Das will ich nicht

Когда его нанимали в этот дом и предлагали двенадцать монет в месяц, Фейн думал, что такой удачи нигде больше не найти, и сразу же, без разговоров, согласился. Господин Брунер пусть и казался ему человеком крайне строгим, но также казался надёжным, и эти качества в какой-то мере пересекались. Узнав о том, что у Фейна дома помимо матери маленькая сестра, он предложил в качестве аванса ещё три серебряных им на ленты и уточнил, что авансы эти могут периодически повторяться, если, конечно, Фейн их заслужит. Уточнил так же, что отсутствие должного старания при случае скажется не на вознаграждении, а на его, Фейна, шкуре. Господин Брунер, как говорили, был старой закалки, и со слугами обращался порой, словно суровый отец с непоседливыми детьми. Значение этих слов Фейн не понял до конца даже тогда, когда второй в этом доме слуга, юноша на полгода его младше, Ноам, зашёл к господину в спальню и долго оттуда не выходил, а вышел с раскрасневшимся лицом и не сказал ни слова. Фейн сперва даже о грехе подумал, - из-под узорчатой ленты, которой он подвязывал воротник, у него выглядывал крестик, - но затем эти мысли отбросил, опираясь на то, что Брунер человек приличный, более того, джентльмен. А Ноам обыкновенный мальчишка, ошибающийся раз за разом. Мало ли, чем он там был занят. Быть может, господин просто отчитывал его за какие-то мелочи подальше от чужих глаз. Как именно в этом доме принято отчитывать слуг Фейн узнал уже через несколько дней – на этот раз дверь в господскую спальню осталась слегка приоткрыта, и он, подкравшись и заглянув в щёлку, так и остался у неё стоять, не в силах ни уйти, ни даже оторвать взгляда. Ноам, полностью обнажённый, лежал на постели, опираясь о её край животом, а Брунер, - приличный человек и джентльмен! – одну ладонь положив ему на поясницу, в другой держал щётку для волос и легкими хлопками её обратной стороны по чужой порядком порозовевшей коже примерялся, прежде чем ударить по-настоящему. По-настоящему? Фейну всё это едва ли казалось настоящим: чуть перекрутившиеся господские рукава, то, с каким звуком дерево щётки касалось обнажённых ягодиц слуги, то, как Ноам утыкался лицом в будто предоставленную ему специально для этого подушку, как обнимал её руками, как старательно молчал и как вздрагивал после «настоящих» ударов, как забывался, начинал вертеться, стараясь избежать очередного, а затем, будто опомнившись, снова замирал. Фейн прикрывал себе рот рукой, напряжёнными пальцами, словно силясь лишний раз не дышать, его глаза скользили по всей этой картине, он часто моргал, но прекращать смотреть, - подсматривать, - явно не собирался. Он и не знал, что его впечатлило так – что Ноам, горделивый и дерзкий юноша, огрызающийся на каждое слово, не стесняется вот так лежать без одежды перед таким человеком, как господин Брунер, или что последний желает этого, предпочитая такое наказание любому другому. Фейн сперва решил, что ни в коем случае не окажется на его, Ноама, месте, что и пальцем тронуть себя не позволит, нет, что не даст повода. А затем, когда господин отложил щётку и продолжил просто ладонью, вряд ли больнее, но точно чаще, а слуга заёрзал ещё сильнее, ему подумалось, что, возможно, в этом доме подобное неизбежно. Не может же он ни разу не совершить ошибки, ведь так? Это было бы странно, даже очень странно – не ошибаться. Быть может он уже где-то ошибся, перепутал несколько цифр в чеках, пропустил пылинку, оставил кляксу на каком-нибудь важном документе. Быть может, закончив, господин Брунер захочет его точно там же, на краю постели, видеть? У Фейна перехватывало дыхание в такт шлепкам, он ощущал, как у него зарделись щёки, и касался теперь их вместо того чтобы зажимать себе рот. Он стоял под дверью до тех пор, пока всё не прекратилось, пока Брунер не похлопал замешкавшегося юношу по пояснице, намекая, что можно уже вставать. Пока Ноам в другом конце комнаты натягивал штаны, господин, - о, в этом Фейн мог поклясться! - смотрел на него. На него, бледного, но с алыми щеками, с рыжеватой косой, распустившейся так, что большая часть волос просто спускалась на плечи, на него, остолбеневшего от страха, от изумления или от чего-то ещё. А затем Фейн бросился по коридору прочь, думая, что уже за это его можно, нет, нужно вот так же наказать. За это: за подглядывание, за побег, да хоть за растрёпанные волосы. Он заперся в кладовой и, всё так же подпирая дверь и зажимая себе рот, трогал себя, всеми силами пытаясь не просто видеть, но ещё и слышать всё то, что видел и слышал какие-то пару минут назад. О, уж если ангелы простят его за это, то пускай господин Брунер не прощает, пускай сделает с ним то, чего он заслуживает, нет, пускай сделает с ним то же самое, в точности, без единого отличия. И, быть может, пускай Ноам за этим смотрит. Так они будут, вроде как, в расчёте? Дело не в этом. Дело в том, что Фейну казалось, после этого он ошибётся ещё раз. А затем ещё раз закроется где-нибудь и так же согрешит.