The Long and Windy Road

В дом Джареда я пробрался, поковырявшись в замке согнутой скрепкой, которую свистнул у Мэри, пока она, захлебываясь, проклинала меня и мою семью. Прошёл вглубь, зажигая по пути свет. Я не боялся, что меня застукают. Если честно, я ни черта больше не боялся, потому что это потеряло всякий смысл. В комнате Джареда с аккуратно застеленной холостяцкой койкой и низким комодом с тремя выдвижными ящиками я на мгновение замер. А потом принялся за обыск, методично перетряхивая сложенные стопками трусы и футболки, роясь в джемперах и носках, вдыхая запах чистого белья и еле уловимый терпкий аромат его одеколона. То, что я искал, Джареду не нужно было прятать далеко - вряд ли он чуял опасность и считал, что к нему завалятся с ревизией. Поэтому под стопкой линялых маек в дальнем углу среднего ящика я нашёл именно то, что мне было нужно. В коробке лежали две вещи. Фотография, на которой были запечатлены все мы тогдашние: я, Джаред, Тара, Мэри и наши сёстры. И кусок записки, который начинался ровно там, где оборвались её слова: “Завтра я буду далеко отсюда, а вы все катитесь к чёрту”. “Вы все, кроме Дженсена, потому что мы уезжаем вместе, и никакая сила на свете не может нас разлучить. Я люблю его и всегда буду любить, и мы будем счастливы так, как вам и не снилось. Тара О’Мейни”. Сжав в кулаке этот клочок, пожелтевший от времени, я опустился на край кровати и заплакал. И когда в комнату вошёл Джаред, я даже не поднял взгляд - обессиленный, уничтоженный, раздавленный вновь обретённым горем. Он присел рядом со мной и мягко забрал из моей руки смятый клочок бумаги - жуткое свидетельство его любви ко мне. Он пытался задержать меня в своей жизни хотя бы так - в виде нескольких фраз с моим именем. Я всё равно ускользнул от него - от всех нас - но частичка меня осталась в его руках, впечаталась в память неровными, размытыми буквами. - Она пришла раньше меня, - прошептал я, глядя перед собой. - Она пришла раньше тебя, - эхом отозвался Джаред. - А раньше вас всех там оказался я. Я закрыл глаза и почувствовал запах сырости, влажной штукатурки и мышиного помёта. Услышал звук осторожных шагов по щебёнке и битому стеклу. Сидящая на ступеньке рыжеволосая девушка подняла голову и настороженно уставилась в глаза вошедшего. У её ног стоял маленький потрёпанный чемоданчик. Она спросила: ну что ты там хотел мне сказать, что вытащил из дома раньше времени. Он ответил: ты сама знаешь, что. Она сказала: я не виновата в том, что у тебя такие заскоки. Дженсен выбрал меня, а не вонючую жизнь в этой дыре. Он отозвался: я знал, что ты так поступишь. У меня нет выбора. Она сказала: у тебя нет выбора, а у него он есть. Он сказал: ошибаешься. Джаред всегда был крепче и выше меня, что уж говорить о Таре. Она не успела ничего понять, когда сильный удар камнем сбил её с ног и лишил сознания. А дальше хлипкие стены Крепости помогли закончить дело и спрятать Тару от нас всех на долгие годы. Если бы не мальчишки Мёрфи, она бы исчезла навсегда. И я пожалел, действительно пожалел, что всё так вышло. - Как ты жил с этим, Джаред? - спросил я, повернув к нему голову. Его лицо, искажённое слабым светом электрической лампочки, казалось безумным и спокойным одновременно, словно посмертная маска сумасшедшего. - Как ты, блядь, жил с этим все эти годы? Почему ты не шагнул с крыши Крепости, когда твой план провалился и я всё равно сбежал? Он пожал плечами. - Наверное, я просто свыкся с этим. - Неужели… мать твою, неужели ты не жалеешь? Не испытываешь угрызений совести или чувства вины, или что там ещё? Он покачал головой. - Когда-то испытывал. Боялся. Ждал, что легавые копнут чуть глубже, и всё вскроется. Потом, когда ты уехал, я начал мечтать об этом. Но всё равно боялся признаться. А потом просто смирился. Я не серийный убийца, Дженсен, я не маньяк, у меня никогда - ни до, ни после - не было тяги лишать людей жизни. - Скажи, что ты хотел её просто припугнуть. Чтобы она отказалась от этой идеи. Скажи, что всё вышло случайно… - Я сгрёб Джареда за воротник, тряхнул, и он мотнулся в моих руках, как тряпочная кукла. Но в глазах его я увидел правду, которая не зависела от того, что он скажет. Я опустил руки. Джаред молчал. А потом полез в карман, достал из него сотовый и вложил в мою безжизненную ладонь. - Три девятки, - сказал он тихо, так тихо, что я едва разобрал его слова. - Они будут здесь через пять минут. Когда я встал и вышел из комнаты, Джаред всё ещё сидел на кровати и смотрел мне вслед. Мне показалось, что он сказал еле слышно “я люблю тебя”, но, скорее всего, это был плод моего воображения. Может быть, потому что я ждал этого. И он - тоже. Я вышел на крыльцо, сжимая в руке маленький тёплый телефон, и почувствовал, как моих волос коснулась прохладная рука. Пошёл снег, который медленно заметал две цепочки наших следов, ведущих к дому. Я подумал о Крепости, которая хранила безмолвную тень моей бывшей возлюбленной в стенах полуразрушенной кладовой. Подумал о ма, которая терпеливо стояла у плиты и сносила все пьяные выходки папаши. Подумал о сёстрах, разлетевшихся из родительского дома и вряд ли жаждущих вернуться. О папаше, который вопреки всем нашим смутным надеждам не собирался сдаваться, а готов был и дальше коптить небо и портить жизнь ма. О Джареде, чья любовь ко мне оказалась сильнее любых моральных норм. И о том, какими чудовищами мы, сами того не ведая и не желая, стали друг для друга. ЭПИЛОГ Прошло три года, и всё это время я ничего не слышал о Джареде. Увязший в джунглях большого города, запутавшийся в хаосе неоновых вывесок, ревущих автомобилей, первых встречных и редких друзей, я думал о нём каждый божий день. Я думал о нём, занимаясь сексом со случайно подцепленной в клубе обдолбанной девицей. Я думал о нём, в помрачении ума оказавшись в гей-клубе в районе Адской кухни и с любопытством, смешанным с малой толикой возбуждения, разглядывая блестящие полуобнажённые тела, вьющиеся вокруг меня. Я пытался влезть в его шкуру и посмотреть на себя мужскими глазами. И в каждом взгляде, обращённом на себя в полумраке клуба, я читал восхищение и желание. И если бы среди тех, кто прикасался ко мне в игривом танце, пока я пробирался к выходу через плотную толпу, был кто-то, хотя бы слегка похожий на Джареда, я бы остался. Но мне не повезло. Или повезло. Я не знаю. Я позвонил ему лишь однажды, напившись почти до беспамятства в предрождественскую ночь. Никто не взял трубку. Я подумал, что он, наверное, отправился к родителям - есть пудинг и пить горячий грог, а потом тащить папашу в ванную, чтобы тот хоть немного протрезвел. На Уинди-роуд, шестнадцать я звонить не стал. Я до сих пор не знаю, правильно ли поступил тогда, оставив его телефон на крыльце и сбежав в аэропорт в чём был, не прощаясь ни с кем. Я отключил свой мобильник и не включал его три дня. Нью-Йорк встретил меня привычной суетой и равнодушием большого города к мелким человеческим слабостям, что играло мне только на руку. Придя в себя и отоспавшись после адского джет-лага, я написал Норе и попросил передать ма, что со мной всё хорошо и меня просто срочно вызвали на работу. Вряд ли она мне поверила, но прислала вежливый ответ, в котором сквозила обида: “Хорошо, Дженс, целуем тебя. Приезжай ещё”. Мы оба знали, что этого никогда не будет. И вот вчера, когда я вернулся из бара под утро, после полбутылки крепкого ирландского виски и пары кружек пива, Джаред написал мне. “Привет, Дженс. Очень жаль, что ни у тебя, ни у меня не хватило духу покончить со всем этим. Я действительно сожалею о том, что сделал, и прошу у тебя прощения, хотя знаю, что такое простить нельзя. Если бы я был чуть сильнее, я бы не стал просить тебя тогда сдать меня. Но я чертовски слаб, и ещё я люблю тебя. И пока я на свободе, я держусь только за это чувство. И только оно не даёт мне уйти насовсем. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Джей.” Он ни о чём не жалел, на самом-то деле. И единственное, чем я мог наказать его пожизненно, было моё молчание - нерушимое и вечное, как обет, данный перед всесильным неведомым богом. Я стёр это чёртово письмо и поклялся, что больше никогда не позвоню, не напишу и, упаси боже, не вернусь в проклятый Болстаун - город, где гибельное предчувствие жило в каждом кирпичике домов, каждом изгибе улицы. В каждом его взгляде и каждой скупой улыбке. В размытом облике девушки с рыжими волосами и угловатой фигуре подростка, обезумевшего от любви и отчаяния. Я так и не сумел возненавидеть его, но мог хотя бы попытаться забыть. Но почему-то мне хочется верить, что он где-то там, далеко за океаном, всё ещё любит меня.