Das will ich nicht

- Уж вы, господин Брунер, примите меры. - Выдохнула миссис М., преклонных лет соседка, когда претензии её, вместе с дыханием, исчерпались, и поднялась на ноги, не намереваясь более ни секунды находиться в вынужденных гостях. Лицу миссис М. покрыться бы от столь пламенной и длинной речи румянцем, покраснеть бы от гнева, но она оставалась бледна, как собственный кружевной передник. Не преувеличивала, стало быть, утверждая, что ситуация эта, если только ещё раз повторится, непременно сведёт её в могилу. Ситуация или, как выражалась сама миссис М. «немыслимое безобразие» заключалось в том, что один из слуг Брунера, Ноам - «подлый, гнусный, низкодушный мальчишка» - вот уже месяц как обхаживал её дочь, подстерегал у крыльца и по дороге, носил ей полевые цветы и дурил голову, чтобы, получив желаемое прямо в небольшой рощице недалеко за поля, заявить очарованной им девушке - прямо там, прямо сразу! - что, «если вдруг что», он - не при делах. Дочь миссис М. вернулась домой в слезах, а Ноам выждал время и, узнав, что никакого «вдруг» не произошло, вновь, как ни в чём не бывало, появился у неё на пороге. Господин Брунер слушал со всем смирением, убеждал, что не знал ничего, что видел, конечно, как Ноам ухлёстывает то за одной, то за другой хорошенькой соседкой, но и представить не мог, чтобы ухаживания эти, встречи у крыльца, прогулки по полям и цветы, в этих же полях собранные, обернулись так. Провожая миссис М. до дверей, он обещал, что со всем разберётся, что Ноам не приблизится к её дочери впредь на пушечный выстрел, что если всё-таки «вдруг» - они могут рассчитывать на его, Брунера, участие, что раз уж мальчишка вытворил это у него под носом - он, как любой джентльмен, без колебаний возьмёт всю ответственность за последствия на себя. Миссис М., выслушав всё это, едва ли смягчилась в лице. Заверила, что последствия исключены, но если только подобное повторится - она вынуждена будет обратиться к жандармам с известного содержания заявлением, и Брунер тогда лишится своего слуги - и доброй части светлой репутации, - худшим из возможных образов. Фейн, наблюдавший эту сцену с ведущей на второй этаж лестницы - он даже не знал, чьей выдержке больше изумляться - своего господина или этой женщины, - юркнул за первую попавшуюся дверь, как только за гостьей закрылась входная. Как Брунер будет «принимать меры», он услышит позже, и не помешают этому даже несколько разделяющих комнаты стен. Ноам - спесивая бестолочь, - будет спорить. Спорить! Доказывать, что всё было вовсе не так, как миссис М. сказала, что не был он уж настолько неправ, что девушка эта - сама не подарок. Брунер - это Фейн видел ещё с лестницы, - сдерживал в себе настоящий шторм, но, когда нахальство юноши достигло предела в коротком «Вам-то что!?», ухватил его за кудрявые волосы и заявил, что Ноам может катиться на все четыре стороны. Вся наглость тогда улетучилась мигом. Ноам принялся оправдываться, извиняться, но его быстро прервали, сообщив, что покаяние принимается лишь в одной, хорошо ему знакомой форме. Ноам согласился. Фейн - быстро пожалел, что оказался в это время в доме. То, что доносилось из их с Ноамом комнаты, мало походило на обычное для этого дома воспитание. Во-первых потому, что Брунер, вопреки обыкновению своему, не молчал. Удары, на звук хлёсткие - наверное, ремень? - сопровождались такими нотациями, что Фейну самому становилось стыдно, хотя он за всю жизнь ни то что не обидел девушки - он и близко к ним не подходил. С сестрой своей всегда был так ласков, так любил её, и ему дурно становилось от одной мысли, что кто-то может с ней, как Ноам… Ноам - это во-вторых, - всегда во время наказаний упрямо молчаливый - стиснет зубы и не издаст ни звука, что с ним ни делай, - теперь сорвался сперва на стоны, весьма скоро - на отчётливые вскрики, затем - замолчал, после - снова вскрики. Фейна передёргивало от каждого звука. Он, не находя себе места в хозяйском кабинете, не имея и шанса сосредоточиться на оставленных ему бумагах, судорожно перебирал в голове, куда можно было бы уйти. Уйти было… Можно. Спуститься на кухню, на крыльцо, да хоть просто на улицу, откуда всего этого точно не будет слышно, но ведь чтобы спуститься - нужно сперва выйти в коридор, пройти мимо, оказаться близко-близко, а Фейну казалось - он этого не переживёт. Брунер порол Ноама так долго и так жестоко, что Фейн и не знал, что хуже - оказаться сейчас рядом, увидеть своими глазами, или продолжать только слушать, воображая, как скверно будет ему самому рядом с Ноамом, после такого унижения жутко злым, все следующие дни. Вдруг всё затихло. Кто-то вышел в коридор. Фейн вжался в кресло, молясь, чтобы до самого завтра о нём никто не вспомнил - кто бы там ни вышел, пусть пройдёт мимо, и тогда он просидит тут, с бумагами, всю ночь, опасаясь возвращаться в спальню. Молитва его услышана не была, потому как из коридора его окликнули голосом Брунера и велели прийти. Фейн и пришёл. На подгибающихся ногах, бледный заранее. И ожидания его оправдались - увиденное впечатляло в худшем из смыслов. Ноам - одежда, где надо, спущена и задрана, - лежал на собственной кровати, с собственной же подушкой под бёдрами, с раскрасневшимся лицом, с мокрыми от слёз простыней и щеками. На Фейна он глаз не поднял, но тот хорошо представлял, какой там сейчас взгляд - ошалелый, мало что видящий. Ноам не поднимался. Стало быть, так ему приказали. И Фейн отказывался предполагать, зачем. Брунер хотел продолжить?.. Фейну казалось, там некуда продолжать - всё расписано синяками, от багрового до фиолетового. Он присмотрелся: ремень был вынут из брюк самого Ноама, и, о, похоже, Брунер бил с пряжкой. Оглядев Фейна, точно в поиске, Брунер кивнул на его ленту - юноша всегда подвязывал ворот рубашки алой или лиловой, сегодня была вторая, - и протянул руку: - Не одолжишь? Дождавшись, пока Фейн, не задавая вопросов, исполнит, развяжет бант и стянет её с шеи, он нашептал ему на ухо какой-то приказ - видимо, что-то принести, ведь слуга пулей вылетел за дверь, - а сам двинулся к Ноаму, потребовал у него, вскинувшегося, протянуть запястья и привязал их этой лентой к столбику изголовья кровати. Ноама потряхивало от страха, но вопросов и он, гордый, не задавал, только смотрел волком и шмыгал носом. Ленточка эта на его руках вид имела вульгарный и абсолютно дурацкий - это заметили оба. Ноам поморщился. Брунер усмехнулся, пояснил: - Уж прости, ничего подходящего я тут более не вижу. Связал бы твоим ремнём, но, боюсь, тогда останутся следы. Ты всегда работаешь с закатанными рукавами, и у соседей могли бы возникнуть вопросы. Миссис М., конечно, требовала наказать тебя по всей строгости, но мы же не будем посвящать её в подробности, верно? Старушке это не нужно. Брунер потрепал его, дрогнувшего губами в неясной эмоции, по растрёпанным волосам. Ноам поёрзал по подушке. С руками-то чёрт с ними, а вот то, что штанов он теперь ни перед кем из соседских девушек не снимет недели две-три - это точно. Впрочем, сказали ведь - могли связать и ремнем, а значит, бить больше не будут. Или будут, лишь сменят инструмент? Фейн ведь за чем-то пошёл… Ноаму, при всём его ослином упрямстве казалось, он больше не выдержит. Но, когда Фейн вернулся, он снова не поднял головы, изображая крайнюю степень безразличия к происходящему. Безразличие не продлилось долго, ведь в комнате в один короткий миг ярко и терпко, так, что защекотало в носу, запахло… Имбирём. Ноам оглянулся проверить - и правда, Фейн принёс то, что они с наступлением осени добавляли в чай, в муку и в горячее вино. - На Востоке… - начал Брунер тоном, не сулящим ничего хорошего, - Я там однажды бывал... До сих пор практикуется одно наказание. Раньше оно применялось к наложникам в гаремах. А сейчас... - Он, подцепив один из очищенных корешков имбиря, направился к Ноаму, - К излишне распутным слугам. Ну-ка… Присев рядом, похлопал юношу по бёдрам, вынуждая расслабиться и приподнять их. Ноам дёрнулся - каждое прикосновение сейчас доставляло немалую боль, - но подчинился. Не столько из покорности, сколько из непонимания, что с ним собираются делать, из нежелания перед Фейном ломать комедии - всё равно ведь уже договорились: он терпит до конца или проваливает к чёрту. Однако, когда Брунер уверенно развёл ему ягодицы, коротким, врачебным жестом скользнул между ними пальцами, Ноам дёрнулся снова: - Что вы… Его усмирили болезненным шлепком, и спустя пару мгновений он понял, что. Внутри оказался… Определённо не палец, ведь руки Брунер убрал и сам поднялся. А ещё внутри запекло, да так выразительно, так остро, что Ноам в панике заёрзал по постели. - Не бойся, это совершенно безвредно. - Сообщили ему прохладным тоном, - Никаких ожогов, никаких… Последствий. Жжение будет усиливаться, затем - наоборот, и утихнет где-то… Через полчаса. Брунер отцепил от своей жилетки часы на цепочке и швырнул перед Ноамом на простыни. - Я вернусь, и мы поговорим. Фейна, увиденным сконфуженного, но не решавшегося и шагу ступить без позволения, взяли за плечи и вывели в коридор. Он обернулся на ходу: Ноам в бессильном мучении дрожал плечами, дёргал ленту, лишь сильнее затягивая на ней узел, и вскоре, сдавшись, спрятал пылающее лицо в изгибе локтя. Дверь в комнату закрылась, оставляя его наедине с ощущениями, часами и пониманием, почему связать господин решил лентой - от разгорающегося внутри пламени так и хотелось, раня запястья, рваться из пут. Фейн не поднимал глаз - так шёл, куда вели. А вели в кабинет. Закрыли и его дверь. Брунер бегло оправил его не стянутый лентой воротник - оказалось, так видно ямку между ключиц, цепочку крестика. - Не делай такое лицо, это ведь, в самом деле, не казнь. Раньше так наказывали наложников. Любимых. За всякие мелочи. А некоторые… Он пристально оглядел его лицо, кажущееся сейчас фарфоровым - глаза тёмные, с крупным, как у кукол, бездонным зрачком, с совершенно белой кожей и пунцовыми щеками. Тронул скулу тыльной стороной ладони, проверяя, горячая ли. Горячая. У Фейна затрепетали ресницы, но сам он - не двинулся. - Некоторые умудрялись получать от этого удовольствие. - Зачем вы мне это говорите? - Прошелестел юноша, - Вы меня смущаете. - Не имел такой цели. - Брунер отстранился, - Лишь хочу, чтобы ты понимал - это не причуда и не жестокость, это урок, который он запомнит надолго. Поплачет, помечется по простыням, потом пообижается, конечно. Но сомневаюсь, что в сторону новой избранницы он позволит себе такие слова. За всё приходится расплачиваться. За чужие слёзы в том числе, очень часто - своими. - Этому вас тоже на Востоке научили? - Вылетело необдуманно и резковато, но Брунер, кажется, и не заметил. Отозвался с усмешкой: - На войне. - И, когда Фейн, одной этой ёмкой фразой пристыженный, опустил взгляд, мягко взял его за подбородок, вынуждая поднять обратно, - Ответственность, Фейн. Вздумав играть с чьими-то чувствами ради собственного удовольствия, надо быть готовым нести ответственность за последствия - от беременности до разбитого сердца. Или, считаешь, не так? - Так, господин. - Губы у юноши тоже были по-кукольному красные, до малинового. - Тогда что с лицом? Всё равно жаль его? - Брунер прищурился, словно что-то припоминая, о чём-то догадываясь, - Или тоже хочешь попробовать? У нас, если что, полчаса, имбирь ещё остался… Фейн ахнул возмущённо: - Господин! И отшатнулся. С него на это только посмеялись: - Извини. Не удержался. Но, если вдруг что, ты знаешь, у кого попросить. Из кабинета Фейн выскочил в полном смятении. Быть может, со стороны это и прозвучало, как правильный, удачный ответ на чужое ехидство, но он… Он ведь был абсолютно серьёзен, когда сквозь стыд и покинувшее его дыхание ответил: «Как-нибудь в следующий раз.»