The Long and Windy Road

Иногда прошлое возвращается. Резким переходом из света, отбрасываемого одиноким фонарем в конце Уинди-роуд, в непроглядную тьму - один шаг, и ты уже стоишь, окружённый густыми тенями, каждая из которых шепчет твоё имя. Вот почему я уехал. Перелетел за океан, куда не дотянутся их слабые, но цепкие руки. Первое время я просыпался в отчаянии, забывая дышать, чувствовал их миражные прикосновения на своём взмокшем от пота теле и горящем лице. Видел их лица, вытаявшие из мрака выпуклыми жуткими масками - те, кого любил я, те, кто любил меня, в моём измученном сознании превращались в чудовищ. Впрочем, мы все ими были. Тогда, двадцать лет назад. Чудовищами. *** Нора позвонила мне десятого октября, а двенадцатого я уже летел через Атлантику в чреве гигантского “боинга”. Меня трясло, едва я положил трубку, меня потряхивало, когда я загрузился в самолёт после хорошей дозы виски, но когда я ступил на ирландскую землю, шок внезапно сменился ледяным спокойствием. Подумать только - я дома. Мысль об этом вызвала во мне смутное отвращение. Я вышел из Дублинского аэропорта, поймал такси и, с лёгкостью вернув в речь акцент, от которого так и не смог избавиться окончательно, сказал: “Болстаун”. Теперь, когда самообладание вернулось ко мне, я смог восстановить мозаику прошлого, разыскав в пыли забвения потерянные кирпичики. Чердак моей памяти - авгиевы конюшни, двери которых настолько прогнили, что никакого ключа не нужно. Я откинулся на спинку сидения, прикрыл глаза и вошёл в них, сбрасывая шелуху прожитых лет, - шестнадцатилетним. Тара О’Мейни. Первая красавица с Уинди. Девушка с волосами цвета ржаного поля на закате и улыбкой, которая сражала наповал. От неё сходили с ума все парни района, но выбрала она - меня. Я помню, как мы сидели на крыльце полуразрушенного дома, который мы называли “Крепость” - в конце Уинди-роуд, там, где тупик заканчивался старой городской стеной, оплетённой хилым вьюнком. Она прижалась к моему плечу, я обнимал её за талию. На ней был бледно-розовый свитер и короткие джинсовые шорты, волосы распущены и перехвачены лёгким шарфиком вокруг головы. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь ажурную кладку умирающего дома и ложились на её колени застенчивыми зайчиками. Я курил. Тара сделала пару тяжек из моей сигареты и посмотрела на меня снизу вверх. Я тут же понял, что она хочет сказать что-то очень важное, и начал было лихорадочно подсчитывать дни. Тара внимательно смотрела в моё лицо, потом губы её дрогнули: - Дженсен, - проговорила она. - Я хочу уехать. - Совсем? - глупо спросил я. - Совсем, - ответила она. - Дай мне закурить, пожалуйста. Я приподнялся и достал из кармана джинсов смятую пачку. Выбил сигарету, прикурил и отдал ей. Тара затянулась, выпустила в серое меркнущее небо тонкую струйку и слегка отстранилась. А потом свободной рукой закатала рукав до локтя, и я увидел синяки. У меня помутилось в глазах. - Я его убью. Ей-богу, Тара, я его убью нахуй. Она покачала головой. - Не поможет. Я всё придумала. У меня есть немного денег, скопила на завтраках. Хватит на паром до Ливерпуля. Там он меня не найдёт ни за что, - она улыбнулась, снова прижалась ко мне. - Ты со мной? - Конечно, - сказал я. - Я с тобой. В тот момент мне было плевать, что скажет моя семья - хотя в любом случае я не собирался говорить никому. Мать проклянёт меня, вечно бухой папаша, наверное, только порадуется, жалко было только Нору, Джейни и Джареда, но с ними я что-нибудь придумаю. Тару я любил больше жизни. Я не знал, как дышать без неё. Мне было всего шестнадцать, и уже тогда я был уверен, что это навсегда. Она бежала от ебанутого мистера О’Мейни, от забитой матери, от капризной младшей сестры - от семьи, провонявшей алкоголем, капустой и безнадёгой, а я оставлял позади своё святое семейство, погрязшее в бедности; по сути, ничего плохого они мне не сделали, но свобода, поманившая призрачным пальцем, оказалась соблазнительнее домашней неволи. По ту сторону меня ждала Тара. Она сказала, что в Ливерпуле мы обязательно найдём работу. Большой город, масса возможностей. Мы умны, молоды, здоровы и вполне способны прокормить себя. У меня была заначка в размере пары сотен фунтов, на первое время должно хватить. Мы сидели, смеялись, расписывали друг другу радужные перспективы нашей свободы, и, казалось, что целая вечность прошла с того момента, как она сказала: уедем. Мы условились, что никому ничего не скажем. Я смотаюсь в порт Дублина, куплю билет на паром, и в следующую субботу мы сбежим. Тара убедила меня, что сможет собрать вещи и спрятать их так, чтобы не нашёл отец. Я ненавидел мистера О’Мейни. Если бы не наше спонтанное решение, я не уверен, что не грохнул бы его в ближайшей подворотне и не окончил свои дни в дублинской тюряге. Теперь всё это не имело значения. Неделя - и мы будем свободны. Скрепив наш тайный заговор поцелуем и обнявшись, мы распрощались. Тара направилась по Уинди к своему дому, который прятался в переулке наискосок от Крепости. Я посидел ещё немного, покурил, глядя, как на сумеречное небо натягивается плотный полог низких облаков, и подумал, что я буду скучать. Не по матери. Не по - упаси боже - отцу. И даже не по Норе и Джейни. По нему. Джареду. *** Такси затормозило так резко, что я проснулся. Точнее, вытряхнулся из плотного кокона воспоминаний, но бабочки из меня не вышло - едва я увидел за окном мутные, уходящие за крутой поворот дома Уинди-роуд. Такие старые, пошарпанные, потрёпанные безжалостным временем, они выглядели надгробиями моей памяти на кладбище, где навечно упокоились мои шестнадцать. Шэрон Данн - номер десять. Семейство О’Мара - двенадцатый. Ребята Мёрфи - пятнадцатый. Дом польских эмигрантов Падалеки - шестнадцатый. И дом номер двадцать - О’Мейни, где жила моя Тара. Я расплатился с таксистом, вышел и остановился перед анфиладой домов, уползающей в густой туман, в котором в самом конце Уинди-роуд пряталась наша Крепость. Теперь я знал, что её не снесли. Нора позвонила мне, когда я вернулся из редакции - выжатый, как тряпка. Я не сразу узнал её голос, искажённый помехами; она тараторила так, что я едва разобрал, что она говорит. Сначала я подумал, что папаша, наконец-то, откинул копыта. Потом решил, что неладно с матерью. Или с Джейни. Или Джаред натворил дел, великовозрастный придурок. Но Нора не плакала - она возбуждённо и испуганно верещала в трубку, словно не было этих двадцати лет, повисших между нами тонкой, призрачной паутиной. - Дженс! Дженсен, ты как? У нас все хорошо, но ужас что творится. Мальчишки Мёрфи играли в Крепости, рыли какой-то подкоп и наткнулись на труп! - Здравствуй, Нора, - перебил её я. - Рад тебя слышать. - Ой, Дженс, и я. Ма передаёт тебе привет. И Джейни, наверное, тоже, но она обещалась только к вечеру приехать с Мэри и Мэгги. Джаред тебе не звонил? - Нет, - сказал я. - Ты опередила всех. - Так вот, труп. Дженс, ты даже не представляешь, чей… - Не уверен, что… - Киллиан говорит, что это Тара О’Мейни. У меня вышибло воздух из лёгких - разом, будто боксёр-тяжеловес со всей дури врезал мне под дых. Я сел на пол в прихожей и бездумно уставился в серую стену. Лицо Тары в обрамлении пышных рыжих волос вытаяло из мрака - она улыбалась мне с надеждой и робкой радостью. Такой я видел её в последний раз. - Ты же вроде знал её, Дженс? Вы даже как бы встречались? Вот я и подумала, что надо позвонить, сказать. Мне очень жаль, Дженс, правда. В ту субботу мы условились встретиться на первом этаже Крепости ровно в полночь. Я допоздна проторчал в типографии, потом метнулся домой, поел, обменялся сварливыми любезностями с поддатым папашей и отправился в спальню, где уже безмятежно дрых Джаред. Со второго яруса кровати свешивалась его безвольная рука, по подушке разметались тёмные длинные волосы. Он похрапывал, и я едва удержался, чтобы не положить палец в его приоткрытый рот. Ладно. Долгие проводы - лишние слёзы. Вытянув из-под кровати заранее собранный рюкзак, я бесшумно поднял раму и скользнул наружу, в темноту августовской ночи. В два прыжка достигнув Крепости, я прокрался внутрь и огляделся. Тары не было. На часах только что стукнуло полночь. Через полчаса я забеспокоился. Ещё через четверть часа впал в панику. Собрав в кулак всю свою храбрость, я сбегал к номеру двадцать, но окна его были темны, а внутри было тихо. Я вернулся в Крепость, покурил, чтобы успокоиться, и зачем-то поднялся наверх. Тары там тоже не было, но на полу, прямо посреди развороченного паркета, белел обрывок бумаги. Я до сих пор помню каждое слово. Тара писала, что хочет уехать. Что оставляет этот дом без сожалений. Что не хочет иметь ничего общего ни с одним из тех, кто живёт в этом грёбаном городе. Что завтра она будет свободна, а все остальные пусть возятся в своём дерьме. Я читал и не верил своим глазам, не верил мучительно рвущемуся сердцу: она не могла меня бросить. Не могла - вот так. Конец письма был оборван. Я без труда додумал, что в нём было. По-моему, я заплакал. Давясь злыми слезами, шарахнул кулаком по ободранной штукатурке, пнул венский стул без одной ноги, заметался по захламлённой, воняющей мочой и кошками гостиной. Я не верил. Я не хотел верить, что она вот так, запросто, написав лишь пару издевательских строк, бросила меня. И моя уверенность только окрепла, когда несколько дней спустя дети, игравшие в Крепости, обнаружили в жерле разрушенного камина запылённый чемоданчик. На его крышке с обратной стороны аккуратным почерком было выведено: Тара О’Мейни. Полиция объявила её в розыск. Наша доблестная красномордая гарда палец о палец не ударила, чтобы хотя бы допросить соседей. Все решили, что Тара оставила свой чемоданчик для отвода глаз, а сама рванула с только с заначкой, зашитой в изнанку свитера. Когда я заявил, что надо бы поговорить с папашей О’Мейни, на меня посмотрели, как на идиота. По моей версии, которую всё равно никто не желал слушать, Тара принесла чемоданчик заранее и спрятала его в камине, чтобы потом уйти из дома налегке. Но что-то случилось. Кто-то узнал о том, что она собирается сбежать, и убил её. На эту роль лучше всего подходил папаша О’Мейни. Из моих родных никто не был в курсе наших планов, в этом я был уверен. Тара чем-то выдала себя. А записку… записку написал кто-то другой, скопировав её аккуратный почерк. С этой мыслью я жил двадцать грёбаных лет. И вот сейчас, стоя перед чередой мрачных домов, уходивших в туман, я почувствовал тот самый запах, который уловил тогда, стоя посреди разрушенной гостиной: сквозь вонь мочи, дерьма, сырой штукатурки и крысиного помёта пробивался смутный аромат её духов - нежных, как белые лилии в палисаднике Мёрфи. Как будто бы она была там - за минуту до моего прихода. Но смерть опередила меня.