снова покидает пары - прогуливать школу жизни

Мирон заявился к парням только на следующее утро, до пар, так посоветовал доктор, сообщил, что тем необходимо прийти в себя. А ещё сообщил про ноги Рудбоя и слепоту Андрея. Фёдоров промаялся полночи, так толком и не поспав: к определенным своим ученикам он привязывался, как к родным детям, и с этими было именно так. И ехал Мирон, собираясь со всей строгостью отчитать обоих, но строгость эта разбилась на пороге Ваниной палаты, когда врач сообщил, что Рудбой если и встанет на ноги, то нескоро и не сразу, а по поводу зрения Андрея вообще не дал никаких утешительных прогнозов. А окончательно вся строгость сгорела уже внутри палаты Рудбоя. Ваня лежал, бездумно запрокинув голову и перебирая в руках одеяло, но повернулся, услышал хлопок двери и даже попытался улыбнуться, но губы дрогнули, а улыбка не вышла. — Здравствуйте, Мирон Янович. — Привет, Вань, — тихо отозвался Фёдоров, присаживаясь около него. — Я знаю, что произошло. И хочу дать тебе понять, что ты не один. Я ни тебя, ни Андрея не брошу. Мы поставим тебя на ноги. — Спасибо вам большое, — устало кивнул Ваня. — Я все ещё не верю в это все. Я такой идиот. — Но у моей помощи будет цена, — продолжил Мирон. — Расскажи мне все с самого начала. Что случилось? Ваня вдруг помрачнел, на его лице сменились пять различных эмоций от паники до апатии. Мирон вытерпел тяжёлое молчание, ничего не сказав, и Ваня вдруг заговорил: — Я стритрейсер. Точнее, уже, наверное, был стритрейсером, ног-то нет. Это получилось случайно, полтора года назад. Я был разочарован в отце, в друзьях, не уверен в том, что делал, и совершенно неясно представлял своё будущее. Мне казалось, что все рассыпалось, и что я все потерял. Я, когда уходил из дома, поссорился с отцом, он сказал, что сына для него больше не существует, и своё слово он сдержал. И в итоге я оказался в новом городе, без родных, без денег, на руках только машина и фотоаппарат. И тогда меня позвали на гонку, просто чувак, с которым мы в пробке разболтались. Я поехал из-за выигрыша, вожу… водил я хорошо, мне отец машину ещё в шестнадцать лет подарил, на вырост, разрешал на пустой парковке на нашей даче гонять, так что я много чего умел. В общем, в тот день я не выиграл, но мне так понравилось ощущение скорости… меня словно от всех моих проблем отпустило на время заезда. Я продолжил кататься, сначала из-за денег, у меня тогда вообще толком работы фотографом не было, а потом не смог остановиться, подсел. А тут мы сильно поссорились с Андреем, избегали друг друга, но в конце концов столкнулись у нас в комнате, когда я вещи пришёл забирать. Сцепились, я не сдержался, наговорил ему много лишнего, и он ушел. Я ушёл следом, сел в машину. Я был очень зол тогда. И решил просто прокатиться. А потом… дорога скользкая была, а у меня резина старая. И скорость была высокая, я только успел сбросить, сколько смог. Не справился с управлением. Знаете, я всегда знал, что это все опасно, но мне казалось, что со мной такого никогда не случится. Ваня замолчал. А Мирон тихо спросил: — Скажи честно, ты собирался его убить? До Рудбоя доходило с трудом, сначала он вообще не понял, о чем Мирон говорит, а как понял — широко распахнул глаза, захлебнувшись воздухом от немого шока. — Я даже не знал, где он! — выпалил Ваня, еле дыша. — Я в последний момент машину выводил подальше от человека на остановке, я в таком ужасе был! Я не хотел убивать Андрея, как вы вообще могли такое подумать?! — Вань, спокойнее, я просто предположил, — мягко бросил Фёдоров, накрывая его ладонь своей рукой. — Я тебе верю, не переживай. Рудбой вздрогнул, весь сжался, а после закрыл лицо руками. — Вань. Не плачь, пожалуйста. Я сделаю все, чтобы вернуть тебе ноги, документы вам с Андреем на «академ» я уже подготовил… — Какой «академ»? — мгновенно поднял ошарашенные красные глаза Рудбой. — Вань, ты как из коляски снимать собираешься? А учиться? У нас универ под колясочников не оборудован, — тяжело осведомился Фёдоров. — К тому же как остальные отнесутся к тому, что к тебе придётся иначе относиться педагогам, снижать требования. — Мирон Янович, мне нельзя в «академ», умоляю! На время «академа» я должен буду их общаги съехать, домой я вернуться не могу, денег у меня нет, ещё непонятно, как работать будет получаться… Я буду учиться, не надо будет никаких послаблений, я приспособлюсь, ребята помогут, — горячо затараторил Евстигнеев. — Вань, хочешь, я найду, куда тебя поселить, заплачу… — Ни в коем случае, Мирон Янович! Я и так перед вами в неоплатном долгу, не заставляйте меня влезать в ещё большие, пожалуйста! — Ладно, — сдался Мирон. — Я выдам распоряжение, чтобы вы с Андреем сдавали сессию с теми, кто идёт на зимнюю пересдачу. Что-то мне подсказывает, что Андрей тоже откажется уходить в «академ»… Рудбой облегченно выдохнул и повесил голову.

***

— Как давно ты употребляешь? — тяжело выдал Мирон. — Рассказывай все, сначала и до конца. Смотреть на то, как Андрей смотрит своими разными глазами мимо Фёдорова, мечется взглядом, пытаясь точно определить источник звука, было невыносимо. — Полтора года назад все началось. Сначала просто покуривал траву, потом… Первая сессия мне давалась тяжело. Ещё и постоянно приходилось мотаться в Краснодар, помогать бабушке, она уже болела… Я чуть ли не загибался от усталости. На парах буквально глаза слипались, бабушкины доктора постоянно поднимали с новостями посреди ночи… я не выдерживал. Начал нюхать. Скорости. Сначала по необходимости, а потом без них уже не вывозил. Если Ваня говорил горячо, запинался, то Андрей сообщал все сухо, словно констатировал общеизвестные факты. Смотрел мимо Мирона потерянным взглядом слепых глаз и делал длинные паузы. — Врач говорил, что зрение ты потерял от других веществ. — Мы с Евстигнеевым поссорились. Я сильно заболел потом, два дня лежал, ну, вас предупреждали о моем отсутствии, вы знаете. А потом мы в комнате с Рудбоем столкнулись. Я ему очень много лишнего наговорил, не выдержал, а после ушёл. Мирон для себя подметил, что они впервые не сваливали вину друг на друга. — Мне плохо было. Хотелось отвлечься. И я попросил барыгу подогнать что-то подходящее. Он сказал, что есть новая штука и продал мне эти таблетки. Сначала хорошо было, потом я уснул в автобусе, а когда проснулся на конечной, зрение плыло. Я подумал, что со сна и волнения, ну и от веществ всякое бывает. Пошёл, куда глаза глядят. А становилось только хуже. И в итоге я на остановке сел и отрубился. А потом очнулся тут. — Андрей, ты понимаешь, что наркотики тебя добьют? Они молчали минуты три. Как вдруг Пиро, выглядевший холодно и сосредоточенно, рявкнул: — Да я, блять, чуть не умер!!! Я не вижу нихуя, даже с постели встать не могу, не убившись об что-нибудь!!! Я, сука, себя ненавижу!!! Конечно, я не начну больше употреблять, я же даже номер ебанного барыги в телефоне найти не смогу!!! Фёдоров мягко водрузил ладонь Андрею на плечо. Тот мелко затрясся, сжимаясь в комок и подтягивая ноги к груди. — Простите пожалуйста, Мирон Янович… — Не переживай. Я тебе помогу, постараюсь помочь вернуть зрение. Ты же тоже в «академ» не согласишься выходить? — Ваня тоже не согласился? — горько усмехнулся Пиро. — Да. Я подумал, что и ты откажешься. — Откажусь, конечно. Я в Краснодаре один не выживу. Я же вообще ничего не вижу… — Так, Андрей, давай успокаивайся, — задергался Фёдоров, чувствуя в дрожащем плече занимающуюся истерику. — Напортачили вы оба, но мы все обязательно решим, соберись давай, не расклеивайся, от нервов только хуже будет. Андрея просто непросто прорвало. Ване с его вечной злостью было легче, чем Пиро с его вечной клоунадой. Рудбой-то показывал то, что чувствовал, а сценарист уже года два усиленно ебальник держал. Фёдоров прижал мальчика к груди, сам судорожно вздыхая. Его от подобных случаев выворачивало каждый раз, особенно таких талантливых, как эти двое, было невыносимо жалко. — Блять, лучше бы Евстигнеев въебался тогда в меня на двухста, — засипел сквозь плач Пиро. — Пиздец, я так больше не могу… — Тише, Андрюш, я сейчас врача позову, тебе успокоительное дадут…