Das will ich nicht

…Палаты инквизиции располагались в подвалах под некоторыми храмами в центральных городах, а именно… Юноша с волосами, как медь, и кожей, как фарфор, дожидался своей участи в застенках храмовых подземелий, скованный по запястьям и лодыжкам. Цепь кандалов на его руках перекинута была через крюк, свешенный с потолка, позванивала при каждом движении, негромко и глухо. Юноша был обнажён. Переступал босыми замёрзшими ногами по каменному полу. - Скажи… Прошу, скажи, что он станет делать со мной? - Обратился он к слуге, что, суетясь, готовил к приходу инквизитора инструменты – раскладывал по столу пугающего вида железки: шипы, щипцы и лезвия. И страшно ими грохотал. Тот, не оборачиваясь, пожал плечами. - Уж этого я не знаю. Но мне… - Кивнул на ведро, стоящее у стола - из него выглядывали прутья, связанные в пучки, - Мне он велел приготовить розги, так что, наверное, начнет с них. Уж сколько я листьев оборвал с веток! Все руки теперь болят. Слуга оглянулся и с усмешкой показал раскрасневшиеся ладони. Глаза у него были зелёные и бесстыжие, у ожидающего допроса юноши - в миг наполнились слезами. - Ты обвиняешься в колдовстве. - Так скажет ему, когда наконец явится, дознаватель, и в ответ на первое же возражение вынет пучок розог из ведра. …Во избежание всяческих инфекций инструменты инквизторских пыточных обрабатывались спиртом, для причинения допрашиваемому больших страданий – солью… - Прошу вас, я ни в чём не виноват! – У юноши полилось из перепуганных глаз. И, спустя мгновение, капли такие же солёные, как его слёзы, прилетели ему на щёки со стороны – это господин дознаватель взмахнул прутьями в воздухе пару раз, стряхивая с них лишнюю воду. Приблизился. - Так уж ни в чём? Погладил-пощекотал ими вместо удара по впалому животу, выманивая мелкую дрожь, целую россыпь мурашек и тихий, растерянный вздох. Сменились, как во сне сменяется сюжет, и обвинения. Теперь дознаватель говорил об ином грехе. И в доказательство приводил напряжение, возникшее у юноши между ног, когда он провёл прутьями вверх, почти до его лица, вниз, до бёдер. Даже когда вместо касания, лёгкого, дразнящего, чуть царапающего неровностями веток пришёлся – как раз-таки по бедру – удар, грех юноши не покинул. Напротив – значительно укрепился. Как и господин инквизитор укрепился в уверенности, что в чём-нибудь мальчишка да виновен. Вопросы сменялись один за другим. То он спрашивал о духах – не договаривался ли, мол, ты с ними ни о чём? - то об ангелах – молился ли им? как? когда? сколько? – то о других юношах, то о наказаниях, о том, как долго, по его мнению, сходили бы следы, высеки он его, как полагается, до крови, то о каких-то бумагах… Инквизитор тенью – хотя на тень он походил мало – слишком уж был осязаем, слишком знаком, - возникал то у него за спиной, чередуя удары с поглаживаниями, плечи с ягодицами, то спереди, стирая со скул слёзы, хватая за лицо, нажимая большим пальцем на губы словно в требовании их разомкнуть. Наконец, проведя в успокаивающем, обещающем если не прекращение, то перерыв, жесте по покрасневшей коже на чужом бедре, спросил: - Ты признаешься? Юноша и близко уже не понимал, в чём должен признаться, но, изведённый волнением, мукой и лаской – а уж как некоторые жесты дознавателя были на неё похожи! – кивнул. Инквизитор тогда к нему склонился – прошептать что-то в самые губы, задумчиво пропустил сквозь пальцы несколько прядей – чистая медь, - и… …Нередко случалось, что стены инквизиторских допросных становились самым настоящим оплотом греха. Не в силах устоять перед молодыми и соблазнительными обвинёнными, дознаватели под видом пыток преподносили вещи, удовлетворяющие на деле только их собственные желания и часто никак не влияющие на результат допроса… - Фейн! Тяжёлая папка, вдвое перевязанная лентами, с громким хлопком опустилась перед юношей на стол, а сам он - до того спал, опустив голову на сложенные руки, - тут же подскочил, непонимающе заозирался по сторонам, но ничего, кроме своего господина и разложенных кругом бумаг не обнаружил. - О, ангелы, я заснул?.. - Фейн тронул собственные волосы - коса, разумеется, в конец растрепалась, да так, что выбившихся из неё прядей оставалось куда больше, чем самой косы, - Простите. Брунер махнул рукой, мол, да что уж там, бывает, опустил вторую папку рядом с первой, а сам присел рядом со слугой, заглядывая в лежащие перед ним листки. Пригляделся, вскинул брови, изумлённый. Это ж крепкие нервы надо иметь, чтоб вот так преспокойно заснуть лицом на инквизиторских документах! Перед Фейном лежали записи с допросов, самой младшей из которых века с два, статьи, уже современные, о самых известных процессах и какие-то списки с цифрами. Брунер потянулся к ним рассмотреть. - Это… - Фейн жестом остановил его, - Их внутренняя документация. Сколько, чего было куплено, что вышло из строя, нанятые люди, выплаченные деньги, такое. Оно было всё вперемешку, я это отложил. Брунер кивнул – «Хорошо, правильно», - но вслух возмутился: - Надавали всего вперемешку! И почему в архивах не работают такие, как ты? - Потому что в архивах… - Фейн, заправив за ухо мешающую прядь, потянулся к одной из новых папок, ничуть, кажется, не смущённый тем, что только что за работой уснул, и готовый немедленно её продолжить, - Слишком мало платят. Часы, мерно тикающие на стене, показывали время позднее, но ещё не настолько, чтобы оставлять всё на завтра. Тем более, судя по тому, сколько господин принёс только что, на завтра и так останется, даже если они тут до ночи просидят вдвоём. Брунер потянул к себе другую папку, искоса поглядывая на своего слугу – в образе его не было ничего необычного, разве что, лёгкий румянец, но тот возникал у Фейна от малейшего переживания, так что его можно было и не считать, и заметил, дёргая за узлы на лентах, затянутые в архиве так, чтоб ну ни за что не развязали: - Я боялся напугать тебя этим заданием. Думал, скажешь, заставляю тебя читать ужасы, а ты на них вон, засыпаешь. Фейн мягко отнял у него это занятие, и его рукам узелки тут же поддались. - О, зато мне оно приснилось. – Признался он, после сна ещё малость расслабленный. Его обыкновенная скованность, видать, ещё просто сама не проснулась. Впрочем, за работой, среди документов, чернил и тетрадей Фейн всегда становился малость увереннее – и движения, и взгляд – заинтересованный, что бы ему ни подсунули разбирать, читать или переписывать, - и даже слова. Раз он намекнул господину, что почерк у него будет всё-таки получше, почти сразу, конечно же, принялся извиняться, но Брунера это повеселило. Брунеру он понравился и таким. - И кем ты был во сне? Щёки у Фейна порозовели выразительнее. - Кажется, ведьмой. - Ведьмой на допросе? - Брунер выгнул бровь. Ведьмой Фейн виделся ему в последнюю очередь. Разве что, ложно обвинённой… Ему кивнули со смущённой улыбкой. А улыбался юноша красиво, особенно когда вот так, коротко, между прочим, не отрывая взгляда от бумаг. Улыбка пропала быстро, глаза забегали по строчкам – кажется, Фейн нашёл что-то интересное. Брунеру, впрочем, сделалось интересно другое: - И кто тебя допрашивал? Юноша остановился на какой-то из строчек. Читать определённо перестал, но глаз не поднял. Вынудил себя произнести без лишних задержек: - Вы… Хотя с так зардевшимся лицом, право, мог и не отвечать – и без того делалось понятно. Брунер небрежно выхватил у него из-под взгляда листок, уставился в него сам. - Не знал, что прихожу к тебе в кошмарах. - Это не был кошмар! – Фейн вскинулся искренним протестом, не сразу понял, как это прозвучало, но как понял – бессильно спрятал лицо в ладони на пару мгновений. Не был кошмар. Ему снился допрос, и ему понравилось. Ангелы! Так и было, конечно, но не вслух же об этом… Брунера, однако, впечатляло слабо – что услышанное, что написанное на листке. - Вот как… - Он отложил его в сторону, к тем, что внимания не стоили, - Хочешь об этом поговорить? Фейн передёрнул бровями. Не «да» и не «нет» - «не знаю». - Фейн, - Брунер вздохнул, устало, так, словно собирался повторить уже сто раз повторенное, - Если ты хочешь о чём-то поговорить, о чём угодно, ты всегда можешь ко мне прийти. С любыми мыслями. Взгляни на Ноама - он вообще ничего не стесняется, к сожалению. У обоих губы дрогнули в улыбке. На этой неделе Ноам донимал их своими делами сердечными, не стесняясь никаких подробностей – у него, что называется, горело – благо, на этот раз только сердце, - и он беззастенчиво искал помощи и совета у каждого, кто подворачивался на пути. Фейн в такие моменты даже завидовал ему – большую часть времени Ноам был весел, как шут, беспечен, как канатоходец, и прям, как шпага. Иногда хотелось так же. Хотя бы просто уметь. - Во сне… - Фейн, словно ища в ней подсказки, придвинул к себе следующую бумажку, - Помимо прочего, вы поцеловали меня. Вот. Это всё. - Поцеловал… На допросе. – Констатировал Брунер и, вовремя поймав себя на просочившейся в голос острой насмешке, ликвидировал её без остатка. Вспомнил: перед ним не Ноам, который на шутку – если поймёт её, если вообще услышит, - как не ответит, так скорчит рожу. Перед ним Фейн – остекленевшие, чуть что, глаза и дрожащие ресницы. Вон, уже. - И как ты чувствовал себя… Помимо прочего? Юноша повёл плечами, ссутулился. - Хорошо. Наверное... Простите. – И взялся за перо. Успел переписать несколько строчек прежде, чем господин снова окликнул его. - Фейн? – Брунер аккуратно придержал его за запястье, останавливая, но пера не отнял, - Ты целовался когда-нибудь? - Однажды. Дыхание их было, пусть и не как во сне, но всё равно очень близко. То, что принадлежало Фейну – без конца прерывалось, точно на кисти его – не чужие пальцы, сухим, тёплым прикосновением, а ледяной обруч кандалов. Перо он зачем-то отложил сам. Никак, предвидел последовавшее: - Поцеловать тебя сейчас? И, помедлив – лишь убеждаясь, что всё услышал верно, - кивнул. Развернулся к столу боком. Брунер бегло, едва ощутимо, в какой-то дежурной ласке погладил его по щеке, подхватил под скулу, направляя, и губы их соприкоснулись, ласково, мягко и ненадолго – всего пара движений, бережных, незамысловатых, и они отстранились оба. Каждый – назад. Лицо Фейна сделалось краснее ленточки у него под воротником. Та блестела мягким атласом, губы его, чуть влажные, тоже блестели. - И как ты чувствуешь себя теперь? – вопрос доктора, не иначе. И взгляд такой же. Фейн прислушался к себе и, куда увереннее, чем когда говорил обо сне: - Хорошо. А… А почему вы спросили, уже ли я… Когда-то?.. - Не считал себя в праве забирать твой первый поцелуй. С оставленного пера капнули чернила, растеклись по только что написанному кляксой. - О… - Выдохнул Фейн то ли с пониманием, то ли с сожалением, стянул бесполезно болтающийся на кончике косы шнурок, уронил господину под руки, - Но я вам солгал. И, не уточняя, в чём именно и единожды ли за разговор, со всем рвением вернулся к бумагам. …Двадцатое сентября, **** года. Дознавателя Б. застали в допросной, целующим обвинённого в губы, но прерывать не осмелились…