – Вы так похожи. Он бы никогда не позволил мне бросить нож кому-нибудь в голову. Кастиэль молчит – это просто здравый смысл. – Я просто скажу, – говорит она, – он по тебе скучает. Кастиэль хмурится, слыша эти слова. – Ладно, не сердись. Просто подумай над тем, что я сказала. Может, ты захочешь с ним поговорить, ну, знаешь… Кастиэль хочет и в то же время очень не хочет говорить с Дином, и это слишком сложно выразить в словах. Джо улыбается ему, похлопывает по плечу и идет поговорить с кем-нибудь, кто будет способен поддержать разговор. В понедельник днем профессор Барнс выдает ему обратно его работу – снова «отлично» – и Кастиэль быстро перелистывает страницы, чтобы прочитать ее комментарии. Но между страницами его сочинения застряло что-то еще, чья-то чужая работа. Она случайно выдала ему две статьи. Она не подписана, но взгляд Кастиэля падает на первое предложение: «Я вынес своего брата из огня, когда мне было четыре года». И Кастиэль твердо, безошибочно знает, кто это написал. Еще он понимает, что текст напечатан широкими, с засечками буквами, будто на пишущей машинке. Дин никогда не делился с ним такими деталями, но это неважно. Кастиэль это знает. «Надо вернуть», – думает он. Верни, верни, верни. Но рука держит пачку страниц, и он ни слова не говорит профессору Барнс. В конце занятия Кастиэль кладет бумаги в сумку и идет домой с горящим осознанием, что он поступает неправильно. Он закрывает дверь перед тем, как начать читать. Глупый жест, но он все же его делает. Рассказ называется «Падение Трои». Кастиэль вспоминает разговор у костра несколько месяцев назад и разговор об Энее и Одиссее. В истории нет ссылок на Энеиду. Это кадры жизни Дина. Как его мать умерла в огне. Как он слышал и чувствовал это. Как он вытащил брата из горящего дома по приказу отца. Переезд в мотель. Кошмары во сне, пожар в каждом уголке сознания, блестящие огненные вспышки ночью. Другой мотель. Поиски работы. Увольнение. Спички из рук младшего брата. Как он выливал янтарную жидкость в раковину, пока отец спал, надеясь, что это последняя бутылка. Отказ отвечать на вопросы брата, отговорки, чтобы он шел в школу или ел свой ужин. Отчаянные попытки угодить отцу. Примирить брата и отца. Возвращение машины – черной Импалы 1967-го года выпуска, новый мотель и бесконечные поиски дома, которого больше не существует. Имени Дина в тексте нет, но есть тонкая завеса фантастики. Кастиэль узнает его, узнал бы в любом месте. Самое поразительное – суровый портрет отца Дина, обугленные руины человека, который пил, словно бездонная бочка, оплакивая свою потерянную любовь. С одной стороны рассказчик утверждает, что его отец сделал все, что мог. С другой стороны он говорит: «Моя мама погибла в огне. Я и подумать не мог, что мой отец погибнет так же». Мрачная история, и Кастиэль боится, что со смертью отца она станет еще печальнее, но вместо этого ее тон осветляется. В ней есть горе, но есть и конец бесконечных скитаний. Бобби забирает их к себе, когда Дину шестнадцать. Сэм идет в ту же школу, что и он, не боясь переехать в ближайшие три месяца. Дин идет в школу на некоторое время, решая, что это не его, и получает свои «неуды». Он работает над Импалой, уверяясь, что из ее выхлопной трубы больше не идет черный дым. На этом история заканчивается, Кастиэль чувствует себя потерянным. Дин и вправду отличный писатель. Его проза твердая, прямая и жестоко ясная. Но все заканчивается слишком резко. Он должен вернуться к теме семьи. Недостаточно просто вернуться на родину. Одиссей возвращается домой, в конце концов, и Эней строит для себя новый дом. Но эта история только про падение Трои, и, возможно, в этом вся суть. Кастиэль задается вопросом, что же еще Дин пишет в классе. На мгновение он забывает, что они не разговаривают несколько недель, и он представляет, как говорит Дину, что он им гордится, и как он сильно и хорошо пишет. Но потом он вспоминает, что они не разговаривают, и он не может сказать ему все эти вещи, потому что Дин не делился с ним своей историей. Кастиэль шпионил за ним. Ужасное откровение. Чего бы он ни хотел, он на неправильном пути получения желаемого. Он встает и направляется в кабинет профессора Барнс. Дверь приоткрыта. – Здравствуйте, – говорит он, пытаясь собраться, – извините, но это было внутри моей работы, когда вы ее вернули. Это не мое, – он протягивает рассказ ей. Она осторожно берет листок, внимательно глядя на Кастиэля. – О, это работа из моей мастерской, – говорит она, – как хорошо, что она анонимная. Он смотрит на нее, желая как можно быстрее покинуть ее кабинет, но ноги будто прирастают к полу. – О, Кастиэль, ты не виноват, – говорит она. Почему она улыбается? – Ты читал? Я никому не расскажу. – Я не хотел, – говорит он, не желая больше ничего говорить. – Это не преступление, – уверяет она, – просто несчастный случай. Кастиэль не согласен с обоими пунктами, но понятия не имеет, что с этим делать. – Что ты думаешь об этой работе? – Она очень хороша, – говорит он, и по крайней мере сейчас он честен. Профессор Барнс жестом предлагает ему сесть напротив ее стола, но он этого не делает. – Да, – соглашается она, – грустная история. Ты можешь представить, каково это – расти в такой семье, как эта. Это вызывает боязнь привязываться к кому-либо. Кастиэль не уверен, что сочинение заслуживает критики. Он направляет разговор в другую сторону. – Интересная формальная структура, ссылка на классический эпос. – Я тоже так подумала, – говорит профессор Барнс, – хотя это небольшое надругательство над жанром – написать короткий рассказ и назвать его «Падение Трои». Но мне нравится. В ней много говорится о нас, так что мы сразу чувствуем себя частью истории. – Вы так говорите, будто у нас есть выбор. – А разве не так? – она поднимает брови. Кастиэль отвечает не сразу. Дин не выбирал своего детства, не желал, чтобы его дом сгорел. Он не выбирал своего отца. – Ты не можешь контролировать все, что с тобой происходит. Только то, какой смысл ты в это вкладываешь, имеет значение, – говорит профессор Барнс. Кастиэль косится на нее. Она опять хочет втянуть его в обсуждение комедии и трагедии? Сейчас ему не хочется говорить об этом. Сочинение все еще лежит на столе лицевой страницей кверху, немного помятое. Он осторожно добавляет: – Возможно, концовка нуждается в доработке. Профессор Барнс кивает. – С этим всегда проблемы. – Мне нужно идти, – говорит Кастиэль, не в силах придумать лучшего объяснения. Сердце колотится, и он уходит из кабинета, даже не прощаясь. Время тянется то мучительно медленно, то невероятно быстро в зависимости от того, погружен Кастиэль в свое горе или в свое чтение. Руби, кажется, отстает от него: «Я уже пыталась до тебя достучаться», – говорит она ему, пожимая плечами, и он прикладывает совсем немного усилий, чтобы остаться в живых, а она позволяет ему спокойно хандрить. Чарли пытается заставить его приехать к ней и посмотреть телевизор, но выходить из своей комнаты он отказывается. Она присылает сообщение, в котором пишет: «Тоскуешь по фьордам?». Кастиэль понятия не имеет, о чем она, и просто отвечает: «Нет». Больше она ему не пишет. Будни даются относительно легко. Часы на занятиях и груды домашнего задания встречаются с желанным безумием. Он даже наслаждается работой над загадочным переводом проекта Миссури. Но выходные его ломают. Все его друзья собираются у Белы и Чарли, или у Эша с Энди, и шансы, что там будет Дин, слишком высоки. Он пока к этому не готов. Он даже не ходит в библиотеку. Он не может пойти в квартиру Анны, потому что по дороге туда находится автомастерская Сингера. Он не ходит в World Brew, потому что шансы увидеть Сэма и Джесс тоже высоки. Кампус удушающе мал. И по иронии судьбы, Кастиэль решает остаться в комнате. Он не обращает внимания на телефон, электронную почту или стук в дверь. Он лихорадочно работает. Но наступает момент, когда он больше не может сосредоточиться на чтении. Он должен что-то сделать. Поэтому, даже не смотря на то, что за окном пасмурно и прохладно, он натягивает тренировочные шорты. Он уже давно не совершал длительных пробежек, с тех пор, как стало холодно. Но еще осенью он часто посещал заповедник, расположенный в пяти милях от города, в котором есть несколько протоптанных через лес дорожек. Обычно он ездит там, но сейчас он слишком возбужден, чтобы сидеть в машине даже для короткой поездки. Он страстно желает длинной одинокой пробежки и просто хочет, чтобы сейчас его ноги врезались в землю. Он спускается по ступенькам и бежит. Дороги из города ведут через живописные окрестности со старыми викторианскими особняками, которые постепенно сменяются холмами и фермами. Кажется, что небо – пустая страница, по верхней части которой кто-то провел кистью с серой краской. Линии тянутся к горизонту, размываясь в оттенки пепельного и белого. Поля заполнены коричневыми полосами, случайно прерванными брызгами свежей травы. Сейчас воскресное утро, и он вряд ли встретит еще хоть кого-нибудь. Все, должно быть, в церкви. К тому моменту, как он подходит ко входу в заповедник, его дыхание сбивается. Он расстегивает ветровку, несмотря на холодный воздух. Лес выглядит редким, на деревьях совсем нет листьев, но он видит один или два подснежника, проткнувших талую землю. Дорожки все в пятнах грязи и пунктирах луж. Кастиэль случайно наступает в одну из них и недовольно хмурится, когда чувствует, как грязная вода обливает его с головы до ног. Его предательский мозг продолжает думать о Дине, но Кастиэль заставляет себя сосредоточиться на тропинке перед ним. Он переставляет ноги, пока не понимает, что уже вернулся к началу пути. Он выходит из леса и бежит по грунтовой дорожке к выходу из парка. Когда что-то влажное падает ему на голову, он поднимает взгляд. Небо уже не пепельно-белое, оно полностью покрыто пасмурным облачным углем. Еще одна капля дождя падает ему на щеку. Ему остается пройти еще пять миль, но дождь не усложняет задачу, и он чувствует себя хорошо. В низу грунтовой дороги он поворачивает на мощеное двухполостное шоссе, которое ведет обратно в город. Дождь усиливается, и он чувствует, как вода течет по его шее за воротник куртки. Футболка промокает насквозь, капли стекают по голой спине. Спустя милю раздается раскат грома. «Чуть больше четырех миль осталось», – думает он. Уже насквозь мокрый, он вытирает лоб от воды и стряхивает дождевые капли с ресниц при каждом шаге. Гораздо хуже, чем гром – звук двигателя, который раздается за спиной и затихает по мере приближения. – Кас? Он игнорирует его. – Черт возьми, Кас, ты упрямый сукин сын, садись в машину! Ты заработаешь пневмонию. Он уже не может бежать быстрее. – Слушай, либо ты бежишь оставшийся путь под проливным дождем, дыша выхлопными газами моей «детки», либо ты разрешаешь мне тебя подвезти. Я тебя здесь не оставлю. Кастиэль вздыхает. Он останавливается и слышит, как его обувь хлюпает при каждом шаге. Дин останавливает Импалу на обочине и выходит. – Садись, садись, полотенца в багажнике, – говорит он, – даже не думай о том, что испачкаешь сиденья. Что ты вообще здесь делал? Дин достает кучу рваных полотенец и бросает их на заднее сиденье Импалы. Кастиэль расправляет и садится на одно из них. Теперь, когда он не бежит, чувствуется, насколько он промок и замерз. Дождь барабанит по крыше автомобиля. – Бегал, – коротко отвечает он. – От чего? – смеется Дин. Кастиэль снова его игнорирует. К его удивлению, Дин садится на заднее сиденье, закрывая за собой дверь. Он поднимает одно из полотенец со словами: – Повернись, – говорит он, – ты абсолютно мокрый. Кастиэль молча поворачивается. – Серьезно, как ты смог испачкать грязью даже спину? Может, снимешь это? Ты… – Собираюсь прислониться ею к твоей обивке. Я знаю. Не я на этом настаиваю. Кастиэль сердито смотрит на Дина поверх его плеча, но все же снимает куртку и кидает ее на пол. В Импале холодно, и мокрая футболка липнет к телу, но он лучше умрет, чем начнет дрожать. И еще он уверен, что в каждом его кроссовке плещется минимум по унции воды, но с этим он также ничего не собирается делать. Дин проводит полотенцем по его плечам в тщетной попытке впитать часть воды. Кастиэль понимает, что было бы больше смысла, если бы он снял футболку, но передумывает это говорить. Он и так достаточно незащищен. Он очень надеется, что Дин сдастся и вернется на водительское сиденье, и они могли бы оставить все – что бы это ни было – без лишних страданий. – Дин… – Да, я знаю, ты ненавидишь меня, и я уверен, что заслуживаю этого. Но так сложилось, что я сейчас пытаюсь спасти твою глупую задницу, так что, может быть, хотя бы на минутку ты мог бы ненавидеть меня меньше? Кастиэль моргает, не зная, как на это реагировать. По всем подсчетам, это Дин должен был его ненавидеть. – Нет… – Прости, Кас, забудем этот разговор. Дин накрывает его голову полотенцем и вытирает волосы. Кастиэль так потрясен, что даже не сразу понимает, что делает. Он выворачивается и рукой толкает Дина назад. Но тот хватает его за руку и дергает Кастиэля вниз вместе с собой. В конечном счете оба они оказываются неудобно развалившимися на сиденье. Дин лежит на спине, а Кастиэль столкнулся с водительским креслом. Боком он упирается в бедро Дина. Кастиэль старается выпутаться, но все заканчивается тем, что он оказываются лицом к лицу с Дином, и, что еще хуже: бедром к бедру, животом к животу, грудью к груди. Слишком много прикосновений. Теплый Дин лежит под ним. Кастиэль чувствует, как кровь устремляется вниз живота. Долгое время они смотрят друг на друга, а потом Дин вытаскивает полотенце, которое застряло между ними, и продолжает вытирать волосы Кастиэля. Тот выглядит озадаченным, потому что Дин примирительно пожимает плечами и говорит: – Не мог удержаться. Кастиэль поднимает брови. Дин ничего не делает, но сдерживает себя. – Ты мог бы обмануть меня. Дин вздыхает. Кастиэль чувствует, как поднимается грудная клетка под ним. – Мне очень жаль, Кас. Что бы я ни сделал или сказал, я причинил тебе боль, и мне так жаль. Мы можем снова быть друзьями? Кастиэль качает головой. – Нет, – говорит он. По лицу Дина пробегает гримаса боли. Он размыкает губы, но не издает ни звука. Кастиэль так от всего этого устал. Он устал злиться, устал раскаиваться, устал быть одиноким. Он устал быть так близко, но все же недостаточно близко, устал быть слишком далеко, и, прежде всего, он устал ждать. И во второй раз после их знакомства, вопреки здравому смыслу, Кастиэль наклоняется вперед и целует Дина. Это объяснение, заявление о намерениях и вопрос – все сразу. Кастиэль останавливает сам себя, прежде чем зайти слишком далеко. Он ищет ответы на лице Дина, но ответы в другом месте: в движении их губ, когда Дин отвечает на его поцелуй, или в руке Дина, придерживающей Кастиэля за затылок, или в пальцах Дина, зарывшихся в волосы Кастиэля. На заднем сиденье Импалы так тихо, что Кастиэль слышит каждый вдох и каждый удар сердца. Все они звучат для него как оглушительное «да». Дин елозит под ним, поднимая голову и глядя на Кастиэля. Свободной рукой он обвивает тело Кастиэля, а пальцы играют с краями его футболки. Кастиэль дрожит, чувствуя первое осторожное прикосновение кончиков пальцев к его спине, когда Дин задирает его мокрую футболку. Не говоря ни слова, Кастиэль разрывает поцелуй и, сняв ее, отбрасывает в сторону. В машине прохладно, но он не чувствует холода, он лежит на Дине, излучающем обжигающее тепло. Неудобно двигаться на заднем сиденье вокруг друг друга, но Кастиэлю удается выгнуться назад и стянуть с себя мокрые кроссовки и носки. Он садится как можно ближе к Дину, широко расставив колени, и тянет наверх его рубашку и футболку, и Дин выпутывается из одежды. У Кастиэля захватывает дыхание при виде обнаженного торса, широких и прекрасных плеч. На левой груди у Дина татуировка – пентаграмма с волнистыми линиями, расходящимися в стороны. Кастиэль прослеживает ее форму кончиками пальцев, жест выходит любопытным и нежным, а потом он ведет пальцами вниз, скользит ими по животу Дина, даже не задумываясь над тем, что он предлагает сделать. Дин такой красивый. Кастиэль просто не может к нему не прикасаться. К его удивлению и радости, от такого внимания у Дина краснеют щеки и шея. Кастиэль не ожидает такой реакции – разве не должен Дин быть искушенным и циничным в таких вещах? Вероятно, он уже десяток раз был голым на заднем сиденье Импалы, с десятком таких же голых людей, так не похожих на неуклюжего девственника, покрытого грязью, который в этот момент сидит на нем сверху. Кастиэль следит за взглядом Дина и тут же краснеет. На нем надеты неоново-зеленые беговые шорты, и тонкий нейлон предательски демонстрирует его эрекцию. Дин наклоняется и целует его, спустив одну руку на тазовую косточку, выглядывающую из-под пояса шорт. Дин придерживает Кастиэля, спускает ноги с сидения и садится, опираясь на спинку и усаживая Кастиэля себе на колени. Дин целует его ласково, нежно и сладко, и его руки везде – пальцы зарываются в волосы и спускаются вниз, пробегают по задней части шеи, ладони оглаживают прохладную обнаженную спину Кастиэля. Кастиэль толкается бедрами, задевая член Дина, и тот издает протяжный стон. «Винт Моцарта», – думает Кастиэль. Самый прекрасный звук, который когда-либо создавало человечество. Кастиэль отодвигает бедра назад и снова подается вперед, в надежде еще раз его услышать. Дин стонет снова, и Кастиэль начинает дрожать от этого звука. Он отклоняется назад и расстегивает пуговицу на джинсах Дина, поднимает бедра, чтобы расстегнуть молнию, а затем стаскивает с Дина джинсы вниз до коленей. Он не может сейчас думать о том, что стащил их не до конца, и что Дин так и не снял ботинки. Не сейчас, когда член Дина выглядывает из-под его боксеров, налившийся, темно-розовый и блестящий. Дин высоко кладет руку на его бедро, пальцы проникают под край его шорт, и, сделав несколько круговых движений, он сжимает в руках ягодицу Кастиэля. Он тянет Кастиэля на себя, безошибочно угадывая его просьбу. Дин восхитителен, и Кастиэль целует его и в то же время ритмично двигает бедрами вперед. Дин улыбается ему в губы, негромко стонет и поднимает свои бедра, чтобы столкнуться с Кастиэлем. Тот тянется ему навстречу, двигая бедрами по кругу, пока их члены не соприкасаются. Теперь между ними только тонкая ткань боксеров Дина и его шорт, и член Дина такой длинный и твердый рядом с его собственным. Прикасаясь к нему, он чувствует каждую венку на его стволе, упругую головку, и задыхается от ощущений. Дин распахивает глаза, и они смотрят друг на друга, их лица максимально близко. Кастиэль продолжает раскачивать бедрами, сохраняя зрительный контакт. «Не отводи взгляд», – думает он. «Не закрывай глаза». Кажется, они заключили взаимное соглашение ничего не говорить, по крайней мере, пока, когда все кажется таким новым и хрупким, и Кастиэль хочет видеть Дина. Он хочет, чтобы Дин видел его. Зрачки Дина потемнели и расширились от возбуждения, остались только тонкие зелено-золотые кольца. Кастиэль вглядывается в них: они могут и не быть зеркалом души, но они великолепны. Дин быстро моргает, один раз, другой, и Кастиэль чувствует, что начинает сбиваться. Дин не кричит и не стонет. Он прерывисто втягивает воздух, почти вздыхает, закрывает глаза и кончает. Кастиэль чувствует, как разливается между ними теплая жидкость, попадает на его живот и стекает вниз по члену. Он теряется в ощущениях – еще несколько рывков бедрами, его член скользит по члену Дина, оба в пятнах теплой спермы, и Кастиэль кончает. Он стонет Дину в рот и содрогается в оргазменных судорогах. Они чувствуют дыхание друг друга, им так хорошо, тепло и липко. Кастиэль кладет голову Дину на плечо. Его грудь так близко к груди Дина, что он чувствует, как бьется его сердце. Дин запускает пальцы ему в волосы, и Кастиэль растекается от удовольствия. – Ты чертовски хорош, – говорит ему Дин. Кастиэль улыбается в его теплую шею. – Я думаю, что в бардачке есть салфетки. Дотянешься? Он неохотно отстраняется, но поворачивается в переднюю часть машины. У него не получается дотянуться до бардачка, сидя у Дина на коленях, поэтому он поднимается в поисках салфеток. Когда он возвращается, он так же садится к Дину на колени. Тот ему улыбается. Они делают слабую попытку вытереться салфетками, хотя на Кастиэле меньше спермы. Задняя часть его бедер все еще покрыта полосками засохшей грязи после его необдуманной пробежки. Дин пробегает пальцами по его бедрам, иногда поднимаясь на спину и опускаясь кончиками пальцев под резинку шорт Кастиэля. – Ты не носишь нижнее белье? – спрашивает Дин. – Нет. Дин качает головой и говорит, словно самому себе: – Почему это так горячо? – Я думаю, это как-то связано с моим членом, – говорит Кастиэль; в груди разливается тепло. – Самодовольный ублюдок, – улыбается Дин, – скажи «член» еще раз. – Член, – повторяет Кастиэль. – В следующий раз мы будем разговаривать, когда будем делать это, определенно, – кивает Дин, и Кастиэль замирает в восторге от того, что будет следующий раз, – ты будешь говорить больше. При этом Кастиэль понимает, что сейчас они обсуждают то, что только что сделали, и его сердце начинает бешено колотиться. Они действительно должны больше разговаривать. Они, кажется, не очень хорошо с этим справляются. Он хочет сказать Дину много разных вещей, но все это так трудно выразить словами, и вместо этого он целует Дина. Его губы двигаются сладко и неторопливо, и Дин отвечает ему тем же. Он отрывается и говорит: – Эй, давай… Дин кладет руку Кастиэлю на бедра, пытаясь сменить позу. Получается не совсем так, как задуманно, и Кастиэль подумал, что, скорее всего, когда Дин делал это в последний раз, он делал это с кем-то, кто меньше и легче. Они оба ростом около шести футов, и поэтому им неудобно лежать на заднем сиденье Импалы. Но они все же укладываются рядом, неловко сгибая колени и сталкиваясь локтями. Дин глупо улыбается, глядя на него, и Кастиэль наклоняется, чтобы снова его поцеловать. Так странно, что они делают это здесь, в припаркованной на обочине дороги машине, полуголые и грязные, хотя они могли бы вернуться в город и найти кровать. Но сейчас они здесь, и Кастиэль хотел бы остаться здесь навсегда, если бы мог. Они лениво целуются, слушая, как дождь барабанит по окнам и крыше, и улыбаются каждый раз, когда отрываются друг от друга. Одна рука Дина гладит его по задней части бедра. Дин издает тихий удовлетворенный звук, когда его рука добирается до изгибов задницы Кастиэля. Он нежно прикасается к лицу Дина, когда они целуются, и его щетина приятно колет ладонь. Он не может поверить, как он сейчас счастлив, и каким несчастным он был раньше. Почему они так долго ждали, чтобы сделать это? Они должны были иметь на это причины, но сейчас он точно не сможет вспомнить ни одной. Но он должен их вспомнить. Они должны поговорить об этом. В конце концов, им придется одеться и вернуться в реальный мир. – Дин, я должен перед тобой извиниться. Я не дал тебе возможности объясниться. Я не должен был этого делать, – говорит Кастиэль. Он чувствует под собой твердую и теплую грудь Дина и ощущает облегчение. Чувствует себя в безопасности. Хотя этот разговор, напротив, напоминает ходьбу по канату, заставляя балансировать между легкостью и силой притяжения. Каждое слово зависает в воздухе, фраза колеблется между сожалением и желанием. – Все в порядке, Кас, – успокаивает Дин, – я, наверное, тоже должен перед тобой извиняться, по правде говоря. Кастиэль кивает и вздыхает. – Я не смогу с тобой дружить, если это означает не касаться тебя, не целовать тебя, что бы это ни значило для тебя. Дин медленно и немного грустно кивает. – Хорошо, – произносит он, – я думаю, в таком случае, мы не можем быть друзьями. В этот неустойчивый момент Кастиэль представляет, как канат под ним начинает шататься из стороны в сторону. Никто не спасет его от падения. – … потому что, если мы не сделаем это еще раз, я уверен, что умру, – продолжает Дин. – О, – только и может выдать Кастиэль. Они просто сделают это еще раз. Сдерживая улыбку, он добавляет: – У меня для тебя есть плохие новости о человеческой смертности. – Заткнись, – прерывает Дин, и они снова целуются. – И если мы собираемся сделать это, может быть, мы должны сделать это правильно, – говорит Дин. Они пересели на переднее сиденье Импалы, руки Дина лежат на руле, и он везет их обратно в город. Мокрая футболка Кастиэля неприятно липнет к телу. Он не смог заставить себя надеть носки и кроссовки. Бегать в дождь было ужасной идеей, но сожалеть об этом он не собирается, пока воспоминания от близости с Дином так ярки в его сознании. Кастиэль смущенно застывает от мысли, что их неожиданное поведение на заднем сиденье Импалы, возможно, было неправильным. Возможно, нетрадиционным. Определенно, грязным. Но он чувствует себя так правильно сейчас. – Нет, нет, – быстро добавляет Дин, и Кастиэль принимает его улыбку на свой счет, – я имею в виду, что… Ты не хочешь пообедать? Может, сегодня вечером? Где-нибудь не в кампусе. – Ты меня приглашаешь на свидание? – Ну, я пытаюсь. – Ты не должен, – уверяет его Кастиэль, – я больше заинтересован в сексе. Дин давится смехом, еле успев выровнять руль машины. – Это единственный раз, когда я приглашал на свидание кого-то нормального, и этим нормальным человеком должен быть ты, – Кастиэль хмурится, а Дин продолжает: – Я приглашаю тебя, потому что так надо, Кас. Внутри разливается тепло. – Я никогда не был на свидании, – говорит Кастиэль, но Дин, наверное, это и так уже знает. – Да, я тоже, – говорит Дин. Кастиэль удивленно поворачивается и рассматривает его, но тот внимательно смотрит на дорогу, – на настоящем, я имею в виду. – Не с тем, с кем у тебя уже был секс, – предполагает Кастиэль. Кажется, они совершают все ритуалы ухаживания наоборот. Весь смысл свидания – показать, что ты достоин секса. Не так ли? – Да, я думаю, – говорит Дин, но покрасневшие щеки выдают его кажущийся грубым голос, – но я не это имел в виду. – А что ты имел в виду? – они почти подъехали к кампусу. Импала катится по засаженным деревьями улицам Мольера. Лужайки всех встречных домов пустые и покрыты комками грязи. Через несколько минут Кастиэлю придется снова надеть на ноги промокшие кроссовки. – Так что, ты сходишь сегодня со мной куда-нибудь? – Конечно, – кивает Кастиэль. Он думал, что его ответ очевиден. – Хорошо. Дин выруливает на стоянку за Марион холлом и заглушает двигатель. Кастиэль возится с ремнем безопасности и нагибается, чтобы натянуть кроссовки. Возможно, лучше пробежать босиком это короткое расстояние от машины до двери общежития. Вместо того чтобы натягивать носки, он выпрямляется и скользит рукой под пояс своих шорт в поисках внутреннего кармана, куда он спрятал карту и ключи от комнаты. На животе его пальцы пробегают по тонкой пленке засохшей спермы, и, как бы он ни хотел обнаружить это грубым или неловким, но вместо этого память подкидывает другие картинки, горячие и яркие. – Эй, – зовет Дин, его взгляд прикован к движениям руки Кастиэля под резинкой шорт и оголенной поверхности бедра, – я весь твой, но, может, не на стоянке перед общежитием? Кастиэль вытаскивает ключи и с ухмылкой демонстрирует их Дину. – Дразнишь. – Не дразню, – отвечает Кастиэль, – я уже подарил тебе один оргазм. – Да? – Дин поджимает губы, качая головой. – Я не помню. Возможно, ты освежишь мою память. – Я думал, ты не хочешь заниматься сексом на стоянке. – А еще я не водил никого на свидание. Ты меняешь мое мнение обо всей этой фигне. Это то, о чем Дин говорил раньше, о том, что он никогда не был на настоящем свидании? Он говорил, что не приглашал никого только из-за чувства долга. Сердце Кастиэля бьется быстро и тихо. Может, люди ходят на свидания и по другим причинам, не только из-за секса. Он изо всех сил пытается сохранить нейтральное выражение на лице. – Впервые за все время, – говорит Кастиэль немного возвышенно. Схватив свои носки и кроссовки, он открывает дверь. – Знаю, Кас, – говорит Дин, многозначительно поглядывая на заднее сидение, – играю по твоим правилам, во второй раз. Я заеду за тобой в семь. Давай на этот раз поменьше грязи, ладно? Кастиэль бросает на Дина недовольный взгляд и выходит из машины. Дин ухмыляется, глядя, как тот обходит машину и выходит со стоянки. Асфальт грубый и мокрый под его босыми ногами. Кастиэль пересекает парковку и поднимается по лестнице наверх в свою комнату. В комнату он попадает почти без происшествий. В одной руке он держит свою обувь, во второй вертит ключ от комнаты, когда слышит голос Руби: – Вау. Что с тобой случилось? Кастиэль даже не успевает поднять на нее голову, как она продолжает: – Ты... улыбаешься? Боже мой, ты улыбаешься. Тебя что, по голове ударили или что-то типа того? Ты помнишь, кто ты такой? Кастиэль наконец поднимает на нее взгляд – что-то среднее между невосхищенным и недовольным. Он помнит, как улыбаться. Это не так уж непривычно. – Ты обменял свой голос в обмен на ноги у морской ведьмы? – она смотрит на его босые ступни, поднимая брови. – Серьезно, что случилось с тобой? – Дин, – коротко произносит Кастиэль. – Потрахались, наконец-то! – кричит она. Она подскакивает с земли и прыгает на него, обвивая, как осьминог, и он пошатывается под ее весом. От удивления он роняет обувь и ключи, не зная, куда девать свои руки. Потом он несколько раз похлопывает ее по спине. Они редко друг друга касаются, кроме бокса, и это вызывает удивление. Он робко смотрит на нее, не в состоянии двинуться, а Руби все так же яростно прижимается к нему. – Руби, – произносит он после короткой паузы. Она опускается на пол и убирает от него руки. – Добавлю для ясности: я все еще готова убить его при малейшем косяке, – говорит она, – а пока поздравляю тебя с заключением сделки. Кастиэль опускается на колени, чтобы подобрать вещи, в недоумении придумывая реакцию на поздравления с совершившимся сексом. – И не пытайся обниматься со мной постоянно. Это только по случаю. И я за тебя рада, но блин, не мог ты еще недельку подождать? Теперь я должна Джо двадцать баксов. – Ты что? – Эй, не вини меня. Я пыталась быть реалисткой. – Не винить тебя за то, что ты собирала ставки, будем ли мы с Дином вместе? Не винить тебя за то, что растрепала всем о нас? – Тьфу, Анна предупреждала о твоей возможной реакции. Что случилось с твоей улыбкой? Ты несчастлив? Когда ты снова увидишь Дина? Я могу рассказать Анне? Кастиэль закатывает глаза. – Сегодня вечером. И да, – он открывает комнату, а Руби заходит следом. – Свидание, – практически визжит она, разве что руки не потирает. – Ты же наденешь футболку без дырок? Погоди, у тебя же есть новая футболка? – Да, – кивает Кастиэль, хотя он не уверен в своем ответе. Руби уже открыла его шкаф и роется в вещах, а Кастиэль стоит в центре комнаты и смотрит на нее, не желая садиться и пачкать все вокруг, и особенно не желая показывать Руби, что он одобряет ее поведение. Между тем, Руби выглядит глубоко потрясенной содержимым его шкафа. – Лжец. Поздравляю с разрушением стереотипа, что все геи – модники. Это кошмар, Кас. Боже, где ты покупаешь одежду, в романе Чарльза Диккенса? – она смотрит на него с отвращением. – Не думаю, что это важно. Дин уже мной заинтересовался. – Хорошо, да, ты можешь носить картофельный мешок, и Дин все равно будет смотреть на тебя, как будто хочет разорвать его зубами, но он же водит тебя в публичные места, так что ты мог бы сделать хотя бы небольшое усилие, знаешь? Кроме того, он хочет тебя, но ты всегда можешь сделать так, что он будет хотеть тебя еще сильнее, – Руби вытаскивает серую футболку с V-образным вырезом. – Если ты закатишь глаза еще раз, они не вернутся на прежнее место. Кастиэль хочет сказать, что к ней это применимо в той же степени, но она обрывает его, протягивая футболку: – Эта не такая ужасная. – Как лестно. Может, выйдешь из комнаты? – В один прекрасный день ты поблагодаришь меня за мои усилия. Скажешь, когда можно обернуться, Дон Жуан. – Дон Жуан закончил. Руби ухмыляется и он вздыхает, прежде чем заканчивает предложение. К его удивлению, она обвивает руки вокруг его талии и крепко прижимает к себе. Он смотрит вниз на ее макушку, а она бормочет ему в грудь: – Обними меня, придурок, – и он обнимает. – Пиво? – спрашивает Дин. Он усмехается взрослой женщине, стоящей рядом с их столом и уперевшей руки в бедра. Кастиэль не уверен, что кто-то сможет отказать ему в чем-либо, по крайней мере, пока у него такое лицо. Они сидят друг напротив друга за маленьким столиком в самом конце бара под названием «Дом у дороги». Бар расположен достаточно далеко от города, так что они единственные студенты здесь. Дин припарковал Импалу среди десятка байков и пикапов. Просторный барный зал залит тусклым светом, вдоль стен здесь тянутся ряды столиков, а центр зала оккупировали четыре бильярдных стола. Играет громкая музыка, пахнет жареной едой, стены увешаны памятным вещами Харли Дэвидсона, а меню закатаны прозрачным пластиком. Кастиэль никогда раньше не был в подобном месте, но оно ему сразу нравится. Он с облегчением видит Дина, одетого в обычные джинсы и рубашку, ведь Руби посчитала большую часть его одежды непригодной для «общественного использования». – Последнее, что я помню – это твое двадцатилетие в январе, Дин Винчестер, – говорит она суровым, но с ласковыми нотками голосом. – Хочешь, чтобы я лишилась лицензии на продажу алкоголя? – Нет, мэм, – говорит Дин, – но надежда умирает последней. Она закатывает глаза. – Не познакомишь меня со своим другом? Вместо того чтобы как-нибудь отреагировать на слово «друг», он просто протягивает руку через стол и накрывает ею руку Кастиэля, держащую меню. Женщина замечает этот жест, но выражение ее лица не меняется. – Элен, это Кас. Кас, это Элен. Она мама Джо и управляет этим местом. Кастиэль здоровается с Элен и понимает, что надо бы пожать ей руку, но тогда пришлось бы убрать руку Дина, так что он ничего не делает. Элен улыбается им, касаясь его плеча. – Приглядывай за ним, Кас, – говорит она, – он такой проблемный. – Я возмущен, – возражает Дин, – это Кас проблемный. – Я поверю в это, когда увижу, – говорит Элен. – Ты позволишь бедному мальчику заказать себе еду, Дин? – Мне чизбургер, пожалуйста. – Хороший выбор, Кас. Мне тоже, с беконом. – Сейчас принесу, – говорит Элен. Она держит в руках блокнот, но не делает в нем пометок. Рука Дина так и не сдвинулась с места, и Кастиэль с удивлением смотрит на нее. – Ты когда-нибудь… Она… – Догадывалась? – заканчивает Дин за него. Он убирает руку и потирает шею, – ну, не знаю. Наверное, нет. Я никогда никому не говорил. – Ты сказал мне, – вспоминает Кастиэль робкое признание Дина про Дэвида Боуи. Дин пожимает плечами. – Я знал, что ты не станешь меня осуждать. – Джо рассказывала мне про парня по имени Аарон… – Джо говорила обо мне, да? – одно мгновение Кастиэль волнуется, но потом Дин, улыбаясь, качает головой. – У тебя когда-нибудь было ощущение, что все твои друзья сговорились? – Они сговорились. – Погоди, что? – У тебя такое ощущение, потому что так и есть. Или было. Они договорились свести нас вместе, а потом решили еще и делать ставки. Джо выиграла, Руби из-за этого расстроилась. Хотя, на самом деле, я не уверен, как можно делать ставки на то событие, итог которого зависит от твоего влияния, а когда дело доходит до этических проблем, возможно, это… – Кастиэль замолкает, понимая, что Дин смотрит на него, не отрываясь. – Да уж, поимели меня, – произносит он. – Ты не сердишься? Дин на мгновение задумывается, но потом пожимает плечами. – Нет, не сержусь, – фыркает он, – я же говорил тебе, что с этими девчонками придется считаться. Ты не злишься? – Злился вначале, – признается Кастиэль, – но, думаю, сейчас у меня нет на это причин. На самом деле дело даже не в том, что их друзья устроили заговор, а имеют ли к этому отношение преподаватели. Миссури достаточно невинно подкинула ему «Песнь Песен» для перевода. Профессор Барнс случайно отдала ему сочинение Дина. Но, может, это и вправду было случайностью, и Кастиэль просто накручивает. Воспоминание о прочитанной украдкой работе заставляет его чувствовать себя виноватым. Однажды он расскажет все Дину, когда придет время. Он не хочет разрушать их свидание. Приносят еду: чизбургеры с беконом и пластиковую корзинку с горой золотистой картошки фри. Кастиэль представляет, что он сможет насладиться чем-нибудь из этого, но вид Дина, уплетающего гамбургер, необъяснимо очарователен. Дин перестает жевать и вопросительно смотрит на Кастиэля. Его рот забит едой, а щеки напоминают мордочку хомяка, поэтому его вопрос сложно разобрать. – Что, прости? Дин сглатывает. – Я сказал, ты любишь соленые огурцы? – Да. Дин перекладывает свою часть огурчиков в тарелку Кастиэля. – Я знал, что человек, любящий соленые огурцы – человек со странностями. – Многим нравятся соленые огурцы, – протестует Кастиэль. – Все в порядке. Просто ешь свои странные научно-экспериментальные овощи, а мне оставь нормальную еду. Кастиэль цепляет один огурчик и со злостью откусывает. Дин фыркает. Кастиэль берет свой гамбургер и откусывает маленький кусочек. Вкусно. И картошка фри тоже вкусная. В голове сразу всплывает вопрос, бывала ли здесь Руби? – Джо должна отдать мне свой выигрыш, – говорит Дин, – черт, да она должна платить за наше свидание. – Можешь ей об этом сказать, – мягко говорит Кастиэль, – у нее довольно приличная коллекция ножей. В воздухе повисает тишина, пока оба наслаждаются едой. Кастиэль пользуется возможностью, чтобы утолить любопытство, и спрашивает. – Так значит не было никакого Аарона? Дин пристально смотрит на него, а потом усмехается. – Погоди, ты что, ревнуешь? – Нет. – Да, ты ревнуешь, – Дин выглядит довольным. – Тебе не о чем переживать. У нас ничего такого не было. – Почему нет? Этого не может быть, ведь Аарон, кем бы он ни был, не мог отказаться. У Кастиэля достаточно хорошее воображение, но он не может себе представить, почему тот мог бы это сделать. Дин уже не выглядит таким самодовольным, опуская взгляд на пустую тарелку перед ним и мечтая, чтобы там еще была еда, и он мог бы набить ею рот и не отвечать на неудобный вопрос. Но, в конце концов, он говорит: – Думаю, мне было страшно. Кастиэль вспоминает слова Белы и Чарли, уверяющих его, что Дин боялся даже его самого. И он, не задумываясь, выпаливает: – Ты боишься меня? – но сразу жалеет о вопросе. – Ты довольно пугающий, – отвечает Дин, так, будто это шутка. Это точно должна быть шутка. Пока Кастиэль раздумывает над саркастическим ответом, Дин продолжает. Это не звучит как шутка. – Я должен кое в чем признаться. Кастиэль ждет, все его мышцы напряжены. Если Дин собирается исповедоваться ему, то придется вернуть долг. «Я читал твое сочинение. Я знаю, что ты никогда никому не показывал его за пределами мастерской, даже Сэму, и я знаю, что я не должен был, но…». Но он не может этого сделать. У него не получится объяснить это. – То, что мы сделали сегодня, – начинает Дин, застенчиво улыбаясь, и ожидания Кастиэля от так называемого признания резко меняют направление. – Ты не единственный, кто сегодня делал это в первый раз, ясно? Кастиэль моргает. – Ты никогда не…? – Ты первый, чувак, – тихим и грубым голосом отвечает Дин. Его взгляд направлен куда-то вниз, между краями стола и скамьи, на которой он сидит. Кастиэль очень удивлен, услышав это. Возможно, это объясняет нежелание Дина сделать большее, чем просто потереться друг о друга. Возможно, это объясняет и остальное: те недели молчания после их первого поцелуя, заявление Дина о том, что они просто друзья. Это признание самому себе, и, возможно, такому другу, как Чарли, что ты бисексуал. Это было еще одной причиной. – Ты что-нибудь скажешь или так и будешь на меня смотреть? – Мне нравится на тебя смотреть. – Я понял, у тебя это, кажется, хобби номер один. – Я счастлив, что это... неизведанная территория для нас обоих, – наконец говорит Кастиэль. – Я боялся, что ты думал, будто я не смогу пойти до конца. И на заметку: смотреть – это не хобби. – Ну, если мы пойдем в супермаркет новых хобби, у меня есть несколько предложений, – говорит Дин с похотливой улыбкой. Кастиэль чувствует, как начинает краснеть, но следующие слова Дина удивляют его. – Ты знаешь, как играть? – Дин кивает в сторону бильярдных столов. Кастиэль раньше никогда не играл, но это достаточно простая игра. Цель – попадать по шарам, загоняя их в лузы. Просто надо иметь хорошую координацию и знать геометрию. Он мог ответить на вопрос Дина «да», но замечает, как двое других игроков склоняются над столом, устанавливая кий. Неважно, насколько эта игра простая, он просто хочет, чтобы Дин его научил. – Нет. Медленная улыбка расползается по лицу Дина. Он идет в сторону стойки, оплачивает еду и берет набор бильярдных шаров, а затем жестами зовет Кастиэля к одному из зеленых столов. Игра не разочаровывает. Установив шары в раме, имеющей форму треугольника, Дин ударяет по ним кием, и они разлетаются в разные углы по обтянутому зеленым сукном столу. Некоторые попадают в боковые лузы. – Хорошо, я играю полосатыми шарами, – говорит он, – это означает, что ты должен попадать в сплошные цветные шары. Выбить ярко-синий шар с цифрой два в одну из боковых луз получается довольно легко. Кастиэль наклоняется и целится кием. Он улыбается сам себе, чувствуя, как приближается Дин. Он подходит ближе и, соприкасаясь бедрами, наклоняется к Кастиэлю так, что практически лежит на нем. Его руки помогают рукам Кастиэля направить и зафиксировать кий. Его голос очень низкий, когда он говорит Кастиэлю в самое ухо, отчего тот чувствует каждое движение его губ. – Тебе надо решить, как держать, – шепчет он, – некоторым нравится держать между указательным и большим пальцами, вот так, – правая рука Дина накрывает руку Кастиэля на задней части кия, направляя его вперед. Дин скользит узким концом кия по руке Кастиэля, располагая его между изогнутыми костяшками указательного и подушечкой большого пальца. Он двигает кий вперед, пока синий наконечник не касается шара, а потом тянет его обратно. Кастиэль чувствует прохладу и гладкость кожи кия на своей руке. – Это открытый мост. Еще есть разводной. Ты делаешь маленький круг пальцем, – указательный палец Дина сгибает пальцы Кастиэля, образуя арку. Его средний палец образует нижнюю часть круга. Дин толкает кий через небольшое пространство и затем тянет его обратно. Кастиэль сглатывает. – Теперь ты, – говорит Дин. Кастиэль думает, что тот сейчас отойдет, но Дин продолжает стоять за ним. Он убирает руки так, чтобы Кастиэль мог сам направить кий, и на мгновение Кастиэлю кажется, что Дин сейчас положит руки на стол. Но, к счастью, он ошибается. Руки Дина останавливаются на его бедрах, длинные пальцы скользят вниз, а большие пальцы поглаживают спину. Сквозь тонкую футболку Кастиэль чувствует, как Дин слегка двигает ими. Но все же он решает это проигнорировать, пытаясь выставить кий, но уже слишком поздно, потому что Дин начинает шептать в самое ухо снова, еще тише, неприлично растягивая слова: – Да ладно, Кас. Ты можешь это сделать. Целься прямо. Один размеренный, плавный толчок… Кастиэль выдыхает через ноздри, регулируя угол наклона кия и начиная двигать его вперед, а потом бьет в самый центр. Два шара катятся прямо в угловые лузы. Легкий удар. Концентрация. Как только Кастиэль возвращает кий вперед и выпрямляется, Дин начинает бесстыдно тереться о его спину и бедра. Следующим коротким ударом Кастиэль бьет неточно, и шар катится под неправильным углом. Полдюжины других шаров разлетаются по столу, образуя новые комбинации. – Дин, – ворчит Кастиэль. Тот дрожит от смеха, утыкаясь губами Кастиэлю в шею. Кастиэль чувствует его улыбку. Игра продолжается, и, в конце концов, Кастиэль понимает – чтобы выиграть у Дина, надо вести себя так же грязно, как и он. Он постоянно нагибается над столом, позволяя футболке задираться. Улыбаясь про себя, Кастиэль благодарит Руби за советы в выборе одежды. Дин хорошо играет, но легко отвлекается. Постепенно игра становится менее сосредоточенной и более кокетливой. Кульминацией становится момент, когда Кастиэль прижимается к Дину со спины, кусая его за мочку уха, но они не переживают об этом. К сожалению, двое других посетителей «Дома у дороги» переживают. – Педики, – бормочет один из них другому через стол рядом с тем, где весь вечер зверски флиртовали Дин с Кастиэлем. Кастиэль застывает, вцепившись в бильярдный кий так, что костяшки пальцев белеют. Дин стоит рядом с ним и тихо говорит: – Не обращай внимания, Кас. Кастиэль думает о Дине, когда тот касался его на глазах у Эллен, об определенном виде храбрости, которой нужно набраться, чтобы обнаружить перед всеми того, кого ты любишь. Он думает об этом месте, которое выбрал Дин, что оно для него что-то значит, что здесь он чувствует себя в безопасности. В конце концов, он думает, что теперь они вместе, теперь они больше, чем друзья, как долго они шли к этому и как прекрасно наконец касаться его, не борясь с грузом неопределенности. И теперь два каких-то нетерпимых ублюдка, не знающих ничего о них, пытаются все разрушить. Кастиэль не позволит им этого сделать. Ярость ледяной водой разливается по рукам, заставляя скручивать ладони в кулаки. Никто не говорит Дину, что делать. Он кладет свой кий на стол и громко спрашивает: – Простите? Я, кажется, не расслышал. Незнакомец осматривает его с ног до головы и, видимо, решает, что тот не представляет угрозы. – Я сказал «педики», – противно шипит он. Кастиэль рассматривает незнакомца: клетчатая рубашка, шляпа дальнобойщика и трехдневная щетина. Он уже достаточно выпил; он повыше Руби, но не такой быстрый и умный. И еще он не ожидает, что Кастиэль ударит его в лицо. Кастиэль исправляет его ожидания. Жестоко. Раздается громкий хруст, и человек сгибается, хватаясь рукой за край стола, чтобы не упасть. Кастиэль никогда не бил кулаками кого-то настолько большого. Он с удивлением смотрит на свою руку. И откуда у него так много сил? К сожалению, его размышления стоят ему. Друг жертвы хватает Кастиэля за плечо и разворачивает к себе, ударяя в лицо. Кастиэль отворачивает голову как можно быстрей, но удар все же приходится в висок. Боль распространяется от точки, куда пришелся удар, резкими волнами по черепу. Кастиэль протягивает руку и цепляется за плечо мужчины, чтобы тут же не упасть на колени. Перед глазами плывет: предметы обретают нечеткие контуры, а прямо перед ним колеблется чье-то размытое лицо. Хотя зрение размыто, вся злость Кастиэля обрушивается на губы противника. Тот мог бы его отбросить, поэтому Кастиэль заставляет себя перенести свой вес обратно на ноги и выбрасывает колено мужчине в желудок так, что он выпускает его плечо и они оба отшатываются назад. Это не особенно изящно или плавно, нет ничего общего с единоборствами Руби. Неуклюже и жестоко, и никто себя не сдерживает. Человек сгибается от боли, и Кастиэль думает, что с него хватит. Он поворачивается и видит своего первого противника уже на ногах, замахивающегося на него кулаком. «Еще один синяк», – думает Кастиэль, испытывая головокружительную боль. Нет никакой возможности блокировать удар. Ну, по крайней мере, у него полный набор. Дин появляется между ними, отталкивает Кастиэля назад и хватает мужчину за руку. Он получает удар прямо в челюсть, но ему все же удается нанести противнику яростный удар в солнечное сплетение. Дин начинает падать, но Кастиэль успевает схватить его под руки, удерживая от падения. Они стоят так около минуты, осматривая повреждения. Кастиэль опирается о бильярдный стол и барные стулья «Дома у дороги», стараясь вернуться в прежнее состояние и не покачиваться из стороны в сторону. Дин стоит рядом, и они опираются друг на друга, пытаясь отдышаться. Вот тогда-то и начинаются реальные проблемы. – Что, черт возьми, здесь происходит? – Элен выходит из-за стойки, упирая руки в бока и излучая ярость. – Попадет всем, если я позвоню шерифу Миллс. Вы, ребята, сидеть, – она указывает на пустую скамейку рядом, – вы оба, – обращается она к двоим мужчинам на полу, – Рой, Уолт, я ожидала большего от вас, – Кастиэлю хочется смеяться, потому что Элен сейчас так похожа на мать. Но его мать никогда не умела так хорошо контролировать ярость в своем голосе. – Вы вылетите из моего бара, если понимаете, что для вас лучше, – говорит она. Рой и Уолт поднимаются с пола, как будто никогда себя лучше в жизни не чувствовали. Они уходят, молча закрывая за собой дверь «Дома у дороги». Кастиэль ждет, когда Элен начнет ругать их, но она уходит на кухню. Когда она возвращается, в руках у нее упаковка обезболивающего и два пакета со льдом, завернутых в красные клетчатые полотенца. Она передает их Дину и Кастиэлю и смотрит на них, прищуриваясь. – Извините, что вам пришлось это услышать, – начинает она свои неожиданные извинения, – но не думаю, что вам стоит продолжать уделывать моих клиентов. – Мне очень жаль, – соглашается Кастиэль. Он не жалеет о том, что ударил Уолта и Роя, но сожалеет о причиненных Элен неприятностях, поэтому его слова не совсем лживы, – этого больше не повторится. – Не думайте, что вы так легко отделаетесь, – предупреждает Элен. – Я хочу услышать, как вы позвоните вашим родителям, оба. Кастиэль предпочел бы провести ночь в тюрьме. Должно быть, это ярко отразилось на его лице, потому что Элен выглядит очень довольной. – Сотовые телефоны, сейчас же. Дин звонит Бобби и объясняет, что случилось, как можно быстрее. Он утаивает подробности, что Кастиэль ударил первым, но кроме этого все остальное правда. Кастиэль даже слышит, как Бобби вздохнул в трубку и сказал: «Идиоты». После этого он вешает трубку. Элен кивает Дину, переключая внимание на Кастиэля. Он называет сотовый телефон своей матери. Она очень удивится, получив от него звонок вечером в субботу. Она, скорее всего, будет в ужасе, услышав его рассказ, но, возможно, она выдаст ему «я-не-сошла-с-ума-просто-разочарована» речь, и он будет жить с этим чувством вины. – Кастиэль? Это не мама. Это Эстер. Кастиэль съеживается. – Эм, – говорит он, но Элен выхватывает телефон у него из рук. – Привет, привет, меня зовут Элен Харвелл, и я работаю в баре недалеко от Мольера, который называется «Дом у дороги». Я просто звоню вам, чтобы сказать, что ваш сын сегодня был вовлечен, то есть, ваш сын начал драку сегодня вечером в моем баре. Никто серьезно не ранен, но я как родитель подумала, что это будет обычная любезность – рассказать, чем ваш ребенок занимается. На другом конце телефона звенит тишина, а затем Кастиэль слышит голос Эстер. – Это невозможно. Голос четкий и твердый даже сквозь динамики. – О, это возможно, – говорит Элен, – я вас уверяю, он сейчас сидит прямо передо мной. – Это какая-то шутка? – Неужели вам кажется, что я шучу, мэм? Хотите услышать это от него? – Вы выбрали не того человека. Кастиэль хороший мальчик. Очень старательный. Очень тихий. Он ходит в церковь и не ходит в бары. И он определенно не опустится до такого, – Кастиэль живо представляет, как губы Эстер презрительно искривляются, – драться в баре! – Я уверена, что он хороший мальчик, мэм. Он действительно выглядит милым, но я говорю вам правду. Кастиэль медленно выдыхает через нос. Лед никак не облегчает боль под глазом. Элен протягивает ему мобильник и смотрит на него, односложно отвечающего на все вопросы Эстер. Он подтверждает все случившееся. – Но зачем, Кастиэль? Кастиэль понятия не имеет, как ответить на этот вопрос. – Они это заслужили, – наконец говорит он. – Кастиэль, – начинает Эстер, и по ее тону легко понять, что она себя еле сдерживает, чтобы не закричать. У него много воспоминаний о детстве, когда он действительно расстраивал Эстер, и мать держала его в узде все эти годы. Тихое разочарование матери, когда она смотрела на него так, будто он ее предал, и провоцировать Эстер вновь не хотелось, – как ты мог? Ты же знаешь, насколько неприемлемо такое поведение? Я с трудом даже представляю, что было бы, если бы кто-то позвонил в полицию! Ты мог бы попасть в тюрьму! Это все сказалось бы на твоей репутации. Вот кто ты сейчас? Преступник? Ты мог быть ранен, Кастиэль! Только подумай, как почувствует себя твоя бедная мать. Как ты мог так с ней поступить? Что с тобой случилось? Я не понимаю, – Кастиэль отодвигает телефон от уха, Эстер продолжает свою тираду, а Дин и Элен смотрят на него. – Я собираюсь все рассказать твоей матери, Кастиэль, и да поможет мне Бог, если она заплачет. Я приеду к тебе среди ночи и выпорю тебя, ты понял меня? Эстер тяжело дышит. Кастиэль снова прикладывает трубку к уху. – Да, – коротко произносит он. В конце концов, он собирался объяснить все матери, и она бы задала ему вопросы – разные, правильные вопросы, и правда, наконец, вылезла бы наружу. Эта мысль еще хуже, чем разъяренная лекция Эстер. Эстер вздыхает в трубку. – По крайней мере, ты не ранен. Кастиэль передвигает лед на лице и ничего не говорит. – Мы поговорим об этом завтра, – говорит она и вешает трубку. – Хорошо, – сразу же говорит Элен. – Лучше бы меня посадили, – признается он ей. – Именно поэтому я и позвонила вашим семьям, – говорит она, делая паузу, а затем продолжает: – Но мне жаль, если я подняла то, чего они не знают, – впервые за весь разговор Элен не смотрит на него. Но потом поворачивает к нему голову, встречаясь с ним взглядом. – Они поймут это когда-нибудь, – говорит Кастиэль, а потом с сожалением добавляет, – но, возможно, это не самые идеальные обстоятельства. – Если нужно больше льда, зовите, – говорит Элен, оставляя их в покое. Они оба сидят на краю скамеек друг напротив друга, но когда Элен уходит, Дин встает и присоединяется к Кастиэлю. Их плечи соприкасаются, Дин садится очень близко и двигается, пока его рука не опускается ниже на бедра Кастиэля. – Странное свидание, – Кастиэль кивает, но молчит. – Я надеюсь, ты не принимаешь библейскую справедливость и возмездие слишком близко к сердцу. Кастиэль не уверен, что Дин извиняет его за то, что он начал драку, и отбрасывает эту мысль. Он жалеет, что Рой и Уолт оказались там, что Эстер взяла трубку, и, конечно, жалеет, что Дин пострадал, но он не жалеет, что избил другого человека. – Но с другой стороны, того чувака ты жарко припечатал, – говорит Дин. Кастиэль улыбается и вздрагивает. – Кроме этого, та моя шутка о том, что ты довольно пугающий... Я думаю, что в шутке была доля правды. Где, черт возьми, ты научился так драться? Я думал, ты одиночка и книжный червь. Кастиэль никогда не рассказывал Дину о спаррингах с Руби. Он не знает почему, но теперь, кажется, самое подходящее время. – Меня Руби научила. – Что, ты и Руби выбиваете друг из друга дерьмо ради забавы? – Она обычно побеждает, – Дин кажется ошеломленным и теряет дар речи, поэтому Кастиэль добавляет: – Если бы я знал, что ты увидишь меня машущим кулаками направо и налево, я бы тренировался больше. Дин давит смешок. – Я бы не беспокоился об этом, Кас. Ты хорош. Они по-прежнему сидят гораздо ближе друг к другу, чем это необходимо, но Кастиэль даже не думает двигаться. Дин смотрит на него потемневшими глазами. Он достает правой рукой до подбородка Кастиэля и слегка поднимает его, проводя подушечкой большого пальца по его нижней губе. Его пальцы пробегают вверх по щеке Кастиэля, и Дин обвивает руки вокруг его шеи. Дин останавливается, чтобы положить мешок со льдом на стол, а потом наклоняется и целует Кастиэля. Это осторожный, медленный и нежный, ласковый поцелуй, но даже в этом случае Кастиэль чувствует привкус крови из разбитой губы Дина. Он кладет свой пакет со льдом на стол, позволяя Дину целовать себя мучительно нежно, хотя все, что ему сейчас хочется – это страстно поцеловать его. Он хочет наклониться вперед и языком глубоко проникнуть Дину в рот, сплетая их языки вместе, но вместо этого он держит руки по швам. Дин отодвигается. – Ты не хочешь отсюда уйти? – Да, – выдыхает Кастиэль. Его рука начинает немного пульсировать от боли, но он все равно позволяет Дину держать ее, когда они покидают «Дом у дороги» и идут к машине. Кастиэля разрывает между возбуждением и болью, когда они едут в машине. Он чувствует себя напряженным, как оголенный провод. Ему не приходит это в голову, пока Дин не спрашивает: – Слушай, я могу… остаться с тобой? Какой абсурдный вопрос – «Я только что ударил незнакомого человека по лицу из-за тебя, как ты думаешь?», – хочет сказать Кастиэль, но Дин воспринимает его молчание по-другому. Он подъезжает к стоянке общежития и заглушает двигатель. – Я не хочу попадаться на глаза Бобби, – объясняет он. – Думаешь, он будет сердиться? – Наверно, но не так, как твоя тетя, – говорит Дин, – но я бы не хотел это проверять. – Мне очень жаль. – А мне нет, – усмехается Дин; его разбитая губа выглядит ярко-красной даже в темном салоне автомобиля. Они заходят внутрь. В общежитии на удивление тихо, ярко освещенный коридор пуст. Кажется, что все вокруг изменилось. Это должно быть как-то иначе, весь мир должен измениться, но на самом деле изменился только Кастиэль. Они с Дином, наконец, переступают порог его комнаты, снова вместе, оба трезвые. Кастиэль вспоминает, как в тот первый вечер пьяный Дин вглядывался в его комнату, спрашивая, живет ли он один. Он думает о том прерванном поцелуе, о месяцах тоски, которые последовали за ним, и о той ночи катастрофического недопонимания в январе. Как же много они прошли, чтобы, в конце концов, оказаться здесь. – Кас? Ты идешь? Кастиэль заходит в комнату, стараясь держать лицо как можно более спокойным. – Пока нет. Дин снова улыбается, притягивает Кастиэля ближе к себе и целует. Руки Дина скользят по его талии вниз, поднимая края футболки. Он играет с ее краями, поднимая их и позволяя пальцам пройтись по обнаженной коже на спине. Прекрасное ощущение. Этого почти достаточно, чтобы отвлечь Кастиэля от пульсирующей боли в голове. – Тебе нравится эта футболка? – глупый вопрос, но это заставляет его сфокусироваться на Дине, а не на боли, которую он испытывает. Кастиэль отчаянно хочет спасти оставшуюся часть их свидания. Она должна стать лучшей частью, в конце концов. – Твоя футболка? – Как сказала Руби, это единственная нормальная вещь в моем гардеробе. Уголок рта Дина ползет вверх. – Понятно, – говорит он. – Да, мне нравится твоя футболка, – он задирает ее вверх, обнажая живот и грудь Кастиэля. Пальцы Дина скользят по коже с какой-то небрежностью, как будто это случайные прикосновения, но от них по телу Кастиэля разливается тягучее тепло. Кастиэль поднимает руки, помогая Дину стянуть с себя футболку. Дин освобождает его руки из рукавов, притягивая к себе еще ближе, грудь к груди, нос к носу. Золотистые ресницы так близко, что их можно сосчитать, если захотеть. Взгляд Дина останавливается на Кастиэле, и тот начинает дрожать. Дин на секунду сжимает серую ткань в руке и отпускает ее вниз, – но я думаю, еще круче она будет смотреться на полу. Кастиэль морщит лицо, и Дин, смеясь, целует его, заставляя того опять улыбаться. Кастиэль возвращает поцелуй, снова испытывая эти острые ощущения, когда Дин открывается для него. Кастиэль слегка толкает Дина, заставляя идти назад, пока его колени не упираются в кровать. Пока они целуются и касаются друг друга, у Кастиэля получается делать вид, что ничего не болит. «Не порть свидание, раз добился его. Не разрушай его еще сильнее», – думает он про себя. Дин снимает свою футболку. В конце концов, они оба остаются в нижнем белье, лицом друг к другу, обнимая руками талию и переплетая ноги, заполняя каждый миллиметр пространства между ними. Почти полностью раздетый Дин перед ним похож на настоящее чудо. – Мне казалось, ты утверждал, что гляделки – не твое хобби. – Хобби? Нет, – тянет Кастиэль, поглаживая руки Дина и его грудь, – священное призвание. Миссия. Дин фыркает. – Ты прекрасен, Дин, – румянец расцветает на щеках Дина. Кастиэль останавливается, проводя кончиками пальцев по татуировке, выражая невысказанный вопрос. – Моя мама, – мягко говорит Дин, – у нее был такой браслет... Я не знаю. Это способ почтить ее память. – Мне нравится, – Кастиэль продолжает водить пальцами по татуировке, очерчивая ее контуры вверх и вниз. Боль медленно захватывает его. Концентрируйся. – Сэм тоже такую хочет. Кастиэль улыбается. Кажется очень правильным, что они носят одинаковые татуировки. – Ты никогда не хотел сделать себе? – Нет, думаешь, стоит? – Да, – соглашается Дин очень быстро и страстно, – я думаю, тебе надо написать «Собственность Дина Винчестера» на заднице. Или, может быть, на лбу. Или и там, и там, для большей безопасности. – Я не думаю, что одно свидание дает тебе на это право. – А что насчет одного свидания и нескольких очень важных доказательств высшего качества? – Я вернусь к этому, когда все произойдет. Кастиэль видит, как Дин беззвучно произносит «заткнись», а спустя мгновение страстно целует Кастиэля. Руки Дина скользят по его спине, горячей и гладкой, пока не добираются до изгибов ягодиц. Дин ухватывается за них невероятно сильно, и Кастиэль дергается вперед. Лбом он ударяется о лоб Дина, в глазах пляшут вспышки боли. Он душит крик, разрывая поцелуй. Глаза Дина широко открыты, а щеки краснеют. – Я не могу поверить, что должен сказать это, но у меня… все ужасно болит, – голос Кастиэля звучит напряженно даже для него самого. Впервые за весь вечер он действительно сожалеет о драке в баре. – Да, – быстро соглашается Дин. Кастиэль вспоминает, что ему тоже должно быть очень больно. Возможно, им стоит немного поспать; эта мысль дает огромное облегчение. Кастиэль укладывает голову на подушку. Дин, опираясь на локоть, нависает над ним. – Обещаешь принять мое предложение в другой раз? Дин кивает: – Конечно. – Впервые проснешься с кем-то рядом без секса? – Дин, не отрываясь, смотрит на него, но Кастиэля это не смущает. – Что? – говорит он немного раздраженно, – просыпаться с тобой в День благодарения было… трудно. Дин качает головой, как будто пытается себя разбудить. – Нет, нет, я имею в виду… Да. Это очевидно, – он наклоняется, импульсивно целуя Кастиэля в губы, но потом отстраняется, прикасаясь к разбитой губе. – Мне тоже было тяжело, правда. Я помог сам себе в ванной, пока ты спал. Неудивительно, что ты потом ворчал все выходные. – У меня было сотрясение мозга. – И небольшой недотрах, – Дин ложится рядом с ним, кладя голову на подушку так, что они смотрят друг на друга. Кровать слишком маленькая для двоих, но Кастиэль не может заставить себя подвинуться. – Спи. – И ты спи. – У меня нет слов от твоего дерзкого ответа. – Заткнись, – Дин переворачивается, оказываясь спиной к Кастиэлю, прижав свою задницу к его стоящему члену, – ты же знаешь, что хочешь этого. Кастиэль целует его в шею сзади. – Интересное мнение, – признает он, опуская руку вниз и лаская Дина сквозь ткань трусов, поглаживая яички и слегка сжимая член. Дин начинает извиваться в его руках, – с другой стороны, ты тоже хочешь. – Хватит лапать меня и дай немного отдохнуть, задница. Кастиэль закрывает глаза, и последнее, что он помнит перед тем, как провалиться в сон, – это как Дин берет его за запястье, переплетает их пальцы и подтягивает его руку к себе. Кастиэль просыпается первым. Серый свет пробивается сквозь жалюзи, неравномерный стук капель по стеклу вырывает его из дремоты. Во сне он практически развалился на Дине, обвивая руками верхнюю часть его тела и прижимаясь к его шее. Их голая кожа липнет друг другу из-за небольшой испарины. Кастиэль аккуратно высвобождает руки из-под Дина и тянется через всю кровать за обезболивающим. Все лицо ноет. Он наугад проводит рукой по левой щеке, пытаясь нащупать там синяк. Область вокруг глаз болезненно чувствительная, и, скорее всего, придется ходить с уродливым синяком несколько дней. Дин выглядит таким безмятежным, когда спит, даже несмотря на багровый синяк, который расцвел от губ до подбородка. Кастиэль сопротивляется странному желанию провести по нему пальцами. Он сожалеет о боли Дина больше, чем о собственной. Кастиэль проглатывает две таблетки ибупрофена, запивая водой из бутылки. Он никак не исцелит Дина, но возможно, создаст для него другой вид комфорта. Тихо и медленно, как только возможно, он подбирает ноги под себя и сползает вниз по кровати, усаживаясь на колени между разведенных ног Дина. На Дине все еще надеты его темно-синие боксеры. Кастиэль колеблется, его руки застывают в нескольких сантиметрах над серым поясом его белья. Потребуется немало ловкости, чтобы его не разбудить. Но он так сильно хочет увидеть Дина голым, что он просто обязан попытаться. Он захватывает резинку обеими руками и стягивает вниз, максимально быстро и незаметно. Трудно снять трусы, когда они застряли в ловушке между задницей Дина и матрасом, но это того стоит. Член Дина уже полутвердый, увеличивающийся на глазах и слегка отклоняющийся влево. «Что тебе снится?». Он чувствует, как его член тоже встает, хотя сам себя он не касался. Он пытается двигаться как можно меньше. Дин начинает ворочаться, когда Кастиэль уже спустил его трусы до колен. На мгновение Кастиэль замирает, ожидая увидеть, проснется Дин или нет. Но тот не просыпается. Кастиэль думает о том, как же он, наверное, мало спит между учебой, работой и уходом за Сэмом. По крайней мере, сегодня Кастиэлю на руку, что Дин спит. Стягивая трусы Дина вниз, Кастиэль понимает, что он мешает и ему придется переместиться, чтобы сделать все основательно. Когда Дин, наконец, полностью, потрясающе раздет, Кастиэль на какое-то время замирает, разглядывая его тело. Он великолепен, и Кастиэль целую минуту рассматривает его. Тело Дина представляет собой тонкую, ювелирную работу, красивые и симметричные пропорции, достойные любой скульптуры. Но он не мраморная статуэтка, и больше всего Кастиэлю нравятся мелкие детали: татуировка, немного веснушек, мягкий живот и легкая округлость мускулистых бедер. Кастиэль наклоняется вперед и берет член Дина за основание, проводя губами по головке. Он имеет смутное представление, что делать, но разве это на самом деле должно быть сложно? У Кастиэля есть пенис, и он не очень сложный. Он кружит языком по головке, а затем проникает им в щелочку. Он явно делает это правильно, потому что член Дина полностью встал, он теплый и твердый у него во рту. Вкус не такой, как он ожидал, непривычный, соленый. Кастиэль отодвигается, облизывая губы, а потом опускает голову вниз, заглатывая член, пока губы не соприкасаются с рукой. Он скользит губами обратно вверх, а потом снова вниз, пока опять не касается руки. Бедра Дина дергаются навстречу. Кастиэль проводит губами и языком по члену, двигая в такт рукой. Дин счастливо вздыхает, не открывая во сне глаз, и Кастиэль тянется рукой к своему уже болезненно ноющему члену. Он чувствует, что делает это незаконно, хотя Дин не был против. Кастиэлю нравится ощущать член Дина у себя во рту, но он задается вопросом, как чувствует себя тот, кто спит. Ради интереса Кастиэль меняет технику. Он убирает руку и обхватывает член губами, опускаясь вниз, пока головка не достигает горла. Затем медленно и осторожно он снова двигается вперед, пока губы не доходят до основания, и он не может заглотить больше. Потом поднимает голову и проделывает это еще раз. Дин дергается под ним. Кастиэль поднимает взгляд и видит сонно мигающего Дина. Его глаза уже потемнели от возбуждения. – Кас? – зовет он немного резким голосом. Следующее мгновение Дин проводит, пытаясь осознать происходящее, и зовет Кастиэля более настойчиво: – Кас, – это самый благодарный в мире звук. Кастиэль в ответ заглатывает член Дина настолько глубоко, насколько это возможно. – Черт, – бормочет Дин, наклоняясь и помещая руку Кастиэлю на макушку, зарываясь пальцами в спутанные волосы. Дин не толкает его, но Кастиэлю хочется ощутить давление, чтобы ему показали направление. Кастиэль выпускает член Дина изо рта, останавливаясь около головки. – Я никогда не делал этого раньше, – говорит он Дину, – я действительно не знаю, что делать. Дин, все еще такой растрепанный и сонный, поднимает голову от подушки. Он выглядит немного огорченным, что Кастиэль остановился. Он убирает свою руку с головы Кастиэля. – Ты делаешь все очень хорошо, Кас, – напряженно говорит он, – поверь мне. Похвала согревает Кастиэля. Он был абсолютно уверен по звукам, которые издавал спящий Дин, что делает все правильно. Он хочет услышать эти слова, произнесенные вслух. – Что ты любишь? – настаивает Кастиэль. – Что бы ты хотел для меня сделать? Дин улыбается. Он снова тянется рукой, но вместо того, чтобы оставить ее в волосах Кастиэля, касается его плеч. До рук Кастиэля он дотянуться не может, но Кастиэль понимает, что тот хочет его переместить. Он выпускает его бедра, скользя рукой по ноге Дина. Когда рука оказывается достаточно близко, Дин берет ее и переплетает их пальцы. – Так вот чего ты хочешь, – восторженно говорит Дин, и Кастиэль не может избавиться от ощущения необъяснимой опасности. – Обычно мне нравится быть в другой роли, но я посмотрю, что могу сделать, – Дин роняет голову обратно на подушку. – Я не могу поверить, что две минуты назад ты разбудил меня минетом, а теперь требуешь, чтобы я говорил тебе что-то. – Сожалею, что доставил тебе столько неудобств. – Заткнись и соси мой член, Кас. Кастиэль сияет. Ему не нужно повторять дважды. Несмотря на это, он колеблется, надеясь на более конкретные направления. Его левая рука держит основание члена, по-прежнему твердого и возбужденного. Правая рука все еще сцеплена с Дином. Взгляд Кастиэля на собственные руки заставляет его испытывать неуместно сладкую боль. Дин рассматривает замершего в нерешительности Кастиэля. Он поднимает голову и шумно выдыхает. Наконец, он говорит: – Поцелуй его. Поцелуи – это хорошо. И облизывай, – Дин краснеет, как будто попросил о чем-то возмутительно грязном, и Кастиэлю это кажется очень милым. Но нет времени на обдумывания, потому что Дин сказал ему, что делать. Кастиэль подчиняется, слизывая каплю смазки с головки, а затем поцелуями опускаясь вниз, до самого основания. Он открывает рот шире, языком проводя по всей длине снизу вверх, а потом снова целует головку. Язык Кастиэля медленно кружит вокруг головки, наслаждаясь ее гладкостью. Он поднимает голову и встречается с Дином взглядом. – Господи, ты потрясающий. Дин отпускает руку Кастиэля, и через секунду он чувствует ее тяжесть на голове, зарывающейся в его волосы. Лицо Дина все еще покрасневшее, но он уже не выглядит смущенным. Кастиэль представляет, что лицо Дина является отражением его собственного: розовые щеки, огромные, темные от возбуждения зрачки, совершенно дикое выражение лица. – Я хочу, чтобы ты взял мой член в рот, – говорит Дин гораздо более четко, именно так, как хотел Кастиэль. Его член истекает смазкой, оттягивая ткань боксеров и оставляя на поверхности темное пятно. Он не трогает себя, только заставляет смотреть на собственные руки и оставляет их там, где они есть. – Я хочу, чтобы ты использовал свои руки и рот, и чтобы ты сосал мой член, пока я не кончу. Кастиэль плотно охватывает губами головку члена и опускается вниз, одновременно двигая рукой вверх по стволу. Когда губы и рука встречаются, он начинает двигать ими вместе, медленными и плавными движениями глубоко засасывая член и отпуская его. В изголовье кровати Дин испускает судорожный вздох. – Именно так, Кас. Кастиэль продолжает, по коже растекается теплая волна удовольствия. Вкус и ощущение члена Дина во рту, медленное и скользящее увеличение ритма действуют опьяняюще. В мире больше ничего не существует, только они – их разгоряченные тела, их твердые члены, долбящий в уши оглушающий пульс. Низкий, удовлетворенный голос Дина – единственный звук, который стоит слышать: – Ты так хорошо делаешь это, Кас. Так хорошо. Пальцами Дин цепляется за волосы Кастиэля, слегка опуская его голову вниз, в то же мгновение вскидывая бедра вверх. Когда Дин задает следующий вопрос, его дыхание сбивается: – Черт. Кас. Кас, я сейчас кончу. Могу я кончить тебе в рот? Кастиэль кивает. Дин стонет его имя. Несколько быстрых толчков, и горькая и горячая сперма Дина наполняет его рот. Кастиэль сглатывает и оставляет поцелуи на опадающем члене Дина, внутренней стороне бедра и по всему телу до груди. Кастиэль кладет голову на подушку рядом с Дином, и тот поворачивается к нему, сохраняя по-прежнему сонный и кайфующий вид. – Ты неописуемый. Кастиэль улыбается и ничего не говорит. Дин наклоняется вперед и целует его, жестом указывая на его эрекцию. – Давай, я помогу? Дождь по-прежнему барабанит по окну, но на улице заметно светлее. Сейчас уже около девяти утра. – У тебя есть занятия сегодня? – Да, – отвечает Дин. Он уже сел на колени на кровати, упираясь руками по обе стороны от Кастиэля. На мгновение Кастиэлю кажется, что на самом деле Дин хочет встать с кровати. Но руки Дина задерживаются на его бедрах, обводя большими пальцами контуры тазовых косточек. – Я не собираюсь туда идти, – Дин стаскивает белье Кастиэля вниз, наклоняясь и целуя каждый освобождающийся миллиметр кожи. – Не могу встать с кровати, – он смотрит вверх на Кастиэля, качая головой и изображая театральное сожаление: – Сильно заболел, – Кастиэль дергает бедрами, и Дин освобождает его член из трусов, стягивая их вниз. – Я просто очень, очень сильно болен. – Мне очень жаль это слышать, – как выясняется, трудно сохранить серьезное выражение лица, когда кто-то вылизывает твой стоящий колом член. – Тебе должно быть жаль, – Дин звучит потрясающе серьезно для кого-то, кто в данный момент умело поглаживает ладонью член Кастиэля. У Дина отлично получается, он ласкает член, сжимая и слегка покручивая, и Кастиэль несдержанно стонет. – Видишь, я болен… и это заразно. Так что ты застрял со мной в одной кровати. По крайней мере, на целый день. Может быть, дольше. – Как жаль. У нас есть лекарство? – голос Кастиэля сбивается в середине предложения, когда Дин особенно быстро двигает рукой. Тот ухмыляется, бросая быстрый взгляд на их обнаженные тела, а потом снова поднимает голову вверх. – Ясно, – говорит Кастиэль. Он запоздало понимает, что, возможно, его слова не совсем подходят к их игре. Но сейчас Дин прикасается к нему, и вся тяжесть часов ожидания ощущается гораздо сильнее. Неразумно предполагать, что он будет задумываться о нюансах. – Ты просто должен это перетерпеть. – Ты должен сделать немного больше, чем просто терпеть, – говорит Дин совсем другим тоном, – ты должен мне кое-что говорить. Кастиэль хочет выполнения этих команд больше, чем чего-либо. Но он не может сфокусироваться ни на чем, кроме теплой ладони Дина, обхватывающей основание его члена и двигающейся в безжалостном ритме, медленно поднимающейся вверх и быстро скользящей вниз. Он вздыхает, его дыхание сбивается. Кастиэль начинает понимать, почему Дин краснел. Одно дело – хотеть чего-то, и совсем другое – сказать об этом вслух. Тем не менее, он думает, что у него получилось бы – он думал об этом достаточно – и теперь ему надо лишь сформулировать предложения. Дин наклоняется вперед, касаясь Кастиэля кончиком носа. Тот мигает, пытаясь сфокусироваться. – Кас, – говорит Дин, – ты не должен, если не хочешь, – Дин все еще трогает его, и он представляет запястье Дина, на секунду заставляя его остановиться. Но он не хотел бы этого. – Я хотел бы слушать тебя, даже читающим телефонную книгу. Твой голос… он не сделает ничего плохого. Просто говори. – Я хочу, чтобы ты оттрахал меня, – стонет Кастиэль. Это предложение само вырывается на одном дыхании. Не очень романтично, но Кастиэля сейчас это не особо беспокоит. Дин моргает, отклоняясь немного назад, но выглядит вполне заинтригованным и даже удивленным, – позже, – уточняет Кастиэль, – немного. – Да? – подгоняет Дин. Кастиэль переводит взгляд на Дина, продолжая говорить. – Я хочу, чтобы ты ввел в меня палец, а потом я сидел бы у тебя на коленях и насадился на твой член, и, – он делает паузу, выдыхая дрожащим голосом, – я хочу скакать на тебе, пока ты не кончишь в меня. – Кас, – зовет Дин. Звучит как утверждение. Кастиэль смотрит на Дина сквозь полуопущенные ресницы. Дин облизывает губы, – что еще? – Я хочу трахнуть тебя, – продолжает Кастиэль. Он должен остановиться на какое-то время. Левая рука Дина ласкает его яички, а палец легко проходит по нежной коже под ними, спускаясь вниз и кружа вокруг колечка ануса. Прикосновения Дина заставляют его дрожать. Кастиэль делает глубокий вдох: – Я хочу разложить тебя и облизать полностью, раздвинуть ноги как можно шире, а потом оттрахать тебя. – Блядь, Кас, – Дин сбивается с ритма, и, открыв глаза, Кастиэль видит, как Дин сжимает свой снова стоящий член. Дин продолжает свои движения пальцами, но это уже перебор. Бедра Кастиэля рывками дергаются вверх от ласк Дина, а потом он, задыхаясь, хрипит его имя и кончает ему на руку. Кастиэль закрывает глаза и слушает как будто замедлившееся биение своего сердца. Когда он их открывает, Дин нависает над ним, вытаскивая салфетки из коробки, стоящей рядом с кроватью. Он вытирает живот Кастиэля, а потом свою руку. Затем он сминает салфетки в комок и бросает его через всю комнату в мусорку. – Хороший выстрел, – отмечает Кастиэль. – У тебя тоже, – Дин падает на него сверху, прижимаясь лицом к подушке. Его волосы щекочут щеку Кастиэля. – Мне понравилось, когда ты… говорил мне, что надо делать, – говорит Кастиэль. – Я заметил. – Прости, что не сделал этого для тебя тоже. Дин отрывает голову от подушки и целует Кастиэля в щеку. – Тебе не за что извиняться, – усмехается он, – мне нравится твой поганый рот, – Дин переворачивается так, что они оба оказываются лежащими на спине и прижимающимися друг к другу плечами на узкой кровати. Следующие слова он обращает к потолку: – Я удивлен, что ты даже не подозревал такого о себе. Я никогда не подозревал себя в чем-то таком, пока эта девчонка, Ронда… Кастиэль напрягается. Он не хочет слышать о богатом опыте общения Дина с девушками, но конец истории ему любопытен. – Она, э-э-э, заставила меня надеть ее трусики, – продолжает Дин, – они были розовыми и атласными. И мне понравилось, – Дин долго молчит, а потом выдыхает: – Ничего себе. Я никогда никому об этом не рассказывал. – Про трусики или про сам факт, что она заставила тебя это сделать? – Оба. Определенно, оба. – Я постараюсь использовать эту информацию с пользой, – Кастиэль никогда не думал об этом, но образ Дина в розовых атласных трусиках всплывает в его воображении. Он немного боится задавать следующий вопрос, но любопытство оказывается сильнее. – Ты… делал что-нибудь еще? – Как это? Нет, – говорит Дин, – такие вещи надо делать с тем, кому доверяешь. Ты не можешь подцепить девушку на вечеринке, а потом рассказать ей свои странные фантазии, понимаешь? – Я не думаю, что твои фантазии странные и неловкие. – Я знаю, Кас, – Дин прочищает горло. – Я имею в виду, ну, что то смущение было частью веселья, но... я ценю эту мысль. А может теперь, когда мы… действительно собираемся попробовать встречаться, мы могли бы… исследовать эту часть. – Я бы хотел этого, – говорит Кастиэль. Он приподнимается, поворачиваясь лицом к Дину и усаживаясь на его бедра. – Я слышал, что мы застряли в кровати на весь день. Надо как-нибудь скоротать время, – Кастиэль двигает бедрами вперед и назад, потираясь своим членом о член Дина, и тот с шипением выдыхает. Кто-то стучит в дверь. Дин с удивлением смотрит на дверь, и Кастиэль качает головой. – Это, наверное, Руби, – шепчет он, – она уйдет. Просто надо вести себя тихо. Кастиэль продолжает тереться о его бедра. Он наклоняется и обхватывает рукой оба их члена. Кастиэль дрожит от удовольствия, а Дин выстанывает: «Господи…», пока Кастиэль не наклоняется еще ниже и не закрывает рукой его рот. Он чувствует, как Дин улыбается ему в ладонь. Осторожно прижимает руку к его рту, чтобы не касаться синяка. Снова раздается стук. Кастиэль игнорирует его. Дин смотрит на дверь, а Кастиэль в ответ начинает двигать рукой еще быстрее. Дин закрывает глаза и шумно втягивает в себя воздух. Стук повторяется еще громче. Дин тянется вверх и убирает руку Кастиэля со своего рта. – Не то, чтобы я не наслаждаюсь, – говорит он, – но тот, кто стоит там, явно не собирается уходить в ближайшее время. – Тогда придется закончить очень быстро, – говорит Кастиэль, заменяя свою руку губами. Глаза Дина ярко вспыхивают, и Кастиэль улыбается, чувствуя опасность. Дин хватает его за предплечье, и Кастиэль увеличивает темп. Это небрежная, спешная работа. Рука Кастиэля соскальзывает от смазки, которую обильно выделяют их члены, но это не имеет значения. Дин уже близок, он часто и неглубоко вдыхает, и Кастиэль считает это еще более захватывающим, чем ожидалось. Он наклоняется вперед, пристально глядя ему в глаза. – Дин, – произносит он низко и тихо, – я хочу, чтобы ты кончил для меня. Без звука. Сможешь? Дин кивает под его рукой. Кастиэль в последний раз двигает рукой, сильно сдавливая их члены, и чувствует, как сперма Дина толчками выливается ему на руку. Влажное тепло оргазма Дина подталкивает его собственный, и он со всей силы сжимает свои губы, чтобы кончить так же тихо, как Дин. Стук становится громче. Кастиэль протягивает руку за салфетками и отдает одну Дину, перед тем как вытереть себя и неловко спрыгнуть на пол. Кто бы ни был за дверью, он очень настойчив. Сердце Кастиэля бешено колотится от того, что они только что сделали, он покраснел, и, оставаясь таким же липким, спешно направляется к двери, чтобы попросить незваного гостя оставить их одних. Он хватает джинсы и футболку с пола, не понимая весь путь до двери, что он сделал – джинсы слишком низко сидят на его бедрах, и футболка тоже явно ему не принадлежит. За дверью не Руби. Кастиэль сразу же захлопывает ее. Он не понимает, что стоит и смотрит на дверь, пока Дин не зовет его. – Кас? Кастиэль оборачивается, держа руку на дверной ручке, как будто это как-то решит проблему. – Прячься, – говорит он. Дин поднимает брови. – Я думаю, там не Руби, – говорит он. – Слушай, Кас, ты вчера чувака в лицо ударил, и после этого мы не прятались, так что сейчас я точно в твой шкаф не полезу. Прости, – он встает с кровати и начинает подбирать одежду, – я думаю, что там твоя мама, потому что в последний раз, когда ты ее видел, у тебя было такое же лицо. Мысли Кастиэля в паническом расстройстве. Дин подходит к нему через комнату; ему идет его одежда. Мама и Эстер узнают. Конечно, они поймут, какая связь между тем, что Дин натянул его одежду, и что они были заперты в его комнате с одной кроватью и не открывали в течение пятнадцати минут, пока его мама и тетя стучали в дверь. Запертые в этой комнате. Трахались. Здесь пахнет сексом. Блядь. Дин стоит перед ним и кладет руки Кастиэлю на плечи. – Кас, я уже знаком с твоей мамой, помнишь? Я ей понравился. Что, если я с ней поговорю? «Нет, нет, нет, это плохая идея, ей не понравится, не делай этого». Кастиэль открывает рот, но сразу же закрывает, качая головой. – Кас, – говорит Дин, прижимаясь своим лбом к его, – дыши, – Дин делает глубокий вдох, словно это как-то поможет Кастиэлю. – Я знаю, это отстой, но я рядом, и я не собираюсь прятаться, поэтому давай сделаем это вместе, хорошо? Ничего ужаснее случиться уже не может, да? Почему люди всегда думают о самом худшем? От таких мыслей Кастиэль не чувствует себя лучше. – Это был мой вопрос, Кас. Существует какой-то шанс, что они тебя обидят? Кастиэль качает головой. – Не физически. Они будут кричать. – Я буду рядом, Кас. И если они пришли кричать на тебя, они будут кричать и на меня тоже. – Я не хочу этого, – говорит Кастиэль. Единственное, что может быть хуже, чем неизбежное разочарование его семьи, – только то, что они могут обвинить и Дина. – Тогда я пойду, если ты этого хочешь. Но я вернусь за тобой. Кастиэль делает глубокий вдох и открывает дверь. Мать и Эстер пристально оглядывают его, и он чувствует себя неоновой вывеской. Он все еще ощущает вкус Дина на своем языке. Его футболка на нем слишком свободно болтается. Должно быть совершенно очевидно, чем они занимались. – Кастиэль, – вздыхает мама, – твое лицо. Кастиэль дотрагивается до синяков на лице в немом удивлении. Он забыл. Ну конечно, они именно поэтому и приехали, чтобы проверить его. Потому что Элен заставила его позвонить из «Дома у дороги» после драки. Кажется, это было год назад. Но Эстер замечает. – Кастиэль, кто это? – ее губы складываются в тонкую линию. – Эстер, это Дин. Дин, это моя тетя Эстер, – Кастиэль не может оторвать глаз от своей семьи, но краем глаза видит, как Дин улыбается своей очаровательной улыбкой, пытаясь очаровать ее так же, как и Рейчел. – Что он здесь делает? Его мама смотрит на Эстер со смесью удивления и беспокойства, но ничего не говорит. Кастиэль чувствует необъяснимое разочарование в ней. Ответ на вопрос Эстер очевиден, что делает его более агрессивным. Дин стоит позади него теплый и надежный. Он уверенно кладет руку Кастиэлю на поясницу. Кастиэль делает глубокий вдох. – Дин - мой парень, – говорит он. Новое слово, но Дин не вздрагивает, что дает чуть меньше причин для паники, – я гей. Мама кивает, а Эстер резко выдыхает. Она смотрит на Дина уничтожающим взглядом. – Я думаю, нам нужно поговорить. Наедине. – Конечно, – говорит Дин Эстер, шагая к двери. Он кивает маме Кастиэля, а потом еще лучезарнее улыбается Эстер: – Приятно познакомиться. Невероятно, но Кастиэль чуть не смеется. Дин выходит в коридор, оборачиваясь и глядя в глаза, прежде чем скрыться из виду, все еще оставаясь в его одежде. Мама и тетя входят в комнату, где воздух по-прежнему пропитан потом и сексом. Никто не садится. – Кастиэль. Я не могу в это поверить, как ты мог? Это грех, – кажется, Эстер хочет выговориться сразу. Кастиэль стоит посреди комнаты и спокойно ждет, пока она закончит. Ее голос становится все выше и выше, и ему кажется, что она вот-вот закричит, но она начинает плакать. – Ты был таким хорошим мальчиком. – Эстер, – резко говорит мать, – достаточно. Она делает глубокий вдох и переводит взгляд на Кастиэля. Он очень сильно удивляется, когда та его обнимает. – Кастиэль, ты мой сын, и я тебя люблю, несмотря ни на что, – она делает паузу. Кастиэль не уверен, что он только что услышал и правда ли это. Она разрывает объятия, но кладет одну руку ему на плечо. Она смотрит ему прямо в глаза. – Я не сержусь, что ты гей, понятно? – Понятно, – повторяет он, все еще будучи неуверенным, что происходит. – Я злюсь на тебя за то, что ты ударил человека по лицу. Такое облегчение услышать это. Сердце, наконец, замедляется. – Понятно. – Понятно? – повторяет мама, – нет, абсолютно нет. Это плохо! Тебя могли арестовать, ты мог пострадать. Ты ранен! Посмотри на свое лицо! И что же заставило тебя ввязаться в драку? Я больше не хочу слышать ни о чем подобном. Ты больше так никогда не поступишь. Никогда. – Может, это из-за Дина, – встревает Эстер своим противным голосом. Рейчел смотрит на нее, но Эстер продолжает: – Он, кажется, на тебя плохо влияет. Кастиэль поворачивает голову в ее сторону. – Да, Дин тоже дрался. Он спас меня. Но не он все это начал. Он пытался меня остановить. Так что нет, он не влияет на меня. Я сам делаю выбор. Эстер поджимает губы. Мама вздыхает, смотрит на незаправленную кровать и садится в кресло. Эстер не садится. – Почему ты начал драться, Кастиэль? – голос мамы звучит очень усталым. – Они обозвали нас педиками. Губы Рейчел застывают в немом «о». Эстер многозначительно смотрит на стену. Спустя несколько минут мама говорит: – Мне очень жаль, Кастиэль Он с сомнением фыркает. – Я понимаю, почему ты сделал это, – говорит она. И добавляет с робкой улыбкой: – Я бы тоже так сделала. Кастиэль слабо улыбается. – Мы закончили? – его тон немного легкомысленный, и Эстер смотрит сначала на него, а потом на мать. – Я не могу поверить, что ты собираешься ему это позволить, – шипит она. – Позволить ему что, Эстер? – с видимым спокойствием отвечает его мама. – Быть самим собой? Что ты хочешь, чтобы я с этим сделала? Отправила его в библейский лагерь? Выкинула его на улицу? Иисус гребаный Христос, Эстер, он мой сын. – Ты же знаешь, что я люблю его так же сильно, как и ты, – тихо говорит она, и Кастиэль понимает, что сейчас он лишний. – Я не уверена в этом, – отвечает его мать. Ее взгляд становится ледяным. Эстер разворачивается на каблуках и выходит из комнаты, громко хлопая дверью. Без нее атмосфера разряжается. Кастиэль тяжело падает на край кровати. – Она справится с этим, – говорит мама. – Я не уверен, как ощущать себя чем-то, что она должна «преодолеть». – Она старомодная. – Фанатичная, ты имеешь в виду. – Я поговорю с ней, – мама садится рядом с ним, – мне жаль, если я когда-нибудь заставляла чувствовать тебя… нелюбимым. Иногда в церкви… – боже, мама собирается заплакать, и он заплачет, если она сделает это. Кастиэль сглатывает и смотрит в сторону. – Но я люблю тебя, люблю, и я ненавижу мысль, что ты мог думать, что я не люблю тебя, – она снова обнимает его, кладя подбородок ему на плечо. Кастиэль чувствует, как вздымается ее грудная клетка. Дыхание ее становится рваным, но потом она более уверенно продолжает: – Может, настало время найти новую церковь. Мама отпускает его и тянется к коробке с салфетками, чтобы вытереть глаза. Кастиэль даже думать не смеет, зачем он туда ее поставил, но все равно краснеет. – Ну, по крайней мере, ты не забеременеешь, – говорит она, и Кастиэль краснеет еще сильнее, заливаясь алым, – но будь осторожен, – она целует его в щеку, – и больше никаких драк, пожалуйста. Даже если будет хорошая причина. Я не знаю, оправлюсь ли когда-нибудь от шока, если еще хоть раз увижу синяк у тебя под глазом, – она нежно дотрагивается до его лица. – Тебе что-нибудь нужно? Ты ходил к врачу? – Я в порядке, – говорит он, – ты должна поговорить с Эстер. Кастиэль несколько минут сидит в тишине после ухода матери. Разговор изнурителен, даже учитывая, что все прошло намного лучше, чем он думает. Телефон вибрирует несколько раз подряд. «Ты в порядке?» «Я уже могу вернуться?» «Твоя одежда мне мала, ты гребаный дрищ» Кастиэль успевает только набрать: «Я в порядке», прежде чем кто-то стучится в дверь. Это Эстер. Наверное, его мама предложила ей вернуться. – Я сожалею о своей реакции, – говорит она, явно пытаясь перебороть себя, поэтому Кастиэль позволяет ей продолжить. – Я люблю тебя, Кастиэль, – вздыхает она, – мне просто интересно… если бы твой отец не… стал бы ты пытаться... Кастиэль негодует при упоминании отца – ни его цели и намерения, ни он сам, возможно, даже не существовали. И последнее предложение, скорее всего, было бы: «Стал бы ты пытаться быть геем?», но, к счастью для Эстер, она не договаривает. – Это не имеет значения, – заключает Эстер, – ты тот, кто ты есть, и я буду стараться… быть более понимающей. – Спасибо, – прерывает он. Это не самое вдохновляющее извинение в мире. Она вздыхает. – Я стараюсь, Кастиэль. – Не груби Дину больше. – Ты из-за этого разозлился? – И из-за этого тоже, – он скрещивает руки на груди. – Хорошо, – кивает она, как будто старается убедить себя. Кастиэль чувствует сожаление, вспоминая все моменты своего детства, когда он приносил ей свои рисунки и рассказы, которые написал, она ворковала над ним и говорила, что очень им гордится. Эстер научила его французскому произношению. Эстер научила его петь свои любимые псалмы. Эстер читала ему «Лев, колдунья и платяной шкаф» каждый вечер перед сном. Она читала ему эту книгу три раза, потому что он просил. У нее не было своих детей, но она была здесь ради него, и она сделала для него даже больше, чем родной отец. Он все еще на нее сердится. Он не может понять, почему для нее так трудно это принять? Но он ее не ненавидит. Она касается его плеча. – Я надеюсь, мы сможем поговорить в ближайшее время, – говорит она, – я пойду. Твоя мама ждет в машине. После того, как она уходит, он падает на кровать, хватается за телефон рядом с кроватью и пишет Дину. «Ты можешь вернуться. Они ушли» «Нормально, если с друзьями?» «В мою кровать? Не заинтересован» «В комнату, тупица» Кастиэль набирает в ответ «хорошо» и сразу же слышит стук в дверь. Заходит Дин, а следом за ним Руби и Чарли. – Боже, тут воняет сексом, – говорит Руби. Чарли морщит нос в знак солидарности. – Ревнуешь? – парирует Дин. – К тебе? – ухмыляется Чарли. – Напомни мне, сколько ты был в «завязке» без секса? – Вот почему я не понимаю, зачем пустил вас сюда, – говорит Дин. – Я тоже не уверен, – говорит Кастиэль. – Мы пришли поздравить вас с каминг-аутом перед твоей встревоженной семьей, Ангел, – говорит Руби, – так что… поздравляю. Анна извиняется, что не смогла прийти. – Ты в порядке? – спрашивает Чарли. Кастиэль кивает, а потом она сжимает его в объятиях. – Праздничная выпивка? – спрашивает Руби. – Сейчас одиннадцать утра, Руби. Она закатывает глаза и скрещивает руки. – Праздничная картошка фри? – Это звучит лучше, – соглашается он. – В столовую на третьей улице? – Именно, – говорит Руби. – Хорошо, но я не пойду в твоей одежде, – говорит Дин, кивая на дверь. – Леди, если вы не против. – Мы в любом случае не заинтересованы, – говорит Руби. – Руби, смешно. Руби и Чарли выходят, ухмыляясь и запирая за собой дверь. Дин сразу же подлетает к Кастиэлю, касаясь щеки и целуя. – Ты в порядке? Правда? – Буду, – говорит Кастиэль, – хотя мне обещали целый день в постели, и несколько часов мы с тобой уже потеряли. – Мы это наверстаем. Тебе в любом случае надо поесть, – Дин расстегивает джинсы и спускает их по бедрам. – Кстати говоря, эти шмотки замедлили у меня кровообращение. Могу я получить свои джинсы обратно, пожалуйста? Кастиэль хитро ухмыляется. – Мне показалось, что они тебе идут, – он приближается к Дину, проводит руками по спине, спускаясь к заднице, и сжимает ягодицы, – они выдвинули на первый план некоторые из твоих лучших активов. – И некоторые из моих худших,– печально говорит Дин, проведя рукой по своему животу. Кастиэль смотрит на свою футболку на нем, из-под которой показались несколько сантиметров кожи над нижним бельем. Джинсы Кастиэля оставили на талии Дина слабые красные следы. Кастиэль проводит по ним пальцами, а затем импульсивно опускается на колени и целует их. Проводит языком по животу Дина, и тот шипит его имя. – Я люблю тебя таким, какой ты есть. – Номер один в мире неразгаданных тайн. Кастиэль смеется и втягивает воздух, прижимая нос к мягкой бархатистой коже около пупка. – Я не могу поверить, что ты так считаешь. Ты действительно не понимаешь, как ты великолепен? – он целует живот Дина и снова поднимает на него взгляд, – но дело не только в этом, конечно. – Кас… – Я должен показать тебе… – Кас, если ты проведешь еще хоть немного времени, стоя передо мной на коленях, мы не пообедаем… – Какая прекрасная идея, – Кастиэль пропускает большие пальцы под резинку трусов Дина и тянет их вниз. Он отпускает их, и они приземляются около его лодыжек. Член Дина уже твердый, головка блестит темно-розовым цветом. Кастиэль пропускает его между губами и обводит языком головку. – Чарли и Руби нас ждут, Кас. Кастиэль берет член Дина в руку. – В чем смысл иметь друзей, если они не подождут тебя, пока ты отсасываешь своему парню перед обедом? – спрашивает он. – Кроме того, праздничный минет лучше праздничного обеда, учитывая случай, – он облизывает губы и выжидающе смотрит на Дина. – В таком случае, – говорит Дин, – я думаю, они могут подождать. Следующие несколько недель проходят как в тумане. Они не могли не держать друг друга за руки. Багровый синяк под глазом Кастиэля проходит, и теперь он снова может ходить в зал с Руби, и та постоянно пинает его под зад, потому что он отвлекается. Он пытается научить Дина, но, в конечном итоге, они оба оказываются на полу в пустом тренажерном зале. Кастиэль впервые в своей жизни получает B+ у профессора Барнс, и его это даже не волнует, потому что домашней работой он просто занимает время, когда не проводит его с Дином. Их постоянные касания и уединение являются «вульгарными», по мнению Руби, и «может быть, немного чересчур» со слов Чарли, и «довольно откровенные и милые» по мнению Белы. Он не может себя заставить переживать об этом. Все почти идеально. Правда, он до сих пор не рассказал Дину, что прочел его рассказ. Каждый раз, когда он собирается ему рассказать, они всегда целуются, касаются друг друга или занимаются сексом, или смешат друг друга, или заканчивают делать какие-то из этих вещей, или только собираются за них взяться. Кастиэль не может представить, что все это может вдруг остановиться, если он признается. Мысль, что все закончится, преследует его. Он просыпается в своей кровати, прокручивая в голове проблему и тихо прислушиваясь к спокойному дыханию Дина, лежащего рядом. Существует только один способ избавиться от этого призрака прошлого, но Кастиэль боится. Большую часть времени все в порядке. Есть опасения о рассказе, где-то в глубине его сознания. Даже с семьей он достигает понимания: мама звонит и рассказывает о поисках новой церкви, и он вежливо слушает ее. Однажды Эстер даже удается цивилизованно поговорить с Кастиэлем. К его удивлению, она очень интересуется его переводческой работой. Кастиэль каждый день изучает копии изображений Миссури, которые она выдает ему почти ежедневно. Он едва ли достигает хоть какого-нибудь прогресса. Ему крупно везет, когда удается прочесть символ или два, не говоря уже о словах. Он говорит Дину, что эта работа успокаивает. Он часами рассматривает изображения, перерисовывая блеклые надписи на табличках, переворачивает и меняет их по мере необходимости, пытаясь угадать общую идею. Дин любит смотреть на исписанные страницы под руками Кастиэля, заполненные непонятными каракулями. Когда Кастиэль впервые показывает ему проект, он говорит: – Это круто. Выглядит, как «Код да Винчи». Кастиэль закатывает глаза. – Слишком круто для Дэна Брауна, да, Кас? – Дин не смеется над ним, но ему по-прежнему кажется, что Дин смеется. – Ты тоже слишком хорош для него. Ты работаешь в писательской мастерской, – Кастиэль поднимает нос от бумаги, – кроме того, это гораздо интереснее моего перевода. Дин ему улыбается, и они возвращаются к работе. Дин сидит на кровати Кастиэля, подогнув ноги, и оставляет пометки на полях листочка, где написаны несколько его коротких рассказов для мастерской. Время от времени он останавливается, зачитывая пару строк из этих историй Кастиэлю, чтобы он все же понял, как далек Дин от звания лучшего писателя в классе. Кастиэль все еще не рассказал Дину, потому что до сих пор он никогда не делился своими рассказами, ни одним предложением. Это доставляет еще немного мучений, когда он говорит Дину, что тот прекрасно пишет. Высшая степень злоупотребления доверием. Сейчас внимание Кастиэля приковано к просмотру записей перевода, разложенных на полу комнаты в виде сетки. Он не уверен, что это как-то сдвинет его работу, но это, по крайней мере, помогает смотреть на все сразу. Возможно, тут есть какая-то закономерность. Он стоит на коленях, опираясь одной рукой, чтобы пометить самый дальний ряд изображений, когда Дин издает невнятный шум. – Ты должен больше работать в такой позе, – говорит Дин, – я уверен, что это открывает перед тобой новые перспективы, или, хм, вызывает приток крови к мозгу. – По крайней мере один из нас считает это стимуляцией, – сухо отвечает Кастиэль. Он разочарован, что разглядывание всех изображений вместе все же не дает нужного результата. Дин громко смеется, но сразу же останавливается. Кастиэль слышит, как он елозит по кровати и наклоняется вперед. – Эй, а почему ты эти две картинки друг от друга так далеко положил? – спрашивает он, указывая рукой на картинку в верхнем левом углу, а потом переводя на изображение справа от центра. – Я имею в виду, я знаю, что я не такой же блестящий и лихой герой Дэна Брауна, как ты, но для меня они похожи. На обрывке бумаги в углу сетки Кастиэля изображена часть расколотой глиняной таблички с ивритской буквой «lamed» на ней, похожей на зигзаг молнии и переводящейся на английский как «L». Левый край обломан и зазубрен, но Кастиэль может с трудом различить нечто, похожее на вертикальную линию у самого края. Это не очень помогает – многие символы начинаются с вертикальной линии. Лист бумаги в центре сетки имеет аналогичное изображение – фрагмент таблички. Все его края зазубрены, и Дин прав: правый край идеально выглядит для второго фрагмента. Первый символ не разглядеть, но Кастиэль замечает, что горизонтальные линии в верхней строчке немного короче. Эти две линии могли бы легко подойти к «B» или «V», которые начинаются с вертикальной линии справа. Кастиэль хватает изображения и кладет их рядом друг с другом, и они действительно выглядят подходящими. Библейский иврит пишется без гласных и без пробелов, что является самой большой проблемой при переводе фрагментов. Буквы «L» и «V» могут быть частью какого-то слова. Кастиэль подбирает возможные гласные и понимает, что это может быть слово «Lev». – Дин, ты гений, – Кастиэль вскакивает, хватает лицо Дина ладонями и целует его в губы. – Почему? Что я сделал? – Это слово! Я должен рассказать Миссури, если я увижу что-то, и я почти уверен, что два этих фрагмента идут рядом, – слишком быстро говорит Кастиэль. Он смотрит на часы – сейчас двадцать пять минут пятого. Миссури должна быть в своем кабинете и, наверное, если он успеет прийти до пяти, то она достанет для него ключи от хранилища. Он хватает листы и натягивает свои ботинки. – Что бы это ни было, это должно быть захватывающе, потому что ты явно не настолько сумасшедший, как герой Дэна Брауна. – Я должен рассказать Миссури, – повторяет Кастиэль. – Ну, если они решат переименовать после этого галерею, убедись, что там будет и мое имя тоже. Я заслужил, – ухмыляется Дин, но Кастиэль уже звонит Миссури, спрашивая, может ли она дать ему разрешение посмотреть амулеты. – Конечно, Кастиэль, но зачем? Нашел что-то? – Я думаю, да. Мне кажется, фрагменты 41 и 17 подходят друг другу. Такое же возможно? Их откопали в одном месте? – Это возможно, – говорит она. Он слышит, как она листает страницы, рассматривая свои копии фотографий. – Ну, посмотрим, – выдыхает она. – Почему бы тебе туда не сходить и не узнать? Я позвоню охраннику. Кастиэль бросает трубку и завязывает ботинки. Дин все еще сидит на кровати с папкой рассказов. – Чего ты ждешь? – спрашивает Кастиэль. – Не помню, чтобы меня приглашали. Кастиэль поднимается и хватает бумаги и ключи. Он кивает на дверь, а Дин весело качает головой. – Хорошо, хорошо, подожди только. Кастиэль дает Дину полторы минуты, чтобы тот обулся, а потом хватает его за руку и тащит по кампусу. Он подозревает, что Дин молча смеется над ним, но ему все равно. Смотритель раскладывает небольшие глиняные таблички на металлическом столе, вокруг царит только прохлада и сухость, даже свет кажется холодным. Он протягивает латексные перчатки, Дин демонстративно щелкает перчатками на запястьях, натягивая их, и ухмыляется Кастиэлю. Смотритель оставляет их одних. Кастиэль довольно быстро находит фрагменты 41 и 17. Он внимательно и осторожно прикасается к ним. – Это потрясающе. Смахиваешь на Индиану Джонса, Кас, – Дин смотрит на Кастиэля, соединяющего два фрагмента. Он стоит очень близко к нему и кладет подбородок ему на плечо. – Ты собираешься стать археологом? Надо достать тебе кнут. Кастиэль едва его слышит, но тепло приливает к щекам. – Дин, – говорит он низким голосом, отражающимся от металлических стеллажей и бетонных стен хранилища. – Что, мы не можем шутить перед артефактами? Кас, они нас не слышат. – Я пытаюсь запомнить важный момент откровения. – Не моя вина, что ты так неудержимо пытаешься сосредоточиться. Фрагменты не подходят друг другу идеально, их края истрепались спустя столько лет, глина крошится. Но все же они могут быть продолжением друг друга. Кастиэль представляет одним целым, линия разлома извилистой кривой пересекает центр, формируя часть символа. Он вспоминает слова Бобби о том, как ему нравилось соединять отдельные вещи в единое целое. Он почти улыбается тому, насколько это точно. Некоторое время Дин молча наблюдает за его руками в белых перчатках, соединяющих фрагменты. – Ты сказал, что это было слово. Что за слово? Дерево? Собака? – Не уверен, что это слово, – говорит Кастиэль. – В библейском иврите не пишут гласных и пробелов, так что там, возможно, есть еще буквы, и у меня на самом деле нет никаких доказательств этого. – Видимо, это на самом деле пошлое слово? Задница? Член? Стояк, дрочка? Не говори мне, что мы бежали по кампусу, чтобы собрать порнографические таблички. Нет, на самом деле это было бы круто. Возвращается смотритель, и Дин виновато отскакивает от Кастиэля. Он старается поддерживать серьезный, изучающий и невинный вид. Она простодушно им улыбается: – Мне очень жаль, но мы закрываемся через десять минут. Вы нашли то, что искали? – Да, – отвечает Кастиэль, – спасибо. Теплый и яркий солнечный свет падает на них, когда они выходят из галереи. Кастиэль вздрагивает после холодного света хранилища. Сейчас кампус покрыт весенней зеленью, и студенты сидят, как цветы на газоне, застилая его яркими одеялами и делая вид, что учатся. Великолепный день. На полпути к комнате Кастиэля в общежитии Дин подталкивает его и спрашивает: – Что ты улыбаешься? Кастиэль качает головой. – Ничего. Это просто… Это был хороший вопрос. – Ты мне все еще не рассказал, что это было за слово. – Сердце, – отвечает Кастиэль. – «Lev» означает сердце. После небольшой паузы Дин преувеличенно вздыхает. – Древние романтические рассказы, да? Порно было бы намного круче, – он печально качает головой. – Должен сказать, Кас, это не очень подходит для твоего будущего Индианы Джонса. – Ну, ты можешь переписать эту часть, когда будешь писать мою биографию. – Всемирно известный археолог-шифровальщик Кастиэль Милтон выдохнул… Кастиэль толкает его в плечо. – Если превратишь меня в героя Дэна Брауна, я тебя никогда не прощу. Дин обнимает его за талию, притягивает к себе и целует, прямо посередине кампуса. Это ярче, чем солнце, слаще, чем весна. Дин целует его в челюсть и в место прямо под ухом. – Хотя ты мог бы, – говорит он. – Мог, – соглашается Кастиэль. – Ты даже не выяснишь, от чего твое дыхание сбилось… – произносит Дин, пока его правая рука скользит вниз и обхватывает упругую ягодицу Кастиэля. Он сжимает ее и ждет реакции, но тот старается не подавать вида, лишь слегка приподнимает брови. Дин усмехается. Он наклоняется так близко, что кончики их носов соприкасаются. – Да ладно, Кас, я же знаю, что ожидание тебя убивает. Кастиэль сохраняет нейтральное выражение лица и голос: – Я надеюсь, что это было из-за известного на весь мир писателя Дина Винчестера, сосущего мой член. – Ну, на самом деле ты откровенничал по поводу нескольких древних табличек, которые могут спасти мир, то… – Дин облизывает губы, – звучит неплохо. В общежитие они возвращаются даже быстрее, чем уходили. Как только дверь оказывается закрытой, Дин прижимается к Кастиэлю и стягивает с него футболку. Хотя на самом деле это футболка Дина. Дин не может носить джинсы Кастиэля, но они очень любят меняться рубашками. Руби замечает это сразу и отпускает комментарий, что так его гардероб станет лучше, на что Кастиэль только закатывает глаза. Ему все равно, как он выглядит; ему просто нравится запах, ощущение и то чувство, когда он носит одежду Дина. Дину это тоже нравится. Дин кусает его за шею, посасывая чувствительное место под ухом, рядом со скулой. Он водит руками по бедрам Кастиэля, залезает под футболку, гладя большими пальцами кожу. Кастиэль подталкивает его вперед. – Не здесь, – шепчет он. – Кровать. Дин позволяет Кастиэлю вести его к кровати. Он срывает с Дина футболку и вместе со своей кидает на пол. В последнее время у них было много практики, чтобы научиться раздевать друг друга и падать на кровать обнаженными. Кастиэлю нравится, когда они оба голые, но было кое-что, о чем он пока не говорил – как ему понравился их частично одетый секс на заднем сидении Импалы. Сейчас они владеют друг другом, свободно касаются, их руки кружат по коже хорошо изведанными путями. Хотя есть еще немного мест, куда они не добрались. Кастиэль не хочет давить на Дина, и если Дину нравились медленные ласки и поцелуи, он действительно не хотел отказываться от этого. Дин ласкает языком красноватые отметки на его тазовых косточках, и его щетина колет достаточно сильно, чтобы Кастиэль начал корчиться от прикосновений. – Боже, твои бедра, Кас, – говорит он, задыхаясь и целуя нежную кожу. Руки Дина путешествуют вниз по бедрам, спускаясь к ногам. – Твои ноги, – коротко подстриженные ногти Дина скользят по коже вниз, а потом возвращаются на бедро и зарываются в темные коричневые волосы между ног. Дин слегка наклоняется вниз и кусает внутреннюю сторону бедра, всего лишь легкое касание острых зубов до чувствительной кожи. Кастиэль дергается, и его член трется об живот, рваными полосами размазывая по нему смазку. Он кладет руку Дину на голову, зарываясь пальцами в короткие волосы, и направляет Дина определенным курсом. – Твой член, – добавляет Дин. Кастиэлю даже не надо на него смотреть – он знает, что Дин пошло улыбается; Дин заглатывает член без всяких колебаний. «И уста твои прелестны». Фрагмент песни застревает в голове у Кастиэля. Он повторяет его, не понимая, откуда он взялся. «И уста твои прелестны, и это и есть любовь». Губы Дина плотно обхватывают ствол, языком он скользит по щелочке, ритмично опуская голову вниз, стоя на коленях перед Кастиэлем. Хорошо, так хорошо, что яйца Кастиэля сжимаются от боли и тяжести, когда он смотрит на Дина. «И весь он – самый желанный». Кастиэль почти смеется вслух, когда понимает, о чем думает. Это его домашнее задание. Это «Песнь Песней». Библия. Он думает о Священном Писании, когда Дин сосет его член. Кастиэль дергает Дина за волосы, и тот останавливается. Его взгляд обращен к Кастиэлю. – Иди сюда, – зовет Кастиэль, и Дин выпрямляется ему навстречу. Кастиэль целует его, слизывая соленый пот. На мгновение он останавливается и смотрит на Дина, на его растрепанные светло-русые волосы, на ярко-зеленые глаза и такие же яркие, пухлые губы. «Голос любимого моего! Вот он идет». – Ты говорил мне, что когда-нибудь прочтешь Библию, Дин. – Мы действительно говорим о пути к Богу, пока я сосу твой член? – Что, если я прочту тебе? Дин пожимает плечами. – Не похоже на самый сексуальный материал для чтения, но знаешь, мне нравится, когда ты говоришь. Кастиэль снова целует Дина, раздвигая его губы и просовывая язык ему в рот. Он отклоняется назад, и Дин в ожидании моргает. – Это в Библии? – «Целуй меня поцелуями уст своих», – шепчет Кастиэль начало «Песни», продолжая на иврите с хорошим произношением: – Yishakeni minshikot pihu. Дин целует его в ответ. – Неплохо для Библии. Кастиэль кивает и продолжает. – Ki-tovim dodeikha miyayin, – он тянет каждый слог, старательно вытягивая язык и губы, и длинные гласные, перемежающиеся с согласными, вырываются прямо из горла. Он впечатывает слова в кожу Дина, импульсивно целует его в подбородок и спускается вниз по шее. – «Ибо любовь твоя лучше вина». Кастиэль долго переводил «Песнь Песней», но недостаточно долго, чтобы выучить ее и на иврите, и на английском. К счастью, сейчас это необязательно. Он кусает Дина за мочку уха, а затем говорит: – «Голос любимого моего, вот он идет», – голос становится ниже и грубее, чем обычно. – Кас, – Дин поворачивается к нему, а потом снова целует, на этот раз они держат друг друга за талию, и их бедра двигаются навстречу. – «Любовные ласки твои превыше вина… Справедливо любят тебя». Думая о строках стихотворения, Кастиэль вспоминает, как когда-то он обнаружил симметрию в «Песне Песней», и у него появляется идея. Он садится и поворачивается, а когда снова ложится на кровать, его взгляд упирается Дину в ноги. Это неудобно на маленькой кровати, но стоит попробовать. Кастиэль берет член Дина в руку и бросает взгляд через плечо, в изголовье кровати. – Я хочу кое-что попробовать. – Это тоже есть в Библии? – Может быть, в расширенном издании. Дин догадывается, чего хочет Кастиэль, и быстро ложится на кровати так, что его лицо оказывается напротив члена Кастиэля. – Больше похоже на порно-пародию, – говорит он. Они ерзают, устраиваясь поудобнее и сгибая колени, чтобы поместиться на кровати. Кастиэль скорее чувствует, но не видит, как Дин снова берет в рот его член, и от неожиданности слегка задыхается. – «И уста твои прелестны», – бормочет он, – «это и есть любовь». Он заглатывает член Дина, и теперь он не может говорить. Член заполняет рот, и ему очень нравится это чувство. Он заглатывает сильнее и чувствует, что Дин делает то же самое. Его губы и язык двигаются неаккуратно и незамысловато, и когда член Дина выскальзывает у него изо рта, на щеке остается влажная полоска слюны. Кастиэль целует его, прежде чем снова скользнуть губами по стволу. Он не может сосредоточиться, когда язык Дина начинает кружить по головке его члена. Ничего особенного, кроме члена Дина у него во рту, и его собственного члена во рту у Дина, и Дин ласкает его, перекатывает яички и гладит нежную кожу за ними, а Кастиэль дрожит от удовольствия. Он любит взаимность этого акта, взаимное обладание. Он представляет, как они выглядят сверху, симметрия их тел написана на белой странице простыни, оба они взаимосвязаны и складываются воедино, как две части головоломки. Ani l’dodi v’dodi li. «Я – для любимого моего, а возлюбленный – для меня». Мысль ударяет, как молния, пронизывая все тело, озаряя все на секунду и уходя в никуда. Он не может этого сказать, еще нет. Он крепко хватается за Дина, бурно кончая ему в рот. Мгновение спустя Дин наполняет его рот тугой струей спермы, и он все проглатывает. Кастиэль выпускает изо рта член Дина и кладет голову ему на бедро. Дин делает то же самое, и они улыбаются друг другу, выбившиеся из сил. «Ибо я любовью болен». В конце концов он перекатывается на спину и ложится рядом с Дином, глядя в потолок. Дин нащупывает руку Кастиэля, он кладет его пальцы поверх пальцев Дина, и тот, беря его за руку, выводит круги на ладони подушечкой большого пальца. – Как думаешь, это была порно-пародия на Библию? – лениво говорит он. – Может, нам стоит написать одну такую. Кастиэль садится, проводит рукой по рту и пожимает плечами. – Внеси это в свой список, сразу после твоей книги, вдохновленной моей пока еще захватывающей жизнью. Дин ухмыляется, растягиваясь на кровати, все еще восхитительно обнаженный. – Лучше ничего не говори про мои навыки минета. Или про мои писательские навыки. Кастиэль качает головой и смеется. Для двух человек, одержимых писательством, между ними слишком много невысказанных слов. Тревожное чувство будит Кастиэля посреди ночи. Его бессонные часы сохраняются в тайне, так как обычно Дин спит у себя дома, потому что боится, что Бобби и Сэм забудут поесть, поспать, не выключат духовку, если его там не будет и он не позаботится о них. Кастиэль не видел никаких доказательств в поддержку этого страха, казалось, что Бобби и Сэм вполне компетентные в этом люди, но он все же не торопит события. Он не хочет будить Дина своим беспокойством. Кастиэль очень удивлен, когда Дин просит остаться на ночь в одно из воскресений. – Тебе не нужно быть дома? – Они смогут держать оборону в течение одной ночи, – говорит Дин. – Бобби не против? – Кастиэль вспоминает их короткий разговор в День благодарения, в котором Бобби оказался очень проницательным. «Не разбей ему сердце». Кастиэль желает исполнить это обещание. – Насчет нас, ты имеешь в виду? Бобби не вникает в это дерьмо, если ты меня правильно понимаешь, – усмехается Дин, но потом серьезно добавляет: – Он разозлился, когда узнал о драке в «Доме у дороги». Кастиэль кивает. – Я имею в виду, что мы спим вместе. Моя мама приняла наши отношения, но… она не была очень рада насчет секса. – Уверен, что это типично для родителей, Кас, – пожимает плечами Дин, стягивая футболку и джинсы. – Что ты хочешь, чтобы она сделала? Дала пять? Купила цветов? Стягивая футболку, Кастиэль останавливается и корчит рожицу, а Дин смеется над ним. Кастиэль не спрашивает, почему Дин остается именно сегодня. Он просто позволяет Дину залезть к нему в постель и обнимает его за талию. Они должны согнуть колени так, чтобы их ноги не свисали с кровати, и две пары длинных подогнутых ног совсем не оставляют в кровати свободного места. Кастиэль не возражает. Он проводит пальцами по волосам Дина, пока не слышит его размеренное дыхание. Кастиэль хочет заснуть, но не может. Вокруг черно, как смоль, когда в следующий раз он открывает глаза. Видны только красные мигающие цифры: 2:38 ночи. Так привычно. Иногда он встает, чтобы почитать книгу, если совсем не может заснуть, но он не хочет беспокоить Дина. Он снова закрывает глаза, надеясь, что звук дыхания Дина поможет ему заснуть. И тогда он понимает, что Дин тоже не спит. – Дин? – Извини, если тебя разбудил. – Ты не разбудил. Ты в порядке? – Да, я просто… все хорошо. – Очевидно, – Кастиэль понимает, как грубо это звучит, и сразу жалеет об этом. – Я имею в виду... Я бы послушал, если хочешь. Дин молчит в течение долгого времени, и Кастиэлю кажется, что он вовсе не заговорит. Он слышит, как Дин делает глубокий вдох. – Завтра моя очередь на критику моего сочинения, и я это ненавижу. Кастиэль чувствует себя виноватым. Он был тем, кто посоветовал Дину подписаться на этот курс. – Я имею в виду, Памела крутая, и мне понравилось это писать, но, господи, они просто чертовски докапываются до меня и говорят такое дерьмо, – вздыхает Дин. – Я всегда стараюсь быть милым, но иногда люди как будто наступают тебе на горло, когда критикуют твое дерьмо. Кастиэль хотел бы поговорить с любым, кто когда-либо оскорблял Дина или его сочинения. – Что они сказали? – Я не знаю, это глупо, я не должен был мешать тебе спать. – В любом случае я проснулся. – Они сказали, что один из моих персонажей был «нереальный», но… это был я. Они не знают этого, но это так. Была огромная дискуссия о его нереальности, потому что никто не может быть таким реальным и никто не может быть таким героем… – Дин шипит с отвращением. – Я не хотел показать себя героем. Я просто пытался рассказать историю. – Конечно, – говорит Кастиэль, – ты бы никогда себя так не описал. Но всегда есть люди, которые заставят других верить в это. – Я не знаю, Кас, это было как… Они обвиняли меня в неправильности моих воспоминаний, называли лжецом. Я не герой. Черт, мне повезет, если я когда-нибудь им стану. – Ты герой, Дин, – возражает Кастиэль, – ты спас Сэма из огня, когда тебе было четыре. Это… Дин застывает. Кастиэль закрывает глаза. Он только что сдал сам себя. – Я никогда тебе этого не рассказывал, – тихо говорит Дин. Он отстраняется от Кастиэля и встает с кровати. – Я никогда никому не говорил, кроме того сочинения, и они ни хрена мне не поверили. – Дин, я… – Кастиэль садится. Его трясет, и слова «Я могу объяснить» застывают на языке. – Ты что, Кас? Копался в этом дерьме, пока не нашел? – Дин широко размахивает ладонями в воздухе, а затем резко опускает их. Он наклоняется и берет свою одежду с пола, натягивая джинсы и футболку отрывистыми движениями. Он смеется, и его смех скрежетом разносится по комнате. – Знаешь, что самое смешное? Я почти решился тебе кое-что показать. Но ты же не мог подождать, да? – он прерывисто вздыхает. – Я не могу этого вынести. Мне нужно подышать. – Дин, пожалуйста… Но Дин уже полностью одет и выходит из двери. Кастиэль даже не знает, что бы он сказал в первую очередь, чтобы защитить себя. Он прислоняется к холодной стене позади кровати, голова пуста, и теперь ему точно не уснуть. Нервный, невыспавшийся Кастиэль не идет на занятия в понедельник утром. Он не может прекратить разглядывать телефон с надеждой и страхом одновременно. Но сейчас его очередь говорить, и, кажется, Дин не ответит на звонки. Внутри головы как будто спутались кустарники. Он вряд ли сможет разобраться в своих мыслях, опасаясь их колючек. Это будет кровавый процесс – вытаскивание чего-либо из этого беспорядка. Он берет в руку ручку и блокнот, садится на кровать, прислоняясь к стене, и ставит ноутбук на колени. «Дин», – начинает он. Эта часть довольно проста. Следующие слова приходят спустя долгое время. Больно снова переживать все это, описывая свои чувства на бумаге. В комнате тихо, слышно лишь, как ручка царапает по бумаге. «Прости». «Мне очень жаль». «Я очень сожалею». «Прости, что я прочел твой рассказ без разрешения. Я не должен был этого делать, и я знаю это. Ты можешь меня не прощать. Я просто хотел объяснить тебе». Он делает паузу. Это звучит приемлемо, не так ли? Он представляет, как Дин находит письмо, сминает и бросает в мусорную корзину. Кастиэль ничего не может с этим поделать. Он просто должен продолжать писать. «Я прочитал «Падение Трои» не совсем случайно, хотя он попал ко мне в руки, возможно, преднамеренно. Я никогда бы не стал искать его специально. Профессор Барнс отдала мне его, когда возвращала мои работы. Я не знаю, зачем. Я не знаю, сделала ли она это нарочно. Я знаю, что немедленно должен был отдать его обратно. Но я этого не сделал, и я уже не могу ничего изменить. Твоего имени не было на бумаге, но я знал, что это твое. Я понял это, как только прочел первое предложение. Это было замечательно, Дин. Ты красиво пишешь. Я несколько недель хотел тебе это рассказать. Я ненавижу себя за то, что не сказал. Это не дает мне спать по ночам. Я ждал нужных слов, нужного момента, но подходящий момент давно прошел, я думаю. Или, может быть, никогда не было этого момента. Я пойму, если ты не захочешь со мной разговаривать. Я пойму, если ты не захочешь меня видеть». Кастиэль вырывает страницу из блокнота и начинает заново, переписывая первые несколько абзацев текста. «Я только что написал «Я пойму, если ты не захочешь со мной разговаривать», но это ложь. Конечно, я постараюсь это понять. Я отпущу тебя, если придется. Но я надеюсь, что ты захочешь поговорить со мной. Пока я не хочу сдаваться. Но на всякий случай, если ты не захочешь со мной разговаривать, я бы хотел кое-что сказать. «Падение Трои» – очень сильный рассказ, но это начало истории, а не ее конец. Это история о поиске дороги домой. Я хочу этого для тебя – для тебя в этой истории и для тебя в реальности – едва ли не больше, чем для себя. И я думаю, мы оба сделаем это, вместе или нет. Говоря по-честному – я должен использовать это качество чаще, видимо – я надеюсь, что мы будем вместе. Иногда я вспоминаю ту первую ночь, когда я потерялся, а ты привел меня домой. Я не знаю, смогу ли я вернуть твое отношение. Я не знаю, куда я иду. Я не знаю, куда идет каждый из нас, но хочу идти с тобой». Кастиэль не подписывается. Он складывает страницу, встает с кровати, одевается и идет на почту кампуса. На улице стоит солнечная весенняя погода. Рука предательски дрожит, когда он опускает письмо в почтовый ящик Дина. В комнату он возвращается в оцепенении, сворачивается калачиком на постели, пока комнату заполняет солнечный свет, и засыпает. – Ты. Хочешь пойти по магазинам. Со мной, – Кастиэль уже несколько раз промотал в голове этот вопрос, но так ничего и не понял. Чарли ничего не покупает в магазинах, за исключением, может, футболок с надписями. Она носит толстовки и джинсы. Что она хочет делать в торговом центре? И почему она захотела пойти с ним? Не далее как на прошлой неделе Руби сказала: «Единственный раз, когда ты не одевался как чья-то тряпичная кукла и только-только ожил, это когда ты носил неоновые шорты для бега. Я не знаю, смеяться мне или плакать». – Прекрати, это звучит как конец света. У тебя есть машина, мне нужно платье. Все просто. Это ни капли не развеивает подозрения Кастиэля. Он очень мало внимания уделяет внешнему виду окружающих, в том числе и себе, но знает, что никогда не видел, чтобы Чарли носила платье. – Зачем тебе нужно платье? – Не твое дело, – Чарли скрещивает руки на груди. Она стоит над ним, пока он сидит, скрестив ноги, на своей кровати в окружении учебников и тетрадей. Сегодня четверг. Несколько дней назад Дин был с ним в этой постели. Просьба Чарли – скорее всего уловка, чтобы заставить его выйти из комнаты. Она могла бы легко попросить Белу отвезти ее в торговый центр. Бела носит платья, у нее есть машина, она живет в одном доме с Чарли, и скорее всего, любит ходить по магазинам. Было бы куда логичнее попросить ее. – Послушай, тебе не придется держать меня за руку все время. Мне просто нужно съездить. Ты можешь зайти в книжный магазин или еще куда-нибудь. Потом мы можем немного погулять, если ты хочешь. Вот и все. – Тебя Руби прислала? – Ладно, может быть, она говорила что-то о том, что тебя надо проведать – и еще что-то про додо, но я этого действительно не поняла – мы не виделись на обеде несколько дней, Кас. Это не часть какого-то заговора. Мы имеем право волноваться. Кроме того, про платье я не шучу. – Хорошо, – говорит он, и спустя сорок пять минут и рассказ Чарли о сюжетах нескольких видеоигр, а также тщательно не упоминая Дина, они приехали в торговый центр. Чарли дает ему указания, в какой части торгового центра они встретятся. Она ведет его в магазин, набитый женской одеждой, с громкой музыкой, танцами и яркими огнями, говорит ему, что они встретятся через тридцать минут, и оставляет его на свободе. Некоторое время Кастиэль бесцельно бродит по торговому центру, пока не видит магазин женского белья. Он не уверен, что заставляет его идти туда – прошло три дня, и Дин так и не ответил на письмо – но уже через несколько минут он оказывается стоящим перед прилавком с яркими и кружевными трусиками. Их разнообразие поражает: кружева, оборки, банты, хлопок, сетка, шелк, полоски, горошек, дни недели. Но он выбирает определенные – розовые и атласные. Девушка за кассой ему улыбается. – Ты такой милый, – говорит она. – Я уверена, ей понравится. Кастиэль забирает у нее пакет. – Надеюсь, ему понравится, – соглашается он. Девушка молча смотрит на него, пока он выходит из магазина. Чарли смотрит на сумку у него в руках, когда они снова встречаются. Она поднимает брови, но ничего не говорит. – Ты не рассказала про платье, – говорит он, указывая на сумку в ее руке, – так что я не расскажу про это. – Заметь, что я и не просила, – говорит она. Они молча идут в машину, и только когда садятся, Чарли говорит: – Итак. Дин. – Я впечатлен тем, как долго ты ждала. – Просто прикрой мою задницу. Я понимаю, ты недостаточно псих, чтобы вытолкнуть меня из движущегося автомобиля, но всегда была возможность, что ты бы оставил меня в торговом центре, если бы я спросила слишком рано. Кастиэль фыркает и качает головой. – Ты имеешь право на свое любопытство. – А я имею право на ответ? Вот настоящий вопрос. Обратная дорога к Мольеру кажется очень долгой. Кастиэль сдается и рассказывает Чарли, что случилось. Он опускает подробности – содержание рассказа и содержание письма – но говорит достаточно, и она понимающе кивает головой. – Это отстой, чувак, – говорит она ему, – но… Кастиэль винит во всем только себя. Ему не нужно, чтобы Чарли тоже это говорила. Он и так все знает. – Сколько языков ты знаешь, Кас? Он с удивлением смотрит на Чарли, а потом переводит взгляд на дорогу. – Английский, французский, немного иврит, хотя я не могу на нем говорить, мне кажется… – Итого, два с половиной, – прерывает Чарли, – это очень много слов, если сложить все вместе. Кастиэль молчит. К чему она клонит? – Просто говорю, что это отчасти иронично, знаешь. Кастиэль хмурится. Ему не нравится, что подразумевает Чарли, даже если он сам об этом думал. Выучив много слов, независимо на каком языке, он не научился общаться. – Прости, Кас. Не воспринимай все так. Поговори с ним, когда будет возможность. Это все, что я имела в виду, – он вздыхает, и она меняет тему: – Платье на свидание. Я обычно не хожу на свидания и не ношу платья, но… иногда приятно сделать что-то необычное. Он ничего не говорит насчет того, кто пойдет с ней на свидание, но у Кастиэля есть свои подозрения. Он не настаивает. – Я все еще не сказал, что у меня в пакете. – Чувак, поверь мне. Я не хочу знать. Она выходит из машины, но останавливается. – Эй, а ты проверял свою почту в последнее время? Может, он тебе не звонил, потому что написал ответное письмо. Или он, может быть, даже не получил его? Вот в этом проблема обычной почты. Медлительность. – Проверял, – говорит Кастиэль. Он проверил ее одиннадцать раз, начиная с вечера понедельника. Чарли грустно улыбается и благодарит за поездку. Кастиэль проверяет почтовый ящик во второй раз за день, на всякий случай. Там лежит лист бумаги, мятый и рваный. Он разворачивает его, думая, что увидит свое собственное письмо, и сердце останавливается. А потом он видит это. В самом низу страницы, синими чернилами и другим почерком выведены буквы: «Хорошо». Кастиэль несет листок перед собой всю дорогу до комнаты. Сердце скачет галопом. Он понятия не имеет, что чувствует. Он чуть не запинается о Дина, сидящего на полу и прислонившегося спиной к двери его комнаты. Кастиэль смотрит, как тот подтягивает ноги и встает. – Хорошо? – вырывается у него. – Хорошо, – повторяет Дин. – Что, черт возьми, это значит? – Мы можем поговорить внутри, а не в коридоре? Кастиэль глубоко вдыхает и обходит Дина, чтобы открыть дверь. Как только они заходят в комнату, он бросает пакет и прислоняется к двери, скрестив на груди руки. Дин стоит прямо перед ним, опустив руки по швам, пытаясь не дрожать. – Я написал «хорошо», потому что не знал, что еще сказать, понятно? Я не знаю, заметил ли ты, но мы полные мудаки по части разговоров. Кастиэль медленно кивает. – Так… Я предполагаю, что это значит «извинения приняты», или… или… может быть, это значит, что я должен был выслушать тебя в первый раз, а не убегать. Может, это означает, что я отреагировал слишком остро. Кастиэль опускает руки. – Не слишком. – Можем мы попробовать заново? Кастиэль быстро кивает. Становится легче дышать. Дин подходит к нему, касаясь его лица. – А в следующий раз, если ты сведешь меня с ума, я обещаю – я останусь, чтобы мы могли долго кричать друг на друга, а потом заняться животным сексом. Кастиэль почти смеется. – Хорошо, – говорит он. – Хорошо, – повторяет Дин, быстро целуя его в губы. – Неправильное слово, – ворчит Кастиэль, – ты мог бы написать «да» или «нет», или что-нибудь еще. – Не грузи, Кас, – Дин отступает назад, запинаясь о магазинный пакет. Он смотрит на него, замечая его впервые. – Что это? – розовая упаковка делает ответ очевидным. Дин приподнимает сверток и разворачивает бумагу, пока не находит трусики. Он осторожно поднимает их. – Кас, – он долго разглядывает атлас в руках, и поднимает взгляд, широко открыв глаза, – это извинение? – Ты уже принял мои извинения, – дразнит Кастиэль. – Беру свои слова обратно, – говорит Дин. Кастиэль сползает по двери, садясь на пол рядом с Дином. – Мне жаль, ты знаешь это, – говорит он серьезно. – Я прошу прощения за то, что прочел, и мне жаль, что я сразу тебе не рассказал. – Ты прощен, – говорит Дин, – мне очень жаль, что тебе пришлось столько ждать, чтобы я сказал это тебе, но… Я бы, наверное, тоже прочитал. И ты это сделал. В этом никто не виноват. Кроме, может быть, Памелы, но я ей этого никогда не скажу. – Ты хороший писатель, Дин. – Лесть, да? – говорит Дин. – Лесть и обещание секса. Это извинение становится все лучше и лучше, – он снова смотрит на трусики, – но ты не можешь все исправить сексом, ты это знаешь. – В большинстве случаев, – соглашается Кастиэль. – И это не лесть. Это правда, – он достает из кармана ножик, берет у Дина трусики и срезает этикетки, а потом отдает обратно. – Я надеялся, что ты наденешь их. Для меня. Дин медленно сглатывает. Он не двигается, и Кастиэль берет инициативу на себя, поднимая одну из ног Дина себе на колено и расшнуровывая ботинок. Глаза Дина внимательно следят за его пальцами, пока он развязывает узел. Кастиэль двумя руками снимает ботинок, ставит его в сторону и снимает носок. Он проводит пальцами по голой стопе, и Дин начинает дрожать. Кастиэль подавляет улыбку, принимаясь за второй ботинок. Когда вторая нога Дина оказывается голой, Кастиэль медленно и осторожно проводит пальцами по ступне. Дин качает головой и сдерживается, чтобы не засмеяться. – Кас. – Боишься щекотки? – Только потому, что ты касаешься моих ног, гребаный извращенец. – Это мило. Дин корчит рожицу. – И когда я говорю «милый», я имею в виду «брутальный» и «дико возбуждающий», – продолжает Кастиэль. Дин фыркает, а Кастиэль поднимает его ногу со своего колена и ползет вперед, пока не оказывается сидящим на бедрах Дина, широко расставив ноги. Он стаскивает клетчатую рубашку с его плеч и хватает подол футболки, стягивая ее через голову, и Дин оказывается под ним в одних джинсах, – и «милый», – Кастиэль наклоняется вперед и целует Дина, прежде чем тот успеет что-нибудь сказать. Дин сразу же отвечает, открывает рот шире, позволяя Кастиэлю углублять поцелуй. Кастиэль чувствует, как Дин водит руками по нижней части спины, пытаясь подцепить его футболку. Он не разрывает поцелуй, спуская руки по талии Дина к ремню на джинсах и расстегивая его. Он чувствует его твердый член через ткань, проводит по нему рукой, и Дин стонет ему в рот. После этого Кастиэль разрывает их поцелуй. Он пользуется возможностью и снимает свою рубашку, чувствуя, как Дин расстегивает ширинку на его джинсах. Кастиэль втягивает воздух, чувствуя, как он проводит пальцами по его члену. Дин ухмыляется, глядя на него. Кастиэль поднимается с коленей Дина и стаскивает с него джинсы. Тот отрывает свои бедра от пола, и Кастиэль раздевает его полностью, стаскивая боксеры. Затем он тянется назад, подбирая трусики. Он подносит их к Дину, и тот кивает. Кастиэль натягивает трусики на его лодыжки и тянет их наверх, слегка одергивая, чтобы атлас расправился на ягодицах. В конце Кастиэль накрывает тканью член и мошонку. На его джинсах уже появилось темное пятно от смазки. В трусиках Дин великолепен. Конечно, он всегда великолепен, но сейчас он кажется таким аппетитным, особенно когда на его мускулистые бедра натянут кусочек атласной ткани. Дин встает и подходит к зеркалу, рассматривая себя во весь рост. Он краснеет – это никогда не перестанет быть очаровательным – но взгляд полон решимости. Пальцами правой руки он проводит по атласу, гладит член и кончиком указательного пальца пробегается по белому кружевному поясу. Он застенчиво улыбается, и Кастиэлю кажется, что сейчас он видит что-то личное. Спустя мгновение Дин приглашающе смотрит на него. Кастиэль встает, стягивая джинсы и трусы. Он подходит к Дину и проводит рукой по его плечу. Другую руку он кладет на его бедро, сжимая в руке атлас. Потом он наклоняется и целует его в щеку, спускаясь поцелуями по шее. – Ты только посмотри, – он делает паузу, пытаясь найти хоть одно адекватное слово, – ты очень, очень хорош. Он прижимается к Дину так, что его член начинает тереться об атлас. Кастиэль идет вперед, заставляя Дина двигаться к кровати. – Садись, – говорит он. Дин садится на край кровати. Кастиэль раздвигает его колени и садится между ними, наклоняется и проводит языком по члену Дина сквозь трусики. Через тонкий атлас просвечиваются вены на члене, и Кастиэль проводит по ним кончиком языка. Ткань темнеет после каждого прикосновения. Дин кладет руку ему на голову. Кастиэль залезает пальцами под трусики, когда Дин его останавливает, положив одну руку на подбородок и наклонив его голову назад. – Кас, – зовет он, – иди сюда. В замешательстве Кастиэль встает с колен и садится на кровать рядом с Дином, но он уже быстро перемещается к изголовью, освобождая для него как можно больше места. Он откидывается на подушку, а Кастиэль снова устраивается между его ног. – Кас, я… – шепчет Дин, нервно сглатывая и смотря куда-то вниз. Потом, собравшись, он поднимает взгляд на Кастиэля. – Трахни меня. Член Кастиэля дергается, но мозг за ним не успевает. – Сейчас? – Да, сейчас, – говорит Дин, мягко добавляя, – ты дум… Кастиэль сразу же кивает и встает с кровати в поисках флакончика со смазкой, спрятанного в задней части его ящика с нижним бельем. Они никогда не поднимали эту тему, но, конечно, он всегда хотел, хотел узнать Дина как сейчас, и чтобы Дин знал его так же. Он бросает флакончик Дину, который легко его ловит и ставит в сторону. Сам он стягивает трусики, аккуратно вешая их на спинку кровати. Кастиэль заползает на кровать, садясь между коленями Дина, и снова его целует, улыбается и шепчет: – Да. – Понял, – иронично улыбается Дин. – Как ты хочешь?… – Кастиэль хватает его бедра и тянет его вниз, пока Дин не оказывается лежащим на спине, а его бедра касаются внутренней стороны бедер Кастиэля. Дин смотрит на Кастиэля, на его руки. – Святое дерьмо, – выдыхает он. – Я хочу видеть твое лицо, – объясняет Кастиэль. Дин молча кивает, а Кастиэль пытается не выглядеть чересчур самодовольным. Ему кажется, что ни один из других партнеров Дина не обладал такой силой, чтобы перетаскивать его – это нужно запомнить. Он выливает немного смазки и нагревает ее в руках. Даже сейчас, когда его член болезненно ноет, когда он так близок к Дину, Кастиэль колеблется. Что, если ему будет больно? Что, если он сделает что-то не так? Дин хватает его за запястье, обхватывая руку и притягивая Кастиэля к себе. Он наверняка стесняется попросить, но сейчас он решается. Кастиэль осторожно скользит хорошо смазанным пальцем внутрь. Удовлетворенный вздох, издаваемый Дином, – это все одобрение, что ему нужно. Тем не менее, он двигается медленно, кружась, раздвигая, испытывая пределы их терпения. Кастиэль думал о возможности ласкать его пальцами и прежде, но, в основном, как о прелюдии к сексу. Он не понимал, как интимно и поразительно эротично это может быть: раскрытый Дин перед ним, абсолютно расслабленный, лишь слегка по кругу водящий бедрами. Кастиэль понимает этот жест как желание получить больше, но игнорирует его. У них есть время. – Кас, пожалуйста. Или, возможно, у них нет времени. – Пожалуйста, что? – спрашивает он. Трудно изображать невинность с тремя пальцами в заднице твоего парня, но Кастиэль старается показать ее как можно более правдиво. – Трахни меня, мудак, – выпаливает Дин, – своим членом, пока у тебя не появились другие гениальные идеи. – Спасибо за разъяснение, – Кастиэль двигается к нему все ближе и ближе, пока головка его члена не касается дырочки. Он собирался подразнить Дина снова, но от желания теряет дар речи. Он снова толкается вперед – так тесно – пока его член не входит внутрь. На мгновение он закрывает глаза. Никакие фантазии не могли подготовить его к этому. Это не только горячо, гладко и тесно, но это сладко, так правильно, эмоционально, интимно. Когда он открывает глаза, Дин смотрит на него. Ни у одного из них не хватает дыхания, чтобы сказать хоть слово. Кастиэль двигает бедрами, и мир заново переворачивается. Черт, это так восхитительно, его член скользит, и стенки плотно обхватывают его. Он находит нужный ритм: долгий, медленный, размеренный. Даже лучше, чем это ощущается – если может быть что-то еще лучше – это то, как это выглядит. Дин лежит на спине, прикрыв веки, ресницы вздрагивают с каждым толчком, губы приоткрыты, руки сжимают простыню. Он очень тих, Кастиэль слышит только звук его дыхания сквозь свой ритм. Он начинает его снова, но двигается быстрее. Кастиэль хватает Дина за бедра, перемещая руки ниже по его ногам так, что теперь он может поднять их с кровати. Дин выпрямляет ноги, скрещивая лодыжки позади головы Кастиэля. Кастиэль использует новую позу, чтобы двигаться жестче. Дин выстанывает его имя, задыхаясь. Это такой же великолепный звук, как и вид Дина, разложенного под ним, вздрагивающего от каждого толчка, когда его руки едва держатся за простыни. Дин совершенен, прекрасен, и Кастиэль любит его. Бедра Кастиэля ноют, но они еще не закончили, пока нет. Руки по-прежнему сжимают ягодицы Дина, он подтягивает его к себе и трахает на всю длину. Дин испускает судорожный вздох, не говоря ни слова. Кастиэль поднимает руки, кладет их на ноги Дина, пока не достигает лодыжек, хватая их и разводя в стороны. Кастиэль прижимает бедра Дина к его груди, наклоняется вперед и влажно целует его. Это быстрый, небрежный поцелуй, его язык скользит по губам и зубам, не проникая внутрь. Ни один из них не может сфокусироваться на чем-то еще. Бедра Дина сводит от напряжения в этой позиции, все его тело дрожит от каждого толчка. Кастиэль ловит последнюю связную мысль, чтобы протянуть руку между их телами и схватить член Дина, весь истекающий смазкой. Хватает трех движений, чтобы Дин, задыхаясь, кончил ему в руку. Несколько секунд спустя, дрожащий и ошеломленный, Кастиэль изливается внутри Дина. Проходит некоторое время, прежде чем его мысли становятся достаточно ясными, чтобы он вышел из Дина, отодвинулся от него и лег рядом так, что тот снова может вытянуть ноги. Они лежат бок о бок на кровати, липкие, с трудом восстанавливая дыхание. В конце концов до Кастиэля доходит, что еще несколько часов назад они не разговаривали. – У нас все в порядке? Дин смеется. – Мы гораздо больше, чем в порядке. – Это было… – Да, – соглашается Дин, – это было. Они кое-как вытираются салфетками. Сейчас душ необходим, но Кастиэль так устал. Он счастлив сейчас, потный, грязный и усталый. Кастиэль кладет голову Дину на грудь, и тот проводит пальцами по его волосам. – Я хотел этого, – говорит Дин, словно Кастиэль этого не знает. Кастиэлю не помогает мягкий смех, который освобождает его. – Нет, я имею в виду, после того, как мы поссорились… – Ты думал, что мы больше не будем вместе, – догадывается Кастиэль. Он тоже так думал. Неудивительно, что Дин простил его сегодня, после того, как они провели целую неделю друг без друга, занимаясь своими вещами. Кастиэль думал о тех вещах, которые они никогда могли бы не сделать, или о том, чего они могли бы не сказать друг другу. Кастиэль открывает рот, но Дин его опережает. – Мы должны повторить это через какое-то время, – его пальцы выводят узоры на шее Кастиэля, спускаясь по спине, доходя до ягодиц, – может быть, наоборот. Кастиэль согласно мычит, он слишком устал для разговоров. Хочется провалиться в сон. Несколько минут проходят в тишине, но затем Дин снова говорит: – Сегодня в мастерской не читали мою историю. Я сказал Памеле, что заболел, и она переместила меня на следующую неделю. Кастиэль чувствует тянущую вину. – Прости, что пропустил занятие. – Нет, я не это имел в виду. Я имел в виду… У меня проект по истории, и я бы хотел, чтобы ты на него взглянул. Кастиэль поднимает голову и целует Дина в губы. – Да, – говорит он и роняет голову обратно Дину на грудь, – но в первую очередь – сон. Дин целует его в макушку. – Да. Кастиэль не испытывает никакого интереса к концерту в конце весеннего семестра, который состоится на главной лужайке. Он никогда не слышал о группе, которая будет играть, и его последние эссе не напишутся сами. Но, так или иначе, Дину удается уговорить его пойти вместе, несмотря на его протесты, что он не любит вечеринки («Это не вечеринка, это концерт»), что у него есть несделанная работа («Для этого есть завтра, Кас»), и, в конце концов, отчасти отчаянно, что Дину, возможно, не понравится эта группа («Серьезно, Кас? Это все твои аргументы?»). Солнце уже садится, наполняя воздух теплом, и все их друзья разваливаются где-то рядом в разной степени опьянения, и группа на самом деле играет очень хорошо. Кастиэль неохотно признает, что Дин был прав насчет концерта. Они стоят плечом к плечу в уютной тишине, наблюдая за выступлением, когда начинает играть знакомый рифф. – Led Zeppelin, – шепчет Кастиэль. Это «You Shook Me», которая стала самой любимой песней Кастиэля из всех их песен. Ему также нравятся избранные песни Дина, но взрывная, блюзовая гитара и ударные в этой песне всегда заставляют его топать ногами и мотать головой в такт. Или заниматься сексом, размышляет он. Если бы только проигрыватель в доме Бобби не стоял в таком открытом месте… – Ты узнал ее, – довольно говорит Дин. Кастиэль кивает. – Ты действительно слушаешь одну и ту же музыку все время. Дин корчит ему рожицу. – Не начинай. Ты вообще слушаешь оперу. – И много других вещей. – Тсс, слушай, – они стоят плечом к плечу на протяжении всей песни так близко, что Кастиэль чувствует каждое движение Дина. Когда в песне поется про снегопад, Кастиэль замечает Памелу Барнс и Миссури Мозли слева от него. Они протискиваются через толпу поближе к сцене. Миссури ему улыбается, и он кивает ей в ответ. Памела ему подмигивает, и Кастиэль понятия не имеет, как на это реагировать. Она смеется над выражением его лица, а затем они снова исчезают в толпе. Руби и Анна находят их, держа пластиковые стаканчики с пивом и широко улыбаясь. – Мы… достали ключ от здания искусств, – говорит Анна, – хотите пойти с нами на крышу? – А где Мэг? – спрашивает Кастиэль. Дин удивленно моргает, не понимая цели его вопроса. – О, вы ее еще не видели с той страшной девочкой? – спрашивает Анна. – Мне очень жаль, – говорит Дин, – но у Мэг отношения, и только ее подружка страшная? – Эбби, – говорит Руби, – вы, наверное, ее видели. Высокая, рыжеволосая, носит кожаную куртку и выглядит так, будто готова съесть тебя живьем? Офигительно красивая? – Анна берет Руби за локоть, но Руби усмехается: – У меня есть свой типаж, ясно? – В любом случае, – многозначительно говорит Анна, – пойдемте на крышу. – Оттуда действительно отличный вид, – говорит Руби, – и там будет слышно музыку. Становится очевидно, что в сложном мире отношений его сестры и Руби все прекрасно. Он решает воздержаться от дальнейшего расследования. Кастиэль смотрит на Дина, пожимающего плечами. Подходят Виктор и Джо, и тот спрашивает: – Что, Дин? Трусишь? Дин закатывает глаза, а Кастиэль в этот момент понимает, что на крышу они все же пойдут. – Ты снова нарываешься, Хенриксен. – Я знаю, что ты боишься не нарушения правил, так что, скорее всего, это из-за высоты. – Оставь его в покое, Виктор, – говорит Джо. – Ну, мы идем, с вами или без вас, – говорит Руби, – Бела и Чарли уже там. Кастиэль задерживается, когда их друзья уже уходят. – Мы не должны идти, если ты не хочешь. – На самом деле я не боюсь высоты, Кас. Просто Виктор так шутит, он же идиот. Кастиэль кивает, ничего не говоря. Музыка и шум толпы стихают, когда они уходят вглубь кампуса. Солнце уже село, и вокруг сгущаются сумерки. Город освещен светом уличных фонарей. Руби открывает дверь в здание искусств и подгоняет всех заходить внутрь. Они поднимаются по пяти лестничным пролетам как можно тише в жуткой темной пустоте здания. На верхнем этаже Анна держит дверь открытой, и они выходят на плоскую крышу, откуда открывается вид на лужайку, где находится освещенная сцена. На краю крыши есть небольшая стена и выступ, на котором иногда проводят мероприятия, но в другое время это просто плоская бетонная площадка. Бела и Чарли стоят в центре крыши, и Кастиэль подходит к ним. Чарли подсвечивает пробку, пока Бела открывает бутылку вина. Кастиэль смотрит, как Чарли отпивает прямо из горлышка и касается плеча Белы, не говоря ни слова. Та ставит вино на пол и поворачивается к Чарли. Она прижимается к ее губам, выходит что-то вроде поцелуя. Бела отрывается от нее и, качая головой, говорит: – Я все еще думаю, что этот запах и вкус ужасны. Чарли пожимает плечами. – Нельзя винить девушку за попытку. Она берет Белу за руку. – Вы двое… – Кастиэль делает паузу, понимая, что лучше бы он не спрашивал. Чарли не хотела рассказывать про платье и свидание несколько недель назад. – Тсс, – шипит Чарли, – ты ее напугаешь. – Я не кролик. Чарли улыбается. – Больше похожа на кошку, – она отпускает руку Белы. – Присси, прекрасная, но нужно постараться, чтобы она позволила хотя бы приблизиться к себе. Но даже тогда вы никогда не будете уверены, что она любит вас. За исключением тех случаев, когда она уже улеглась на вас сверху и мурлычет на своем языке. – И вооружена острыми зубами и когтями, – добавляет Бела. – Хорошо, хорошо, – говорит Чарли, – метафора, не более. Они предлагают ему травки и вина, но он от всего отказывается. Он хочет подняться на самый верх крыши, но Дина рядом уже нет. Кастиэль оборачивается и видит его у двери. Руби и Анна отходят на противоположную сторону, чтобы сесть на край и смотреть вниз, а Джо и Виктор по-прежнему разговаривают с Дином на лестничной клетке. Кастиэль машет Дину и идет к краю. Ночное небо ясное. Сцена и центральная лужайка видны внизу, освещенные длинными цепочками созвездий. Кастиэль склоняется над стеной, разглядывая толпу, думая о том, что Памела и Миссури где-то там. Дин хватает его за локоть. – Господи, Кас! Не наклоняйся так! Кастиэль оборачивается через плечо, и его взгляд падает на руку Дина на плече. – Я не боюсь высоты, – повторяет он. Дин отступает от стены и края крыши. – Заткнись, – говорит Дин, сжимая руку Кастиэля, – я пришел сюда ради тебя. Кастиэль тянется к его руке. – Мы можем спуститься вниз. Дин качает головой. – Нет, все в порядке. Ты же хочешь. Кастиэль притягивает его к себе и целует. Он слышит громкий свист Руби через всю крышу, но его сестра просит ее заткнуться. – За что? Кастиэль пожимает плечами. Он смотрит вниз на университетский городок под ними, как на обычную карту. Отсюда даже можно разглядеть крышу дома Белы и Чарли. В другом направлении дом Бобби, полностью скрытый деревьями. Кастиэль думает о том пути, что они прошли за год, какой лабиринт могли бы составить их тропы, сколько раз они бы обогнули кампус и город. При всей своей странности, пространство вокруг кажется очень маленьким, как будто они захвачены в ловушку на той сцене и ходят по ней кругами. – Миссури попросила меня остаться и помочь ей с ее работой этим летом, – говорит он Дину. – Потрясающе. Я буду здесь, работать в гараже. Кастиэль снова смотрит вниз, взгляд скользит по ухоженным корпусам Уоррена в Мольере, по фонарям, подражающим звездам. Что находится за пределами этой карты? – Мы можем куда-нибудь съездить. Я никогда нигде не был. – Конечно, но прежде, чем ты придумаешь что-нибудь еще, я научу тебя водить. – Хорошо, – говорит Кастиэль. Дин все еще демонстративно не смотрит с крыши, – я всегда хотел увидеть Скалистые горы. Или Гранд-Каньон. – Ты просто хочешь постоять на краю высокого места, придурок. Кастиэль ударяет его в плечо. – Это была шутка. – Смешно, Кас. Музыка долетает до крыши, другой гитарный блюзовый рифф сопровождается более душевными нотами. Голос не разобрать на таком расстоянии, но Кастиэль слышит слова «любовь и счастье…» и улыбается. Дин робко подходит к Кастиэлю сзади. Он обнимает его за талию, прижимая свои руки поверх его. Он кладет подбородок ему на плечо, и Кастиэль чувствует, как они слегка покачиваются в такт музыке. – Я думал, ты не танцуешь. – Ты это помнишь? Ты тогда был очень не в себе. – Это была незабываемая ночь, – Кастиэль улыбается сам себе, расслабляясь в объятиях Дина. Их щеки так близко, что они касаются друг друга. Кастиэль по-кошачьи трется о него щекой. Он все еще помнит, когда Дин впервые прикоснулся к нему – положил руку ему на плечо – он помнит, как она лежала там, как естественно это было. – Ну, тогда ты, возможно, помнишь, что я сказал, что не танцую, потому что для меня это должно что-то значить. Кастиэль помнит. Он облизывает губы. – И что это было? – Я думаю, ты, – Дин тихо смеется. – Танцы – это отличный повод прикоснуться к тебе на публике. – Ты все время прикасаешься ко мне на публике, – говорит Кастиэль. – Не порть момент, Кас, – Дин кладет руки ему на плечи и поворачивает так, что они сталкиваются друг с другом. Тогда Дин опускает руки ему на талию, а Кастиэль обнимает его за шею. Дин соединяет свои руки вместе, и они вдвоем покачиваются в такт с музыкой. Кастиэль смотрит на кампус, поднимает взгляд на звезды и потом смотрит на Дина. Вот он, подходящий момент. – Ты не должен это говорить, – тихо произносит Дин. – Конечно, я не должен. – Нет, я имею в виду, что ты уже сказал это, – говорит Дин, явно пытаясь объясниться с Кастиэлем, поэтому тот старается на него не смотреть. Он настроен скептически, и выглядит так же. – Может быть, не именно этими словами, но… парень говорит тебе, что он вытащит тебя из ада, если бы ты умер, это кое-что объясняет. – Это было несколько месяцев назад. – Дело в том, что некоторые вещи больше, чем слова, знаешь? – Я знаю, – говорит Кастиэль. Описание вещи никогда не сможет быть самой вещью, не так ли? Но карта достаточно большая, чтобы прекрасно передать каждую бесполезную деталь или слова, которые мы говорим. Слова не всегда выстраиваются ровно, как и потрепанные временем края табличек. Письмо не передает все. Никакой истории – вот и вся история. Отчасти что-то проглядывает между строк. Но даже несовершенный перевод лучше, чем ничего. Даже карта, на которой не видно каждого поворота дороги, все еще может направлять тебя. – Я все равно хочу это сказать. – Я не вижу никого, кто мог бы тебя остановить. Кастиэль закатывает глаза. – Предполагается, что у нас интимный момент. В ответ Дин закрывает глаза и подтягивает Кастиэля к себе так близко, что их лбы соприкасаются. – Я люблю тебя, чертов ворчун. Кастиэль улыбается, неожиданно широко и искренне. Он ничего не может с собой поделать. – Я тоже тебя люблю. – Пойдем домой.

Конец.